ВУНДЕРКИНДЫ МЕНЯ ВСЕГДА НАСТОРАЖИВАЛИ

Мы так устроены. Даже предполагая худшее, запугивая себя, изображая неисправимый пессимизм и недовольство, соревнуясь в мрачных прогнозах, мы все равно надеемся, что не правы, боимся сглазить, увлечь себя в общем-то естественным желанием лучшего исхода. Мы думаем, что, следуя суеверным страхам, обманываем беду. Ничего подобного! Единственное, чего мы добились, так это отогнали, оттеснили от себя радость, разучились говорить языком счастливой надежды. Сами того не подозревая, мы приучили себя проигрывать.

Американцы…

А впрочем, при чем здесь американцы? У нас самих запас ложного оптимизма, именуемого шапкозакидательством, очень велик. И все-таки американцы! На последних президентских выборах в Америке чаша весов колебалась. Трудно было поверить, что Буш, одержав молниеносную победу в Кувейте, буквально разгромивший Ирак, доказавший всесилие Америки, что для рядового американца почти пропуск в рай, проиграет молодому Клинтону. Американцы запрограммированы на оптимизм. Оптимизм — это жизнь. Стоило Бушу, человеку немолодому, упасть в обморок в Японии, как настроенная на жизнеутверждающий темп Америка сначала сделала паузу, а затем попятилась от немолодого президента. Победу в Кувейте одержал не президент, а генералы. И вообще… Он излишне консервативен. И если он останется у власти, у нас будет свой застойный режим. Америка проголосовала за перемены. Вряд ли Клинтона можно назвать суперзвездой на политическом небосклоне. Вряд ли традиционно демократов можно назвать гарантами экономической стабильности в Америке. И тем не менее американцы рассудили жизнеутверждающе: этот молод, он даже в силу возраста не может стоять на месте. А для Америки главное двигаться.

Уже зная результаты, из которых следовало, что Буш уступит Клинтону, на вопрос корреспондентов: «Кто же победит на выборах?» — Буш, сопроводив свой ответ белозубой улыбкой, сказал: «Разумеется, я, и только я». Барбара Буш — жена президента, оказавшаяся рядом с ним на снимке, улыбалась откровенно и счастливо. А через пять часов уже все знавший Буш поздравлял соперника с победой. Такова Америка. Такова фабула американского оптимизма.

Апрель девяносто пятого. Внезапная и не весенняя жара. Предвыборные прогнозы. Партии вновь созданные и вновь упраздненные. Политическая палитра многоцветна до истеричности: от Промпартии до «Партии любви», «Партии любителей пива», «Партии здравого рассудка». Россия коллекционирует политические цвета в силу демократической непросвещенности. Она, как неопытный дилетант-филателист, подбирает каждую марку, попадающуюся на глаза. Президент еще не сказал своего окончательного «да» или «нет». Ему надо присмотреться, что там грядет на парламентских выборах. Он уже предупредил: каким бы ни оказался закон о выборах в Федеральное Собрание, сколь бы ни выглядели спорными нормы представительства и другие депутатские проекты, он не воспользуется правом президентского вето и подпишет закон. Дело остается за малым: договоренностью двух палат, верхней и нижней.

Дума хотела оставить принципы формирования нижней палаты неизменными: пятьдесят на пятьдесят. Половина по партийным спискам, половина по мажоритарной системе одномандатных округов. Сенат (верхняя палата) возражал: две трети избираются по округам, одна треть — по партийным спискам. «Куда они денутся, — оценил ситуацию спикер сената Владимир Шумейко, — мы не пропустим идею половины. Кого там только нет в партийных списках! Практически Дума становится столичным клубом. Сорок девять процентов депутатов в настоящее время из Москвы». Можно понять негодование административно-хозяйственного сената, состоящего на восемьдесят процентов из глав областных и краевых администраций. А если к этому добавить, что, в отличие от назначенных указами президента губернаторов, мэр Москвы Юрий Лужков — мэр избранный, к тому же публично отказавшийся избираться в сенат за ненадобностью, то проявление антимосковского синдрома становится почти навязчивым состоянием. Впрочем, дело не в законах о выборах Думы, Совета Федерации, президента. Иная причина волнений, и волнений невыдуманных. А есть ли шансы победить на выборах? А если этих шансов нет, как удержать власть?! Столь ненавязчивое откровение власти — а власть не намерена на сей счет отмалчиваться — вызывает даже не удивление, нет. Всякая власть сосредоточена на идее самосохранения. Но мы-то думали, просчитывали, изобретали другую власть. И что же?

24 апреля, Майами, штат Флорида.

Мы летим на Барбадос. Там состоится всемирная конференция ведущих телерадиокомпаний. Где-то на ходу, не вдумываясь, что такое Барбадос, я дал господину Шарфу, президенту EBU (Европейский вещательный союз), согласие выступить с докладом. И вот теперь, повязанный этим своим «да», лечу, проклиная все на свете. Полет изнурительный, с двумя промежуточными посадками. Сначала Стокгольм, затем Шеннон, далее Майами — восемь с половиной часов полета.

Здесь, в Майами, сидим в шезлонгах у бровки бассейна и рассуждаем об истоках национального оптимизма. Разговор завязался еще в самолете. «Благополучный образ жизни предрасполагает к оптимистическому взгляду на окружающий мир», — замечает мой собеседник. Я соглашаюсь. Вчера нашего попутчика (в прошлом выпускника «бауманского», а ныне бизнесмена) со смешанным интересом встречала в Майами стая русских, точнее сказать, «новых русских». Сам же наш попутчик пристрастился к строительному бизнесу, нашел затею удачной, оказался в Балашихе под Москвой, строит и продает, продает и строит. А в данный жарко-весенний момент он летит во Флориду, где по договоренности со своим другом, директором Курского ликеро-водочного завода, намерен пристроить солидную партию курской водки с лихим уточнением: «Курская особая» — наследие тоталитарного прошлого». Лет десять назад это было повальное увлечение местных партийных властей — освоить и пустить в дело свой высокоградусный питейный продукт. И появилось этих разномастных, разнофигурных бутылей «с винтом и без винта» на любой вкус: «Ставропольская горькая», «Зубровская», «Курская особая», «Пензенская тминная», «Вологодский кристалл», «Архангельская малиновая». Это был первый импульс суверенитета, позволяемого и вдохновляемого высшей партийной властью. И как голос из прошлого — этот симпатичный русский бизнесмен с водочными каталогами, географической картой распространения продукта, с трогательным уточнением: «Мы с директором кореша. Он мне говорит: ты, Гена, смотри, особо не дешевись в Майами. У нас есть покупатель, Гена. Нас, «Курскую особую», мир знает. Вот на той неделе у меня были товарищи из Исландии — закупили приличную партию. Австралийцы посетили нас… (Гена уточняет, — австрийцы, но какая разница, все равно немцы.) Так вот, разыскали нас по карте и приехали. Так что мы без этой самой Флориды, Гена, проживем. Проси, Гена, хорошую цену. Образцы я тебе дал, Гена, угощай американских товарищей». И Гена вот летит с нами в салоне первого класса и предлагает нам задержаться в Майами дня на два-три. Он взял напрокат яхту. И хотел бы прошвырнуться вдоль побережья. А соотечественникам он всегда рад. «Так что считайте, — говорит Гена, — что приглашаю. Добро пожаловать в Майами». Гену встретила шумная компания из четырех человек. Во Флориде они уже два месяца. Чем занимаются, понять трудно. Один из них, как представил нам Гена, владеет тремя гектарами земли в центре Москвы и потому человек сказочно богатый. Английского языка никто не знает, включая приветливого Гену. Молоденькие девушки на правах как бы переводчиц, со знанием английского в пределах курса средней школы, а может быть, и меньше. Пока шли к машине, они все время выясняли у одного из своих коллег, что им ответили полицейские.

Молодой человек пожал плечами. А затем спросил: «Way — это что, дорога?» «Дорога», — подтвердила девушка. «Значит, он хотел показать тебе, куда нам следует ехать, дура». — «Если будешь хамить, я возьму и уеду. Что вы будете делать без меня?» Вопрос был по существу. Компания, настроенная на веселый вечер (Гена приехал!!!), не опустилась до выяснения отношений. Владелец трех московских гектаров, лоснящийся от пота, отреагировал на стычку чисто по-одесски: «Не делай мне больно, Светка. Приехали приличные люди. Что они про нас подумают». Света нас, естественно, повезла в другую сторону, пришлось вернуться снова в аэропорт, и там мы распрощались. Таксисту не надо было ничего объяснять: назвали отель и поехали. В Москве было семь утра, во Флориде чуть больше одиннадцати вечера. В Москве уже давно завтра. Во Флориде заканчивается вчера.

Мы помахали «новым русским». Владелец трех гектаров разразился речью: «А зачем нам английский, Света, через год половина Майами будет говорить по-русски, и улицы здесь будут иметь сдвоенные названия — по-майамски и по-русски. А полицейскому, Света, который ответил так невнятно такой «очаровашке», мы покажем, Света! И будем судить его нашим, не знающим пощады к капиталистам, демократическим, российским судом. Рот фронт, товарищи!» Он скульптурно поприветствовал на прощание. Хотелось спать, а надо было смеяться. Мы расстались.

Этот эпизод интересен не курьезностью. Новая краска жизни. Лет шесть-семь назад такая ситуация могла присниться лишь в страшном сне. «Обнаженная свобода» — вот как это называется. Пять странных русских чувствуют себя в Майами как дома. Их не страшит американская полиция, столь превосходно показанная в американских сериалах, их не беспокоит око налоговой инспекции, их не страшат зубодробительные эмиграционные законы великой Америки. Они так и говорят: «Когда «американы» станут нас доставать, мы уедем».

— Куда? — спрашиваю я.

— Назад в Россию. У нас там дела. — И вдруг, неожиданно: — Выборы приближаются. Мы избиратели. Нам нужны гарантии.

Вот такого поворота я никак не ожидал. Их интересуют выборы?!

— А почему нет! — слышу я резонное возмущение. — Это их страна. Они нарождаются. Они вызревают. Для них важно, чтобы среда в их стране осталась для них благоприятной. Они понимают — правила могут измениться, но не настолько, чтобы…

Отчасти они — пена. Но ведь пена не пропадает, не испаряется. Она оседает, выпускает воздух, превращается в то самое вещество, из которого образовалась. Она следствие ускоренной диффузии или излишнего сжатия, факта внешнего выброса энергии. Пена, господа, не мусор. Она субстанция изменяющаяся. Так называемые «новые русские», и этот факт надо осознать отчетливо, не поселенцы нового мира, не российский десант в заморские Америки или Аргентины. Нет, они непременные «возвращенцы». Они понимают, что Эльдорадо не в Америке, Эльдорадо в России, если…

В этом «если» весь вопрос. Нас раздражает социальное расслоение. Больше всех об этом кричит бывшая номенклатурная знать, лишившаяся власти. В свое время эта знать прочно и без сожаления отслоилась от демоса и как бы не заметила этого, с ленинской точки зрения, «классового ренегатства». Интересно, что та ее часть, которая во власти пребывает и поныне, в силу специфических обстоятельств российского реформирования скособоченно, половинчато о расслоении говорит больше в силу обязанности…

Надо отречься от партийного прошлого, предать анафеме уклад жизни, установленный вечной КПСС, заявить о негодности прошлых управленческих структур. Все это прекрасно и даже справедливо, если у критикующих есть в арсенале навык управления, кадровый ресурс, помимо заманчивой идеи реформ. Если вглядеться в портрет «новых русских» — у многих из них неплохое большевистское прошлое. Это во-первых. А во-вторых, те, кто вошел в коридоры власти, особенно в провинции, это никакие не демократические всходы, а в подавляющем большинстве бывшие партийные работники. Бывшего первого секретаря заменил бывший предисполкома или секретарь райкома из более молодых и более шустрых, научившийся быстрее других выговаривать: «Назад пути нет!»

Как мы видим, демократические претензии к идеологическим переменам не так уж велики. Ты даже не за «завтра». Ты против «вчера». И этого достаточно для появления ростков демократии. Они сами появились на свет не при помощи непорочного зачатия. И в коммерческих структурах у них корни основательные, возможно, они быстрее других поняли, что племя бессребреников быстротечно вымерло, как реликтовая остаточность, а значит, «новые русские» им еще понадобятся. А если быть более точным — для них важно не переусердствовать в поругании, в наклеивании ярлыков, запугивании ужасами: мафия, воры в законе, короли черного бизнеса… А вдруг…

Но вернемся к главной теме дня — выборы.

22 апреля Сергей Филатов (глава президентской администрации) собрал узкое совещание. Приглашено было человек десять. Тема разговора предстоящие выборы. Поговорили о тактике, подумали о стратегии. В основном — аналитики либерального окружения президента, а проще говоря, аппарат. Плюс мой коллега Сергей Благоволин. Он возглавляет ОРТ «общественное телевидение», нареченное так господином Березовским, вожаком банковского пула, согласившегося откупить 50 % несуществующих акций, а точнее говоря, погасить все долги прежнего «Останкино» перед государством, которое должно было финансировать «Останкино» и не делало этого. Экономический абсурд, а в результате перевод государственной, обременительной для государства собственности в необременительную, частно-банковскую. Для отвлекающей важности эксперимент был назван «общественное телевидение» (добавим от себя, на частной основе). «Мы пойдем другим путем» — неизлечимая болезнь России. Назвать можно как угодно, но феодализм остается феодализмом, а крепостное право — крепостным.

Среди остальных был и я. Как уточнил Слава Волков (заместитель Филатова), когда я недисциплинированно подверг критике заявленный стратегический эскиз предвыборной баталии: «Ты просто не в курсе. Мы уже собираемся не в первый раз. Я тебе расскажу». Это было любопытное уточнение. Они уже собирались, и не один раз. Ну, собирались. Ну, думали. Ну, спорили. Кто с нами, а кто против нас? Господи, напыщенные полупримитивы! Взвешивали, надо ли приглашать Попцова. Откуда Филатов набрал этих имитаторов? Пошелестели аналитическими записками, занялись арифметикой — сложили, вычли, перемножили, разделили. Получилось негусто. Борцы за либерализм в подвешенном состоянии, и прежде всего сам Филатов. Там, за Кремлевской стеной, атмосфера удушливая, липкая. И специалисты по перекрытию кислорода никак не в опале. Александр Васильевич Коржаков с вкрадчивым заместителем Рогозиным и плюс к ним «хранитель Кремля» Барсуков грядут. Рогозин, особая статья, — нечто мистическое, экстрасенсорное человек с голосом ласковым и негромким. И взглядом туманно-сосредоточенным. Этакий толкователь восточной медицины и восточной философии. И подозрение для Рогозина — вовсе не подозрение, а форма профессионального любопытства. Он никому не признается, но это так. Рогозин человек увлекающийся и умный. Его сосредоточенность на субъекте может быть истолкована как мстительность, а может — как мистифицированная увлеченность. А посему он опасен вдвойне: и для тех, кто «над», и для тех, кто «под». И, уж подавно, для тех, кто «напротив». Третьим в команде следует считать Барсукова. Исполнителен до угрожающих степеней, не чужд Русской Идее. Таков он — микроальянс, противостоящий либералам в кремлевских коридорах. И приглашение Попцова на «тайную вечерю» было обусловлено раздумьем. Коржаков и его команда, мало сказать, недолюбливали Попцова. А раз так — на данном этапе Попцов наш союзник. Нас команда Коржакова тоже терпеть не может, впрочем, как и мы их. А поэтому Попцова надо пригласить. Примерно так рассуждали мои якобы единомышленники.

Не станем вдаваться в подробности. Тема не новая — противоборство в окружении президента. Это в стиле Ельцина — превращать свое окружение в многослойный пирог. Президент подчеркивает свою лояльность к разновариантности и даже разнополюсности. Он не вмешивается в схватки такого рода. Внезапной переменчивостью своего отношения к заглавным фигурам той или иной группировки Ельцин дает понять о своих монарших симпатиях. Чем подтверждает молву о возросшем влиянии на президента этих самых фигурантов. Вчера это мог быть Егор Гайдар, позавчера Александр Яковлев, незадолго до того Полторанин или Бурбулис. Затем на какой-то момент Черномырдин, а теперь вот Коржаков А.В., Сосковец О.Н. Этих людей нельзя назвать фаворитами. Век президентской привязанности недолог. Меняется сам президент.

Есть такое правило, такой принцип в президентском окружении: человек команды значим до того момента, пока не начинает работать на себя. Авторство этого правила приписывают Коржакову. Норма отношений изнурительная, построенная на постоянном подозрении. Суть незатухающего конфликта в ответе на вопрос: кто выставляет оценки: работает он на себя или не работает? Таким человеком не может быть президент, он занимается страной, а не командой. В таком случае — лицо, облеченное его всеохватным доверием? А кто выставляет оценки этому лицу? Скорее всего, президент.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх