Загрузка...



13. УДОВОЛЬСТВИЕ — ЗЕРНО БЛАЖЕНСТВА

4 февраля 1987.


Возлюбленный Мастер,


Тогда вышел вперед отшельник, который бывал в городе раз в году, и просил: «Скажи нам об Удовольствии».

И ответил он: «Удовольствие — это песнь свободы, но не свобода.

Это цвет ваших желаний, но не их плод.

Это глубина, взывающая к высоте,

Но не глубь и не высь.

Это пленница в клетке, расправляющая крылья,

Но не бесконечное пространство.

Да, воистину, удовольствие — это песнь свободы.

Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца, но я бы не хотел, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении.

Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия, а их судят и укоряют.

Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут. Ибо они найдут не одно лишь удовольствие;

Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.

Разве не слыхали вы о человеке, что искал в земле коренья, а нашел сокровище?»


Халиль Джебран поставил каждый вопрос в его надлежащем контексте. Это не вопрос, приходящий из ниоткуда, это вопрос, представляющий вопрошающего. И он приложил все усилия, чтобы дать ответ вопрошающему, отвечая на его вопрос. Это две разные вещи.

Философский подход к жизни отвечает только на вопрос; не имеет значения, кто задает его, сам вопрос важен философу. Но для мистика вопрос есть лишь начало полного разоблачения вопрошающего; здесь подлинный ответ нацелен не на вопрос, а на вопрошающего. Вопрос имеет свои корни в сердце того, кто спросил, и если вы не ответите ему, вы не ответили.

Халиль Джебран очень внимателен к этому — когда он отвечает на вопрос, он не может забывать о вопрошающем. Вопрос поверхностен; настоящая проблема — глубоко в сердце у того, кто спросил.

Тогда вышел вперед отшельник, который бывал в городе раз в году, и просил: «Скажи нам об Удовольствии».

Разве не выглядит очень странным, что спросить об удовольствии должен отшельник? Это кажется таким, но на самом деле отшельник отверг удовольствие и измучен своим собственным отказом. Он не в силах забыть, что, возможно, те, кто живет жизнью удовольствия, правы, и, быть может, отвергая жизнь и ее удовольствия, он просто заблуждается.

Чувство это — не просто поверхностная мысль; оно глубоко в самом его существе, ведь с той поры, как он отверг удовольствие, он потерял всякий интерес к жизни, даже желание дышать. Даже просыпаться утром… — для чего? После того как он отверг, он умер некоей разновидностью смерти, он уже не живое существо. Хоть он и дышит, ест, ходит, разговаривает, я говорю вам: у него только посмертная жизнь. Он как призрак умершего давным-давно. В миг, когда он отвергал существование, он отверг также и жизнь; он совершил духовное самоубийство!

Но все религии учили не чему иному, как духовному самоубийству. Все они антижизненны, а если вы против жизни, то, естественно, единственный путь для вас — продолжать подавление своих естественных желаний, стремлений.

Отшельник, которого испокон веков восхваляли как святого, священного, — не что иное, как подавленная душа, не позволившая себе жить, не позволившая себе плясать, любить. Он подобен дереву, которое отвергло свою листву, которое отвергло свои цветы и свои плоды, — сухое и лишенное соков стоит оно — просто увядшая память.

Все это делалось из-за мирских интересов: лишь бы оставаться в живых — но не жить; лишь бы выжить — но не в вашей полноте, на минимуме, а не на максимуме. Они превратили каждое человеческое существо в речушку под летним зноем. Они не дают вам стать полноводными от дождя, ощутить вкус чего-то расширяющегося, распускающегося, отблеск мечты будущей встречи с океаном. Летом речка усохла, стала мелководной и изломанной.

Отшельник мертв в самом центре своего существа. Его тело продолжает жить, но он не знает, что такое жизнь, потому что удовольствие — единственный язык, который жизнь понимает. Хоть удовольствие и не завершение, это лишь начало, но вам не достичь конца, если вы упустили начало. Отшельнику необходимо ваше сочувствие, а не ваше поклонение. Ваше поклонение — вот причина свершения самоубийства многими людьми, потому что вы поклонялись тем, кто отвергает удовольствие. Вы поддерживаете их эго и разрушаете их души. Вы соучастники в великом преступлении: они совершают самоубийство, но и вы тоже убиваете их, своим поклонением.

Этот вопрос, — Скажи нам об Удовольствии, — исходящий от отшельника, спросившего Альмустафу, крайне важен. Требуется смелость даже задать такой вопрос — относительно ваших так называемых мудрецов и святых.

Наверное, это было лет двадцать пять назад, когда мне довелось выступать на конференции. Как раз передо мной джайнистский монах, Чандан Муни, очень почитаемый своей общиной и религией, открывал конференцию. Он говорил о великом блаженстве, великой радости отказа от жизни, отказа от мирских, светских удовольствий. Я сидел рядом с ним, наблюдая за ним, но не заметил никакого признака, что он знает, о чем говорит. Он казался сухим и мертвым, его утверждения были построениями из писаний, будто заученные попугаем.

Это была не поэзия — спонтанная, текущая, как ручей с гор, молодая, свежая, поющая, танцующая к океану.

Выступая после него, я сказал: «Человек, который говорил только что, попросту лицемер, — а сидел он рядом со мной — он не знает ничего об экстазе, ничего о блаженстве, потому что человек, который отверг удовольствие, — отверг первый шаг, ведущий к финальному шагу в блаженство. Невозможно достичь блаженства, если вы против удовольствия и против жизни».

Он был в шоке… Ведь люди не высказывают то, что они чувствуют, люди высказывают лишь то, что ценят другие люди. Я чувствовал вибрации Чандана Муни — было замечательное утро, дул прохладный ветерок, а он потел. Но он был искренним человеком. Он не стал опровергать меня — напротив, днем я принял посыльного, который сказал: «Чандан Муни хочет встретиться с вами; он очень извиняется, что сам не может прийти, так как его свита не допустит этого».

Я сказал: «Проблемы нет. Я не заключенный, мои крылья не подрезаны. Я не связан никакой свитой — я смогу прийти».

Посыльный сказал: «Сначала позвольте мне пойти и все подготовить, чтобы вы могли встретиться наедине».

Я сказал: «В чем проблема? — пусть будут и другие». Но он сказал: «Вы не знаете, с самого утра Чандан Муни плачет. Ему семьдесят лет, а он стал монахом, когда ему было всего двенадцать. Его отец стал монахом, мать умерла — куда было деваться ребенку? Самым подходящим для него было стать монахом, как и его отец; так он и стал монахом. Он никогда не знал, что такое жизнь, он никогда не играл с детьми, он никогда не знал ничего, что можно назвать удовольствием».

Поэтому я сказал: «Ладно, идите вперед и подготовьтесь — я приду». И все же толпа собралась. С самого утра они подозревали, что с Чанданом Муни что-то произошло — он не разговаривал, а его глаза были полны слез. Ему пришлось умолять толпу: «Пожалуйста, оставьте нас двоих наедине!»

Он запер двери и сказал мне: «Было тяжело слышать ваши слова, они были как стрелы, летящие прямо в мое сердце; но все, что вы сказали, верно. Я не настолько смел, как подобает, вот почему я не хочу, чтобы это еще кто-нибудь услышал — я не узнал жизнь. Я не узнал ничего. Я учился только по писаниям — они пусты. И вот — в семидесятилетнем возрасте — что вы посоветуете мне делать?»

Я ответил: «Думаю, первым делом будет открыть двери: пусть люди войдут. Чего вам бояться? — вам нечего терять. Вы никогда не жили, вы умерли в двенадцатилетнем возрасте, и теперь — мертвому человеку — терять нечего… А они пусть послушают. Они поклонялись вам, и ваше эго осуществлялось через их поклонение; поэтому вам и удавалось жить этой мученической жизнью, этим ужасным кошмаром, который религии прозвали святостью, — но это просто патология».

Он долго не решался, но все же набрался смелости и открыл двери. И когда люди услыхали, что он ничего не знает, то вместо того, чтобы хвалить его за честность и искренность, все они принялись осуждать его: «Ты обманывал нас!» — и вышвырнули его из своего храма.

Истина, похоже, не имеет дома, а в распоряжении лицемерия все поклонение, весь почет.

Этот отшельник напоминает мне Чандана Муни. Я не знаю, что случилось с ним дальше, но что бы ни случилось, это, наверное, было лучше, чем прежде. По крайней мере, он пожертвовал своим почетом ради искренности, ради правдивости, а это большой шаг.

Отшельник просит: Скажи нам об Удовольствии… Слово «удовольствие» лишено всякого смысла для отшельника, он слыхал о нем только осуждение. Может, он и сам осуждал его, хоть и никогда не пробовал.

Замечательную историю мне хочется рассказать вам. Однажды в раю, в одном из ресторанов «Зорба Будда» сидели и болтали Гаутама Будда, Конфуций и Лао-цзы. Прекрасная обнаженная женщина — этот ресторан был не чей-нибудь, а мой, и не на территории полицейского комиссара Пуны — подошла с большим кувшином и спросила их: «Не хотите ли отведать сока жизни?»

А Будда сразу закрыл глаза. Он произнес: «Постыдись! Ты хочешь унизить нас. С огромным усилием и аскетизмом мы кое-как добрались сюда, а ты принесла сок жизни. Убирайся!»

Он высказал все это с закрытыми глазами.

Но Конфуций держал свои глаза полуоткрытыми-полузакрытыми. Это и есть вся его философия: золотая середина — ни этот экстремум, ни тот экстремум. Он сказал: «Мне хочется попробовать немного, потому что, не попробовав это, я не могу ничего сказать об этом». Она налила в чашу немного сока жизни. Конфуций отхлебнул, вернул ей чашу и сказал: «Он очень горек».

Лао-цзы сказал: «Давай мне весь кувшин».

Женщина спросила: «Весь кувшин? Ты собираешься пить из кувшина?» Он ответил: «Это и есть мой подход к жизни: если вы не испили чего-либо в его полноте, вы не можете ничего сказать об этом. Оно может быть горьким вначале, оно может быть сладким в конце — кто знает?»

Прежде чем женщина смогла сказать что-нибудь, он взял кувшин и выпил на одном дыхании весь сок жизни. Он сказал: «Конфуций, ты ошибаешься. Все требует определенной тренировки вкуса. Он казался горьким, потому что был незнаком тебе; он казался горьким, потому что ты уже был предубежден против него. Весь твой разговор о золотой середине — пустая философия. Я же могу сказать, что чем больше я пил его, тем слаще он становился. Сначала он был всего лишь приятным, в конце он стал экстатичным».

Будда не мог вынести этой хвалы жизни. Он просто встал и ушел из ресторана «Зорба Будда». Лао-цзы сказал: «Что случилось с тем парнем? — он сидел с закрытыми глазами. Во-первых, не надо было закрывать глаза, женщина так прекрасна. Если бы было что-то уродливое и вы закрыли свои глаза — это понятно; но закрывать глаза пред столь прекрасной женщиной показывает вашу невосприимчивость, показывает унижение, осуждение, показывает некий глубоко укорененный страх. Возможно, тот парень очень подавлен и боится, как бы не всплыла его подавленность».

И Конфуций оказался не готовым выслушать Лао-цзы, ведь тот зашел слишком далеко от золотой середины; поэтому и он ушел. А Лао-цзы начал плясать. Я слыхал, он до сих пор пляшет…

Жизнь должна быть прожита, прежде чем вы решите что-нибудь насчет нее — за или против. Прожившие ее в ее интенсивности и полноте, никогда не были против нее. Те, кто были против, — люди, никогда не жившие интенсивно, никогда не допускавшие полноты; они держались закрыто и в стороне, а это и есть то, чему учили религии, — то, как они разрушали человечество.

Альмустафа ответил: Удовольствие — это песнь свободы…

Эти утверждения очень важны:

Удовольствие — это песнь свободы,

Но не свобода.

Удовольствие — это только песня, побочный продукт; когда вы знаете свободу, песня возникает в вас. Но это не синонимы. Песня может остаться тишиной… она вторична.

Вы чувствуете удовольствие только тогда, когда переживаете мгновение свободы — свободы от забот, свободы от тревог, свободы от дел, свободы от зависти, свободы от всего. В такое мгновение абсолютной свободы песня возникает в вас, и эта песня есть удовольствие. Свобода — это мать, а песня

— лишь один из детей; у матери есть много других детей. Так что это не синонимы. Свобода приносит много цветов, удовольствие — только один из этих цветов. И свобода приносит много сокровищ — это только одно из тех сокровищ.

Это цвет ваших желаний, но не их плод.

Цветы прекрасны. Вы можете наслаждаться ими, ценить их, но они не могут питать вас, они не могут стать вашей кровью, вашими костями, вашим мозгом. Вот что он подразумевает — Это цвет ваших желаний, но не их плод.

Поэтому не останавливайтесь на удовольствии — впереди намного большее. Наслаждайтесь цветами, собирайте цветы, делайте из цветов венок, но помните — есть и плоды. А плод вашей зрелости — это не удовольствие; плод — это блаженство.

Удовольствие только начало — дерево готово. Цветы — это песня, возвещающая, что дерево беременно и скоро будут плоды. Не теряйтесь в удовольствиях, но и не бегите от них. Наслаждайтесь ими, но помните — жизнь намного больше чем удовольствие.

Жизнь не кончается удовольствием, она только начинается с ним; плод — блаженство. Но и удовольствие дает вам некоторый вкус того, что будет впереди. Оно дает вам мечту, стремление к большему; это обещание: «Подожди, плоды придут. Не закрывай своих глаз на цветы, иначе тебе никогда не найти плодов».

Это и есть то, что я втолковывал вам снова и снова, разными путями. Мои слова, может быть, и другие, но моя песня о том же. Может, я и вхожу в храм через другие двери, но это тот же храм.

Зорба только цветок, Будда — плод. Пока у вас нет обоих, вы не завершены, что-то упущено; остается пробел в вашем сердце, темный угол в вашей душе. Если Будда и Зорба не танцуют вместе в вашем существе, — цветок и плод, начало и конец, — вы не узнаете подлинного смысла существования.

Смысл существования не ищите с помощью вашего интеллекта, его нужно пережить в жизни.

Это глубина, взывающая к высоте…

Удовольствие — это глубина, взывающая к высоте. Помните всегда, что каждая глубина всегда завершается высотой — только рядом с залитыми солнцем горными вершинами есть глубокие долины. Удовольствие в долинах, но если вы узнали удовольствие, оно будет создавать, возбуждать в вашем существе стремление к далеким солнечным пикам. Если же столько дают глубины, вы должны исследовать высоты.

Удовольствие — это огромное искушение достигать высот. Это неудовлетворенность: если темнота может давать так много, может приносить так много, что же высота?

Это глубина, взывающая к высоте,

Но не глубь и не высь.

Само удовольствие больше похоже на равнину. Поскольку существуют высокие горные пики, то в сравнении с горной высотой оно кажется глубиной, но в действительности это равнина.

Бывают глубины и бывают высоты. Если вы опускаетесь в глубины, вы попадете в болезненное существование, в муку. Под удовольствием есть страдание. Над удовольствием есть блаженство, экстаз.

К сожалению, миллионы очень хороших людей отвергли удовольствие и упали в темную, бездонную яму страдания, нищеты, аскетизма; но они продолжают утешаться — их писания продолжают говорить им, что чем больше они будут страдать, тем больше приобретут по окончании жизни. Никто не объяснит им: «Не ждите рая в конце жизни, не идите против удовольствия — следуйте удовольствию во всей полноте, и оно постепенно начнет вести вас вверх, к высотам».

Прямо здесь вы можете быть в аду, но можете быть и на небесах; все это зависит от вас — куда вы пойдете. Не идите против удовольствия; пусть удовольствие будет вашей стрелой, летящей к звездам. Это пленница в клетке, расправляющая крылья… В довольстве птица в клетке растит крылья, но она все же в клетке; теперь у нее есть крылья, но небо для нее недостижимо. Можно сказать так: «Удовольствие — это плененное в клетке блаженство».

Блаженство — это удовольствие, на крыльях взлетевшее высоко в небо. Когда удовольствие становится свободным от всех тюрем, оно проходит трансмутацию, трансформацию. В нем есть зерно, и кто-то просто должен напомнить об этом: «Ты содержишь огромный потенциал». Оно имеет крылья, но не осознает своих крыльев.

Быть с мастером не значит изучать что-то.

Быть с мастером значит заражаться чем-то.

Видя мастера на крыльях, в воздухе, внезапно вы осознаете: «Я тоже получил такие же крылья». Мастер становится воспоминанием. Это не учение, которое мастер передает, это воспоминание, которое он вызывает.

Это пленница в клетке, расправляющая крылья,

Но не ограниченное пространство.

Таким образом, те, кто знают удовольствие, знакомятся со своими крыльями; теперь им предстоит найти свой путь наружу из клетки. А клетка — ваша собственная, домашнего производства. Это ваша зависть, которую вы продолжаете кормить; это ваш дух конкуренции, которому вы продолжаете отдавать энергию; это ваше собственное эго, которое вы не отбросили, а продолжаете носить, каким бы тяжким бременем оно ни было. Клетка не чья-то еще; поэтому отбросить ее очень легко.

Это произошло с одним суфийским мистиком, Аль-Хилладж Мансуром. Я очень сильно люблю этого человека. Было много мистиков, и будет много мистиков, но я не думаю, что будет кто-нибудь еще той же пробы, что и Аль-Хилладж Мансур. Он был редкостью во всех смыслах. Например, кто-то спросил его: «Как быть свободным? Ты все говоришь и говоришь о свободе — но как быть свободным?»

Он сказал: «Это самое простое, смотри». Они сидели в мечети с колоннами, вроде этих. Аль-Хилладж приблизился к колонне, обхватил колонну обеими руками и завопил: «На помощь! Как мне освободиться от этой колонны?»

Человек сказал: «Не безумствуй, ты сам уцепился за колонну — никто ничего не делает, и колонна ничего не делает. Что за вздор ты несешь?»

Он произнес: «Я просто отвечаю тебе. Ты спрашивал меня, как быть свободным, а ты когда-нибудь спрашивал кого-либо об искусстве не быть свободным? Это тебе известно совершенно прекрасно! Ты продолжаешь создавать новые цепи, новую зависимость… это твое собственное действие. Прекрати это! И хорошо, что это твое собственное действие, потому что ты можешь прекратить его без чьего бы то ни было разрешения».

Аль-Хилладж по-прежнему держал колонну. Человек сказал: «Теперь я, по крайней мере, понял смысл, но пожалуйста, оставь колонну — собирается толпа. Все знают, что ты безумец, но я чувствую смущение, находясь рядом с тобой!»

Тот сказал: «Только когда ты действительно поймешь, я оставлю колонну; а иначе я умру с этой колонной».

Он сказал: «Боже мой, задать тебе вопрос — это значит накликать беду».

А толпа принялась бранить того человека, спрашивая: «Зачем ты беспокоишь Аль-Хилладжа? Что за вопрос ты задал?»

Тот сказал: «Это странно, я задавал простой вопрос — как быть свободным? Но вместо того, чтобы ответить, он подошел к колонне, обхватил ее и стал звать на помощь. Поэтому вы все и собрались».

А Аль-Хилладж по-прежнему звал: «Помогите! Как мне освободиться?»

Наконец человек сказал: «Прости меня, я буду стараться; но не делай из меня слишком большое посмешище, оставь колонну!»

Тот спросил: «Как ты думаешь — я держу колонну, или колонна держит меня?»

Человек сказал: «Мансур, хоть ты и стал великим мистиком, мы были друзьями детства, мы учились в одной школе; вспомни нашу дружбу перед всей этой толпой. Сейчас весь город здесь, и все они рассержены на меня. Это не метод отвечать на вопрос — я задавал философский вопрос».

Мансур сказал: «Философский вопрос? Тогда тебе не следовало приходить к такому человеку, как я, — философия только для дураков. Лишь те, кто действительно в поиске истины, — только они должны входить в мой дом, это дом Божий. И я ответил тебе: "Если ты хочешь быть свободным, ты можешь быть свободным в этот самый миг, потому что ты сам держишь все свои цепи, будто это не цепи, а украшения. Брось их! Даже если они сделаны из золота, они не дают тебе возможности быть свободным, они не позволяют твоим крыльям раскрыться в воздухе"».

Да, воистину, удовольствие — это песнь свободы.

Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца…

Человек совершенно утратил одну вещь: полноту. Он любит, но не от всего сердца. Он плачет, но пустыми слезами — формально. Он улыбается, потому что вынужден улыбаться.

Я слышал об одном боссе, который знал не больше трех шуток. Но каждый день он обязательно собирал весь свой офис, всех чиновников — главных чиновников — и рассказывал одну из этих шуток. И все они привычно смеялись, словно никогда не слыхали ее, — им приходилось, потому что не засмеяться означало оскорбить босса.

Как-то одна женщина, машинистка, не засмеялась, и босс сказал: «В чем дело? Почему вы не смеетесь?»

Она ответила: «Я увольняюсь, я получила другую работу. Зачем же мне смеяться?»

Люди смеются формально, из уважения, но такой смех не бывает от всего сердца. Никакое из ваших действий не полноценно, и это ваше несчастье, это ваш ад.

Король пришел увидеть дзэнского мастера. У дзэнского мастера был замечательный сад, и прямо перед воротами старик рубил дрова. Король спросил его: «Могу я спросить, кто ты?»

Тот сказал: «Кто я? Ты же видишь — дровосек». Он сказал: «Это так, вижу; я пришел увидеть твоего мастера». Тот сказал: «Мой мастер? У меня нет никакого мастера». Король подумал, что этот человек, наверное, сумасшедший, и просто чтобы кончить разговор, он спросил: «А это дзэнский монастырь?» «Может быть», — сказал человек.

Король двинулся дальше. Когда он достиг дома посреди леса, он зашел в дом и увидал все того же дровосека, облаченного в тогу дзэнского монаха, сидящего в дзэнской позе и имевшего по-настоящему прекрасный и грациозный вид. Король посмотрел на его лицо и спросил: «Что происходит? У тебя есть брат-близнец?»

— Возможно, — ответил тот. Король спросил: «Кто рубил дрова перед воротами?» Тот сказал: «Кто бы ни рубил дрова, он дровосек. Что за дело обсуждать дровосека? Я — мастер».

Король совсем растерялся, и мастер сказал: «Не ломай голову. Когда я рублю дрова — я дровосек, я не оставляю никакого пространства для чего бы то ни было еще. А когда я мастер — я мастер. Ты встретил не двух личностей, ты встретил одну — которая всегда тотальна. В следующий раз ты можешь найти меня за рыбалкой на пруду — тогда ты встретишь рыбака. Что бы я ни делал, я есть мое действие — целиком и полностью».

Мгновение за мгновением проживать жизнь в полноте — это и есть все мое учение. Узнавшие жизнь и ее тайны соглашаются в одном пункте: что бы вы ни делали, это должно быть от всего сердца.

Халиль Джебран говорит: Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца…» Когда песня свободы случается с вами, пусть все ваше сердце танцует и поет.

Но я бы не хотел, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении

Это очень странное, но важное утверждение. Как будто противоречивое. Он говорит: «Пойте песню всем своим сердцем, но все же оставайтесь бдительны. Не теряйте, не прекращайте свидетельствования».

Если ваше действие тотально, и свидетель молча свидетельствует его, вы обнаружите в песне не только удовольствие; вы обнаружите также кое-что гораздо большее — то, что мы назвали блаженством.

Блаженство приходит со свидетелем.

Удовольствие должно быть тотальным, но не теряйтесь в нем, иначе вы остановитесь на удовольствии и не двинетесь выше этого.

Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия, а их судят и укоряют…

Это, конечно, старики. Быстроту, силу и смелость шага калеки всегда осуждали, критикуя всяческими способами. Это ширма. Искалеченный человек не может признать, что он калека, и не может признать, что кто-то другой не калека. Прикрывая свою ущербность, он принимается осуждать, критиковать.

Старики беспрерывно осуждают молодых искателей удовольствий, рассматривая их как грешников, хотя подспудно, в глубине своего существа, им все еще хочется быть молодыми.

Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия… Неправильно думать, что удовольствия — это все, но так же неправильно судить и осуждать их. Человек, который осуждает их, подспудно страстно желает того же, но он уже слабее, старше и больше не способен на это.

Более мудрый человек скажет: «Ищите удовольствия — в этом нет вреда, однако помните: это не все, ибо я знаю более высокие и достойные вещи. Я же не стану удерживать вас от исканий — ищите всем своим сердцем!

В этой истинной полноте сердца, в этих поисках и опыте удовольствия вы, пожалуй, скоро почувствуете, что есть нечто более высокое, лучшее; нечто более живое, более прекрасное и бессмертное».

Мудрый человек никогда не осуждает — такова примета мудрого человека, — а те, кто осуждают, — просто мудрецы наоборот.

Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут…

Халиль Джебран обладает безмерным сокровищем мудрости.

Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут.

Ибо они найдут не одно лишь удовольствие;

Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.

Здесь он сослался на восточную традицию Тантры, в которой говорится о семи чакрах — семи центрах вашего роста. Это то, в чем следует очень тщательно разобраться. Скорее всего, людей, читавших Халиля Джебрана, никогда не волновало, кто такие эти семь сестер, я не думаю что они даже задумывались над этим… Если они ничего не знают о Тантре и восточных находках внутренней лестницы роста, им не удастся этого понять.

В университете, где я преподавал, было много профессоров, любивших Халиля Джебрана, и я спрашивал многих из них: «Вы можете сказать мне что-нибудь о семи сестрах?»

Они говорили: «Семь сестер? Я ничего не знаю о них».

— Как же вы тогда читаете? — спрашивал я. — Халиль Джебран говорит: И даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.

Они обычно говорили мне: «Ты читаешь странным способом. Мы пропускали это предложение, и вопрос никогда не возникал. Теперь ты спрашиваешь, и мы тоже желаем знать: кто эти семь сестер?» Людям Запада будет, конечно, неясно — если даже на Востоке не знают, кто эти семь сестер, что уж и говорить о Западе.

Тантра говорит о семи центрах, а удовольствие — это даже не низший центр. Удовольствие — феномен биологический, это ваша сексуальность. Оно использует вашу энергию, но ограничено биологией. Биология хочет от вас воспроизводства детей, но биология знает, что вы ненадежны, вы можете сбежать в любой момент…

Поэтому у биологии есть свои собственные методы сохранять непрерывность потока жизни. Если бы не было удовольствия в сексуальных переживаниях, не думаю, что какой-либо мужчина или какая-либо женщина производили бы детей; тогда все это выглядело бы весьма глупо — какая-то странная гимнастика. Все женщины осознают это, лишь мужчины не осознают. Во время любовных отношений женщины стремятся потушить свет, а мужчины — зажечь. Странно было бы видеть женщину, держащую глаза открытыми во время любовных отношений; она закрывает глаза — пусть этот идиот делает все, что хочет. Если бы только не было удовольствия… Это трюк и стратегия биологии, как давать шоколадку ребенку; небольшое удовольствие — и вы перетерпите гимнастику. Но постепенно вы так привыкаете к шоколаду…

Центр выше удовольствия — это первая чакра, которая иногда — очень редко — переживается случайно. Люди не знают всей науки Тантры, иначе каждый смог бы почувствовать первый центр очень легко. Незначительное удовольствие от занятий любовью не приведет вас к первому центру, вот если бы ваше любовное занятие привело к оргазмическому взрыву… Но люди так спешат в любовных делах!

Эта спешка в любовных отношениях — побочный продукт вашего религиозного воспитания, ибо они осуждали секс. Им не удалось уничтожить его, но они определенно преуспели в его урезании. Им не удалось уничтожить его полностью, но они отравили его. Поэтому даже когда у влюбленных любовные отношения, оба чувствуют стыд, словно заняты чем-то уродливым — чем быстрей это закончится, тем лучше!

Для биологических целей этого вполне достаточно — биология не интересуется вашим оргазмическим переживанием. Но если вы сумеете продлить процесс любовных отношений, если вы сможете сделать это медитацией — тихой, прекрасной, — если сделаете это чем-то священным… Прежде чем заняться любовью, примите ванну, а когда будете входить в вашу спальню, входите с тем же чувством, с которым входят в храм. Это храм любви, однако, в храме любви люди дерутся, ссорятся, придираются, швыряют подушки друг в друга, вопят, визжат… разрушают всю атмосферу.

Вы должны возжигать фимиам, должны включать какую-либо красивую музыку, должны танцевать. Не нужно спешить заняться любовью — это должно стать кульминацией всей вашей игры. Вам нужно вместе медитировать, вам нужно вместе молчать, вам нужно вместе танцевать. В этом танце, в этом единении, в этом пении с фимиамом вы должны создать в вашей спальне храм — и только тогда…

Вы не должны пытаться вступить в любовные отношения, пусть это происходит спонтанно, само собой. И если это не происходит, не нужно беспокоиться — вы наслаждались медитацией, вы наслаждались танцем, вы наслаждались музыкой. Это было замечательное переживание, оставьте его таким, каким оно было.

Ваша любовь не должна быть действием, она должна быть спонтанным феноменом, неожиданным для вас. Только в такой спонтанности любовь может стать оргазмической. И в тот миг, когда любовь становится оргазмической, вы достигли первой чакры, вы встретили первую сестру — которая гораздо более прекрасна, чем удовольствие.

Первые три чакры эгоистичны: первая — это бессознательное оргазмическое удовольствие; вторая — полусознательное, полуспящее; третья — полностью сознательное оргазмическое удовольствие. В третьей ваша любовь и ваша медитация встречаются.

Следующие три… Четвертая — это сердечный центр. Только в четвертой начинается новый мир — мир любви. Ниже четвертой было только утончение сексуальной энергии, в четвертой вы превосходите секс полностью. Больше нет утончения, вы вошли в новый вид энергии, качественно отличный от секса. Это та же самая энергия, но столь очищенная, что само это утончение делает ее совершенно новым феноменом.

В четвертом центре, когда вы входите в любовь, вы чувствуете это, но не можете выразить. Это настолько ново… у вас не находится никаких слов. Это настолько неведомо и внезапно, что время останавливается, ум останавливается. Вы оказываетесь в тишине, о которой никогда прежде и не мечтали. С пятым центром выразительность приходит в существо: любовь становится творчеством. Она может выразиться разными способами у разных людей — она может стать музыкой, она может стать поэзией, она может стать скульптурой, она может стать танцем — возможности безграничны. Но одно определенно: когда вы в пятом центре, любовь становится творческой. Ниже пятого центра любовь была только производительной — производящей детей. В пятом центре она становится творческой; вы творите новый вид детей. Для поэта его поэзия — это его ребенок; для музыканта его музыка — это его ребенок. В пятом центре каждый становится матерью, чревом.

Эти два центра, четвертый и пятый, сосредоточены на ином. Первые три были сосредоточены на вашем собственном «я» — вот отчего секс никогда не осуществляется, секс всегда ссора, борьба. Он создает интимных врагов, а не друзей, поскольку оба партнера эгоистичны. Они желают получить все больше и больше удовольствия от другого. Обоим недостает, никто не готов отдавать.

Четвертый и пятый изменяют направление, происходит переход от получения к отдаче. Поэтому в любви нет ссор, нет ревности, нет борьбы. Она дает свободу. Она созидательна, она творит нечто прекрасное для другого, для возлюбленного — будь то живопись, или музыка, или прекрасный сад, но центром является возлюбленный. Это не ради своего собственного удовольствия, это ради счастья и удовольствия другого. Если другой счастлив, счастливы и вы.

С шестым центром ваша энергия входит опять в новое переживание. В Тантре это называется «открытие третьего глаза». Это всего лишь символ. Он означает, что вы теперь достигли ясности видения, вы можете видеть без всякой помехи; на ваших глазах больше нет никаких штор, ничто не препятствует вашему видению. Вы можете видеть без всякого проектирования, вы можете видеть вещи как они есть — в их истине, в их красоте; не так, как вы проектировали что-то. Но до этого центра проектирует каждый.

Разумеется, есть люди, которые не смогут наслаждаться классической музыкой, потому что они не были обучены и проектированию. Они могут наслаждаться только новой современной западной музыкой, которая для настоящего музыканта всего лишь безумный шум, вид невроза. Люди прыгают и вопят, от Битлз и до Токинг Хэдс — все это безумие, это не музыка… Но для наслаждения классической музыкой вам требуется определенная дисциплина.

Если же вы хотите насладиться музыкой ветра, проходящего сквозь сосны, вам потребуется ясность и молчание; вы не ожидаете ничего, не проектируете ничего.

С раскрытием третьего глаза вы больше не отделены от другого. В первых трех центрах вы были эгоистичны, сосредоточены на себе; с двумя другими центрами вы были ориентированы на другого. С шестым вы становитесь едиными с другим — больше нет разделения. Любящие начинают чувствовать свойство синхронизации. Их сердца бьются в одном и том же ритме, они начинают понимать друг друга без единого слова.

С седьмым, который является высшим при восхождении человека в теле, он называется сахасрара, седьмой центр вашего существа, — вы становитесь едиными со всей Вселенной. Сперва вы становитесь едиными со своим возлюбленным, в шестом центре; в седьмом вы становитесь едиными с окончательным, с целым.

Это и есть семь сестер, о которых упоминает Халиль Джебран; и это весь спектр духовного роста.

Разве не слыхали вы о человеке, который искал в земле коренья, а нашел сокровище?

Это древняя поговорка Ливана. Человек копал коренья; он был таким голодным, что не мог позволить себе даже купить фрукты, поэтому он искал коренья для еды. Но нашел сокровище. Ссылаясь на это, он говорит: «Мы начали с копания кореньев — удовольствия; но если вы продолжаете копать, то можете найти несметные сокровища».

Это факт, установленный всеми мистиками Востока: с седьмым вы становитесь абсолютно свободными от всех тюрем, от всех мыслей, от всех религий, от всех идеологий; с седьмым — ваша клетка исчезает.

Теперь вы можете дышать в открытом небе, можете лететь к звездам.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.









 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх