Загрузка...



Но если при стрессе происходит одномоментный выброс катехоламинов, то при синдроме Марф...

Но если при стрессе происходит одномоментный выброс катехоламинов, то при синдроме Марфана их содержание в крови повышено постоянно, поэтому одаренные носители этого синдрома отличаются редкой работоспособностью, чрезвычайно деятельны и способны к длительному и напряженному интеллектуальному труду.

Прислушаемся к современникам Авраама Линкольна. При его исключительной худобе и типичном для синдрома Марфана слабом развитии мускулатуры он обладал невероятной физической силой и выносливостью – был и борцом, и лесорубом. Мы имеем полное право предположить, что его блестящий ум, находчивость, красноречие и остроумие, его замечательные интеллектуальные и физические данные не в последнюю очередь связаны с высоким уровнем адреналина в крови. В давней и не очень давней истории мы без особого труда обнаружим немало людей сходного типа.

Сразу же приходит на память великий датский сказочник Ханс Кристиан Андерсен – непомерно длинный и нескладный субъект с огромными кистями и стопами. Костлявая громадина Шарль де Голль, участник движения Сопротивления в годы Второй мировой войны и президент Франции в 1958—1969 годах, человек необычайной физической силы и выносливости, – тоже достойный представитель этого племени. По мнению Эфроимсона, можно считать почти доказанным наличие синдрома Марфана у величайшего военного теоретика, историка и писателя Базиля Лиддела Гарта, сухощавого гиганта со сплюснутым с боков лицом (о таких людях говорят, что у них нет фаса, а только два профиля) и длиннющими руками и ногами. Имя Гарта у нас не очень известно, хотя его перу принадлежит более тридцати книг. Это был глубокий и тонкий стратег, теоретически обосновавший решающую роль крупных механизированных соединений в грядущей войне. Во всяком случае, знаменитый Гудериан, осуществивший танковый блицкриг во Франции в 1940 году и глубокие танковые рейды на восточном фронте в 1941-м, называл его своим учителем, а Лиддел Гарт позже с горечью писал, что его рекомендации были реализованы не соотечественниками, а смертельным врагом Британии.

Очень подозрительными на предмет синдрома Марфана Эфроимсон полагает Корнея Ивановича Чуковского и его поразительно одаренную дочь Лидию Корнеевну, а также русского поэта и участника восстания на Сенатской площади Вильгельма Карловича Кюхельбекера, друга Пушкина и человека отчаянной храбрости. Этот список при желании легко продолжить. В него, без сомнения, попадет немецкий физик-оптик Эрнст Аббе, автор теории микроскопа и руководитель оптических заводов Цейса в Йене. Мы смеем надеяться, что цейсовская оптика не нуждается в дополнительном представлении. Более чем достойное место займет в этом списке Никола Тесла, прославившийся пионерскими работами в области высокочастотной техники и отмеченный печатью несомненной и подлинной гениальности. Его именем названа единица магнитной индукции.

Имеются серьезные основания полагать, что синдромом Марфана страдал великий и непревзойденный Никколо Паганини, итальянский скрипач-виртуоз и композитор. Некоторые современники всерьез считали, что он заключил сделку с дьяволом, потому что только в аду можно научиться этим невообразимым исполнительским приемам. Болезненная худоба и демоническая внешность артиста только усиливали впечатление. Итальянцы вообще увлекающаяся публика. Они очень любят пугаться. За четыреста с лишним лет до рождения фра Никколо прохожие на улицах Флоренции точно также отшатывались от создателя «Божественной комедии». Едва только завидев его острый профиль под низко надвинутым капюшоном, они шарахались в сторону, бормоча в священном страхе: «Господи, помилуй, он был в аду!»

Менее показателен в этом смысле наш соотечественник Лев Давидович Ландау, блестящий физик-теоретик, нобелевский лауреат и человек во всех смыслах замечательный.

Двадцати трех лет от роду, вырвавшись из Советской России в Западную Европу, он на равных дискутирует с величайшими физиками своего времени, настоящими небожителями – Бором, Гейзенбергом, Паули и Дираком. Вернувшись в Россию, он с 1932 года заведует теоретическим отделом Украинского физико-технического института и одновременно руководит кафедрой теоретической физики Харьковского механико-машиностроительного института. Молодой профессор резок и бескомпромиссен. Через мелкое сито его знаменитого теорминимума могут просочиться только единицы.

Лучше всего непростой характер Ландау характеризует, на наш взгляд, следующий эпизод. В конце двадцатых годов директор Ленинградского физико-технического института (ЛФТИ) А. Ф. Иоффе занялся проблемой тонкослойной изоляции. Прикладные выходы этой работы обещали в ближайшей перспективе миллионы рублей экономии. Но тут, как на грех, из заграничной командировки вернулся аспирант Лев Ландау и в два счета, на пальцах доказал теоретическую несостоятельность предложений Иоффе. Абрам Фёдорович смертельно обиделся и однажды в присутствии других сотрудников заявил Ландау, что не видит никакого смысла в его последней работе. Ландау был совершенно невозмутим. «Теоретическая физика, – сказал он, – сложная наука, и не каждый может ее понять». Понятно, что после этой эскапады Ландау пришлось уйти из ЛФТИ.

Ландау не был особенно высок (его рост составлял 182 см), но благодаря своей исключительной худобе (у меня не телосложение, а теловычитание, говорил он) казался значительно выше. Так или иначе, но на фоне своих малорослых и крепко сбитых коллег он очень долго выглядел тощим неуклюжим подростком. Не исключено, что «виноват» тут не синдром Марфана, а подчеркнутая шизоидная астеничность, поскольку отчетливый шизорадикал в случае Льва Давидовича сомнений практически не вызывает. Впрочем, о вкладе шизоидов в мировую культуру мы поговорим отдельно.

Синдром Марфана встречается исключительно редко – один раз на сто тысяч рождений. По логике вещей, у нас не было ни единого шанса отыскать его среди четырехсот хрестоматийных гениев, но, против ожиданий, мы без труда обнаружили по крайней мере девять бесспорных случаев. Такая плотность признака среди нескольких сотен выдающихся личностей – феномен сам по себе весьма примечательный, а если учесть, что адреналиновый «допинг» – это сильнейший стимулятор физической и интеллектуальной активности, то тут есть о чем задуматься.

3 Синдром Жанны д\'Арк. У не склонных к лирике медиков название этого синдрома звучит куда как суше – синдром тестикулярной феминизации, или синдром Морриса. Трехтомный энциклопедический словарь медицинских терминов определяет его так: синдром тестикулярной феминизации – это форма ложного гермафродитизма, характеризующаяся развитием наружных половых органов по женскому типу, наличием рудиментарных матки и маточных труб в сочетании с недоразвитием яичек, локализующихся в брюшной полости или в толще больших половых губ; при этом синдроме сохраняется мужской кариотип и не обнаруживается половой хроматин.

Переведем дух и разъясним простыми словами, о чем здесь идет речь. Синдром тестикулярной феминизации – это редкий наследственный синдром (по разным оценкам, один случай на 20 или 50 тысяч рождений), вызываемый наличием мужского набора хромосом (тот самый вышеупомянутый мужской кариотип), который приводит к формированию семенников, обычно легко прощупывающихся у женщин (в виде небольшой паховой грыжи). Казалось бы, мужской набор хромосом должен соответствующим образом воздействовать на соматические ткани; в норме так оно и получается. Но при синдроме Морриса этого не происходит из-за наследственной невосприимчивости соматических тканей к мужским половым гормонам. Поэтому в результате вырастает сильная и красивая женщина с хорошо выраженными внешними половыми признаками и половым влечением по женскому типу, но с отсутствием менструаций и бесплодная. У носителей синдрома Морриса отмечаются деловитость, высокая психическая активность, физическая выносливость и сила. Другими словами, это мужской ум, помещенный волею судеб в женское тело.

Имеются серьезные основания полагать, что синдромом Морриса страдала героиня Столетней войны и освободительница Франции Жанна д\'Арк. Этой женщине посвящены тысячи исторических и поэтических сочинений. Родившаяся в 1412 году в селении Домреми, расположенном на границе Шампани и Лотарингии, девушка начиная с 1425 года стала слышать «голоса», сулившие ей высокое предназначение. На простую неграмотную крестьянку была возложена миссия освободить прекрасную Францию, попираемую жестокосердными чужеземцами. Жанна добилась аудиенции у Карла VII, и пребывавший в отчаянии дофин, хватающийся за соломинку, объявил ее в 1429 году «руководительницей военных действий». Результаты не заставили себя долго ждать: в том же году пал Орлеан, и французская армия, ведомая Орлеанской девой, двинулась к Реймсу, освобождая по пути провинцию за провинцией. В Реймсе Карл был коронован.

Дальнейшее хорошо известно. В 1430 году в сражении при Компьене Жанна попала в плен и была перевезена англичанами в Руан. Ничтожный Карл, обязанный Жанне всем, не пошевелил даже пальцем, чтобы ее спасти. На допросах она держалась мужественно и разумно, чем немало удивила видавших виды руанских судей, никак не ожидавших от неграмотной крестьянки такой трезвости и взвешенности. 24 мая 1431 года Жанна д\'Арк была сожжена по приговору руанского суда.

Сегодня время от времени приходится читать, что Жанна была галлюцинирующей психопаткой, истеричкой и кликушей. С одной стороны, нелепо было бы отрицать экстатическую религиозную одержимость средневековой европейской публики. Умерщвлявшие плоть в уединенных обителях монахи и юродивые, жившие подаянием, «аки птицы небесные», пользовались в то далекое время колоссальным авторитетом. Можно вспомнить и о бесоодержимых монахинях Луденского монастыря, из которых страшными голосами кричали демоны Исаакарум и Бегемот, а на коже выступали красные и белые кресты, имена святых и хульные слова. К сожалению, все, что мы знаем о Жанне, свидетельствует о прямо противоположном. Конечно, она была глубоко религиозной девушкой (немногочисленные атеисты и агностики тогда помалкивали в тряпочку), но при этом отличалась трезвым умом, замечательным здравым смыслом и сильным характером. Она прекрасно ездила верхом, любила оружие и отлично им владела. Мужества ей тоже было не занимать. «Это не кровь течет, а слава», – сказала Жанна, выдергивая вонзившуюся в ее тело стрелу. Чтобы управляться с разношерстным воинством родовитых головорезов и авантюристов, никого ни во что не ставивших, нужно было иметь порывы, как вы думаете? Между прочим, ее поведение на судебном процессе в Руане тоже было выше всех похвал.

На нашу мельницу льют воду и исторические источники. Например, в хрониках деликатно сказано, что Жанне «никогда не пришлось испытать периодических недомоганий, свойственных ее полу». Сказано, конечно, скупо, но в соединении со всем прочим (особенности телосложения, психики, характера) позволяет достаточно уверенно поставить диагноз – синдром тестикулярной феминизации.

В медицинской литературе девушки и женщины с синдромом Морриса характеризуются как исключительно практичные, деятельные, неутомимые, отличающиеся острым умом и проницательностью. В спорте они очень быстро достигают блестящих результатов, настолько обгоняя обычных женщин, что для рекордисток в последнее время пришлось даже ввести специальный экспресс-метод на предмет установления мужского набора хромосом, чтобы исключить обладательниц синдрома Морриса из женских соревнований.

Исключительные физические и интеллектуальные качества носительниц этого синдрома объясняются, по всей видимости, тем, что соматические ткани остаются «глухими» к действию мужских половых гормонов, которые в избытке продуцируются собственными семенниками. Поэтому гормоны в свободном состоянии циркулируют в крови, активно подпитывая умственную и физическую энергию. Отсюда, между прочим, следует, что повышенное содержание андрогенов вообще может оказывать своего рода допинговый эффект. Этот эффект можно без особого труда обнаружить, изучая биографии великих мира сего.

Какой бы закрытой ни была сексуальная жизнь знаменитых исторических деятелей, кое-что в хрониках отыскать можно. Например, хорошо известно, что Юлия Цезаря античные историки называли мужем многих жен и женой многих мужей (здесь, кстати говоря, содержится еще и намек на бисексуальность выдающегося полководца, что, впрочем, было обычным делом в греко-римском мире). Безудержной сексуальностью отличались Пётр I, Байрон, Пушкин, Лермонтов, Альфред де Мюссе, Бальзак, Гейне, Лев Толстой. У многих из них высокий сексуальный тонус сохранялся до глубокой старости – те же Толстой и Гёте. И даже если биографии некоторых великих свидетельствуют о полном их равнодушии к прекрасному полу, то это, как правило, говорит всего лишь об элементарной сублимации – переводе сексуальной энергии в творческую активность, как это было у Канта и Бетховена. В свете сказанного крайне любопытно отметить высочайшую творческую продуктивность у многих аскетов-подвижников. Впрочем, «тонкие властительные связи» между воздержанием при высокой половой силе и творческим вдохновением были подмечены еще в незапамятные времена: «Из пророка, познавшего женщину, семьдесят семь дней не говорит Бог».

4 Гипоманиакальная депрессия. Правильнее здесь было бы вести речь о циклотимии в духе Эрнста Кречмера – периодических колебаниях физического и психического тонуса. (Помните знаменитую ось «шизо – цикло»?) Люди подобного склада никогда не живут ровно и безмятежно. Периоды высочайшего душевного подъема, необыкновенной легкости и беспрерывной кипучей деятельности, когда все вроде бы получается само собой, вдруг сменяются угнетенным состоянием духа и глубочайшей тоской. Настроение отвратительное, все валится из рук и вообще свет не мил – хочется лечь и умереть. Такие фазовые переходы могут дать в пределе картину маниакально-депрессивного психоза, когда без помощи психиатра уже не обойтись. Но откровенная клиника нас в данном случае не занимает. Между душевной болезнью и усредненной нормой существует множество промежуточных состояний, когда циклорадикал звучит все же несколько под сурдинку, не срываясь в крайности. Поэтому применительно к циклоиду или циклотимику (в отличие от страдающего маниакально-депрессивным психозом) правильнее говорить о гипоманиакальности и субдепрессивности – выраженной патологии здесь нет и в помине.

Маниакальная фаза истинного психоза, как правило, непродуктивна, а вот гипомания у творческих натур сопровождается фейерверком идей, сыплющихся как из рога изобилия. Мир гостеприимно распахнут, все его потаенные взаимосвязи обнажены и прозрачны, слова и мысли бегут наперегонки – только успевай записывать. Такое состояние вдохновенного подъема прекрасно описано А. С. Пушкиным:

... Огонь опять горит – то яркий свет лиет,

То тлеет медленно – а я пред ним читаю

Иль думы долгие в душе моей питаю.

И забываю мир – и в сладкой тишине

Я сладко усыплен моим воображеньем,

И пробуждается поэзия во мне:

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем —

И тут ко мне идет незримый рой гостей,

Знакомцы давние, плоды мечты моей.

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута – и стихи свободно потекут.

Между прочим, Александр Сергеевич был, вне всякого сомнения, циклотимиком с сезонными колебаниями тонуса. Именно у циклотимиков в противоположность большинству людей настроение и работоспособность падают весной, отчетливо поднимаясь осенью. В только что процитированном стихотворении «Осень» он сам пишет об этом совершенно недвусмысленно:

Теперь моя пора: я не люблю весны;

Скучна мне оттепель; вонь, грязь – весной я болен;

Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.

Весьма примечательно, что кроме циклоидности у Пушкина и многих его ближайших родственников отмечался так называемый «артритизм», под которым в то время могли подразумеваться и полиартрит, и ревматизм, и подагра. А поскольку ни ревматизм, ни полиартрит не наследуются надежно в нисходящем ряду нескольких поколений, то сей загадочный «артритизм» был, по всей вероятности, именно подагрой, тем более что подагра была диагностирована у племянника Пушкина. Таким образом, в случае Александра Сергеевича мы имеем сочетанное действие сразу трех биологических стимулов, трех стигматов по Эфроимсону (гипоманиакальный, гиперурикемический и андрогенный), счастливо наложившихся на его исключительную одаренность, что и дало в результате высочайшую творческую продуктивность.

В родословной Пушкина мы находим целое созвездие величайших гениев и ярких талантов. Типичным гипоманиакально-депрессивным гением был Л. Н. Толстой – дальний родственник А. С. Пушкина. Исследователи творчества Толстого еще полвека назад подметили эти маятникообразные колебания психофизического тонуса великого писателя – от безудержной активности до глубочайшей скорби, уныния и отчаяния. Начиная с первого творческого подъема в 28 лет и до самого конца жизни Толстой периодически то сваливался в депрессию, то взлетал на гребне гипомании. Эти подъемы и спады продолжались по 2—3 года, иногда по 5—7 лет. Эти периоды жуткой апатии и тяжелейшей неизбывной тоски очень хорошо описала Софья Андреевна: «Первые две недели я ежедневно плакала, потому что Лёвочка впал не только в уныние, но и в какую-то отчаянную апатию. Он не спал и не ел, и сам буквально плакал иногда». Такие субдепрессивные состояния могли продолжаться у Льва Николаевича годами, сменяясь фазами феноменальной работоспособности.

Классическим циклотимиком был и Николай Васильевич Гоголь. Практически все им написанное (кроме, пожалуй, «Выбранных мест из переписки с друзьями») создано в возрасте 20—33 лет, причем половину этого времени, а именно весну и лето, он проводил, как свидетельствуют его письма, в состоянии тяжелейшей депрессии. Сожжение второго тома «Мертвых душ» как раз и было следствием такой депрессии, принявшей уже откровенно клинические формы.

Среди одаренных творческих людей всегда было традиционно много циклотимиков. Некоторые из них, например Ван Гог и Дизель, балансировали на грани с тяжелой патологией: одержимый и бесноватый Ван Гог не единожды оказывался в психиатрической лечебнице, и оба они покончили с собой. В менее остром варианте циклотимия была свойственна Фрейду, Рузвельту и Черчиллю. Гипоманиакально-депрессивным циклотимиком был, по всей видимости, и Гёте. Мы знаем об отчетливых семилетних циклах спада активности немецкого классика, сопровождавшихся тяжелыми депрессивными состояниями (вплоть до суицидальных мыслей). Дополнительным аргументом в пользу наличия циклотимии у Гёте может служить длительная и крайне тяжелая депрессия, которой страдала его сестра Камила. Эфроимсон пишет, что документально доказана гипоманиакальная природа Линнея и Колриджа, Гоголя и Пушкина, Льва Толстого, Шумана, Сен-Симона, Огюста Конта, Гаршина, Диккенса, Хемингуэя, Лютера.

В среднем в популяции гипоманиакально-депрессивная циклотимия встречается у четырех человек на тысячу, а вот у творчески одаренных людей эта цифра больше по крайней мере в 10 раз – четыре человека из ста.

5 Ума палата. Нам остается рассмотреть последний эфроимсоновский стигмат – высоколобость. Осевая линия эволюции – наращивание мозговой мощи. Допотопным гигантам с чудовищной мускулатурой и крошечным мозгом рано или поздно приходилось уступать дорогу своим более сообразительным собратьям. Столбовая дорога из прошлого в будущее пролегла мимо туповатых исполинов; равнодушная природа безжалостно спихнула их на обочину.

Хотя человек по относительному весу мозга и не стоит на первом месте среди млекопитающих (по этому показателю нас опережают, например, дельфины), тем не менее у Homo sapiens самая большая относительно всего мозга кора и самая богатая сеть связей между нейронами. Вдобавок природа нас снабдила уникальным корковым инструментом – лобными долями. Конечно, лобные доли имеются и у приматов, но у человека их архитектоника и удельный объем несопоставимо превосходят обезьяньи аналоги. Лобные доли – это своего рода мозг над мозгом. Они организуют нашу сложную и гибкую оперативную память и обеспечивают глубину и целенаправленность внимания. Они являются органом самосознания, критичности и социального интеллекта, наконец, по единодушному мнению едва ли не всех нейрофизиологов, с ними связаны творческие потенции человека. Одним словом, лобные доли – это средоточие того, что выдающийся русский психиатр Корсаков в свое время назвал «направляющей силой ума».

В случаях так называемой лобной недостаточности (при болезнях, оперативных вмешательствах, травмах, когда разрушаются связи между лобными долями и другими отделами головного мозга) сразу же пропадает то, что принято называть творческой жилкой. Такой человек может прекрасно справляться с прежней привычной работой, сохранять и даже совершенствовать профессиональные навыки, но принципиально новая задача окажется ему не по зубам. Новую специальность он не освоит и никогда ничего не откроет и не изобретет. Всяческая оригинальность и нетривиальность улетучиваются без следа.

Легкую лобную недостаточность можно наблюдать у так называемых «салонных дебилов». Эти люди могут иметь прекрасную память, быть прилично образованными, практичными, расчетливыми и хитрыми. Нередко они без особого труда получают высшее образование и обладают неплохими узкоспециальными способностями, например шахматными или музыкальными. До поры до времени они даже могут производить весьма выгодное впечатление на окружающих, пока вдруг неожиданно не обнаруживается блистательная трафаретность и банальность их мышления во всем, что требует сколько-нибудь нестандартных решений. Одним словом, это недалекие люди, напрочь лишенные всякой оригинальности, без конца повторяющие общеизвестные трюизмы. А иногда весь дефект сводится к недостатку чувства юмора.

По мнению многих антропологов, как раз более совершенная организация лобных долей помогла людям современного типа победить в эволюционной борьбе палеоантропов, больше известных под именем неандертальцев. При изучении эндокранов (отпечатков борозд и извилин на внутренней поверхности черепной крышки) выяснилось, что, несмотря на точно такой же или даже больший, чем у современного человека, головной мозг, лобные доли у неандертальцев были гораздо примитивнее, что не могло не сказаться, в частности, на стабильности их социального поведения. По всей видимости, неандертальские коллективы были более неустойчивы и «атомизированы», чем аналогичные сообщества Homo sapiens.

Как бы там ни было, но вряд ли нужно доказывать, что сам по себе большой лоб еще вовсе не гарантирует высокого интеллекта. Однако выявленная нами тенденция преимущественного развития головного мозга и особенно его лобных отделов позволяет заподозрить статистически значимую корреляцию между высоколобостью и уровнем интеллекта. Изучая портреты выдающихся исторических деятелей, ученых, писателей и музыкантов, нелегко игнорировать очевидное гигантолобие Бетховена, Мольтке, Листа, Наполеона Бонапарта, Шекспира, Вольтера, Гёте. И хотя Декарт, Мюссе или Гегель были низколобы, но зато отчетливо высоколобыми предстают перед нами Гумбольдт и Кант, Дарвин и Пастер, Ломоносов и Мендель.

Эфроимсон рассказывает об исследовании, которое он провел, просматривая пятитомную монографию В. Зейдлица «600 портретов выдающихся людей», составленную в 80-х годах позапрошлого века. Отбраковав негодные изображения (когда нельзя было однозначно определить высоту лба), он разделил всех оставшихся на пять групп: низко-, средне-, высоко-, очень высоколобые и гигантолобые. Далее Эфроимсон пишет: «Низколобым из всех персонажей В. Зейдлица оказался лишь Альфред де Мюссе. Оставшиеся 204 портрета включали 33 человека (15 %) среднелобых, и среди них исключительно одаренные люди: Моцарт, Шуман, Лессинг... Некоторые просто высоколобы (56 человек). Среди них – Пётр I, Паскаль, Джордж Вашингтон, Байрон, Гейне... Однако подавляющее большинство (96 человек) – очень высоколобы. В гигантолобые „попали“ Альфиери и Сервантес, Монтень и Вольтер, Дидро и Гюго (всего 18 человек). Следовательно, гигантолобых и очень высоколобых на эту „выборку“ пришлось больше половины.

Сходный результат дал просмотр почти 500 фотографий «Энциклопедического музыкального словаря». Неплохим «контролем» оказалась книга немецкого исследователя Е. Раквица «Помогшие изменить мир». Среди 26 героев этой книги высоколобы Леонардо, Т. Мюнцер, Парацельс, Лессинг, Руссо; гигантолобы Дарвин, Циолковский, Ломоносов. Правда, у шести лоб закрыт...»

Таким образом, остается сделать вывод, что, хотя нам известны выдающиеся персоны с невысоким лбом и легким мозгом (например, Эдгар По или Анатоль Франс, объем мозга которого сопоставим с мозгом питекантропа), статистически среди гениев и ярких талантов все-таки преобладают высоколобые. Их удельный вес среди великих ощутимо превосходит аналогичный показатель для популяции в целом. Между прочим, в народе высокий лоб всегда считался признаком большого ума. И наверное, совсем не случайно в Англии интеллектуалов зовут «высоколобыми», а в Америке – «яйцеголовыми»...

Повторим, что абсолютизировать высоту лба и вес мозга не надо хотя бы потому, что крайние пределы объема черепа младенцев определяются размерами женского таза. Но некая статистически достоверная корреляция здесь все же присутствует. Эстеты начинают кривиться и морщить нос, когда фантасты рисуют им облик человека далекого будущего с громадной головой, субтильной фигурой и укороченным позвоночником. Такая эволюция не по душе многим, хотя не следует сбрасывать со счетов соответствующую трансформацию эстетических норм. Прекрасные лбы большинства гениев достаточно красноречиво свидетельствуют, куда клонит природа.

В заключение нам хотелось бы немного расширить пятичленную конструкцию В. П. Эфроимсона. Рассмотрев достаточно подробно выдающихся циклотимиков, он почему-то ни слова не сказал о шизоидах, располагающихся на другом полюсе кречмеровской шкалы. Между тем их вклад в мировую культуру трудно переоценить. Людей с шизоидной организацией психики можно без особого труда в избытке обнаружить практически в любой сфере человеческой деятельности.

Прежде всего вспомним, что шизоид – это ни в коем случае не душевнобольной, а вполне нормальный субъект. Наличие так называемого шизорадикала означает только одно: если его носителю будет суждено психически заболеть (что, разумеется, вовсе не предопределено фатально), то с высокой степенью вероятности это будет психоз шизофренического круга. Другими словами, шизоидность (как, впрочем, и циклоидность) – это особенности характерологии, особый тип организации психики и постижения мира, некая потенция, могущая при неблагоприятном развитии событий увенчаться душевной болезнью – шизофренией в первом случае и маниакально-депрессивным психозом – во втором.

В психиатрии есть такое понятие – философская интоксикация. Это нормальное состояние юного ума, на который в один прекрасный день обрушиваются все проклятые вопросы мироздания. Что есть мир и человек в нем? Было ли у мира начало и будет ли у него конец? Конечна ли Вселенная? Есть ли жизнь по ту сторону смерти? Подобный возрастной кризис переживают многие, и плох тот ум, который хотя бы раз не попытался объять необъятное. Но с течением времени жизнь входит в накатанную колею, и высокие абстракции вытесняются на периферию сознания. Реальный мир с его весомой и зримой вещностью начинает заявлять о себе все более властно. Излишне затянувшуюся философскую интоксикацию некоторые психиатры считают одним из ранних симптомов латентной шизофрении.

Но кто определит необходимую дозу? У Эйнштейна философская интоксикация началась лет с шести и продолжалась до конца жизни. Отчетливый шизорадикал в психике величайшего физика почти не вызывает сомнений, но человечество от этого только выиграло. Надо сказать, что без шизотимиков и ярких шизоидов величественный храм мировой культуры вообще изрядно бы потускнел. Возможно, он даже не был бы закончен. Гениальные философы Спиноза, Кант и Фихте были классическими астениками и типичными шизотимиками. Несомненным шизотимиком был Гегель, а Ницше – ярким шизоидом. А Паскаль, сказавший: «Вечное безмолвие этих бесконечных пространств более всего на свете пугает меня»? А великий Ньютон с его «длинноруким мозгом», кончивший шизофреническим психозом и толкованием «Апокалипсиса»?

Галерея шизоидных типов разнообразна. Среди них мы находим фанатиков от религии и политики вроде Кальвина, Робеспьера или Лойолы и мыслителей-пророков, как Тейяр де Шарден, написавший блестящую книгу «Феномен человека». Бесспорными шизоидами были физики Поль Дирак и Лев Ландау и гениальный австрийский философ XX века Людвиг Витгенштейн. А вот у Лермонтова, Скрябина, Шумана и Суворова был отчетливо шизоидный почерк...

Мы уже писали о нашем соотечественнике, полубезумном и поразительно одаренном поэте Велимире Хлебникове, напоминавшем большую нахохлившуюся птицу, что-то бормочущую себе под нос еле слышным шепотом. Не имея ни своего угла, ни денег, он бесконечно скитался по стране, а все его имущество состояло из старой наволочки, набитой стихами. Поэт Дмитрий Петровский, сопровождавший Хлебникова в одном из таких странствий, рассказывал, как однажды он тяжело заболел и вдруг увидел, что Хлебников поднимается, чтобы продолжать путь.

«– Постой, а я? – спросил Петровский. – Ведь я могу тут умереть! – Ну что ж, степь отпоет, – ответил Хлебников».

В третьей главе мы достаточно подробно писали о том, почему среди величайших революционеров в науке и ниспровергателей основ так много людей этого психофизиологического типа. Коротко повторим самое главное.

Классический шизоид – это человек кривой логики, склонный к бестрепетному сопоставлению далековатых понятий. Его ассоциации причудливы, неожиданны и поражают воображение. В запутанном и неясном он чувствует себя как рыба в воде. Он смотрит на мир через очки своих схем, и очевидная рассогласованность собственных умозрительных построений с общепринятым его ничуть не беспокоит. Он негативистичен, упрям и всегда знает, как надо. Давления среды для него не существует. Даже в мелочах он никогда не испытывает потребности быть «как все». Коротко говоря, шизоид по самой своей природе не умеет мыслить стереотипно, и если это счастливое свойство соединяется с интеллектуальной одаренностью, на выходе может получиться продукт исключительно высокого качества.









 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх