Загрузка...



НАУКА: Здесь и сейчас

Автор: Денис Сергеевич Гончаров

Когда вчерашний выпускник Moody Bible Institute Дэниел Эверетт решил отправиться в Бразилию, чтобы нести амазонским племенам свет христианской религии, он и предположить не мог, сколь значимым это решение окажется лично для него.

Через пять лет после того, как Эверетт и его жена Керен впервые увидели берега Майси, небольшой речушки, впадающей в Мадейру, которая, в свою очередь, впадает в Амазонку, Дэниел поймет, что в бога больше не верит, еще через двадцать два года заявит об этом публично (и тем самым разрушив брак – Керен, в отличие от бывшего мужа, от миссионерства не отказалась), а через три десятилетия, в 2007 году, окажется в коротком списке лингвистов, чьи имена известны не только коллегам по цеху, но и широкой публике. А виной всему – небольшое амазонское племя пирахан, а точнее, пираханский язык, столь заметно отличающийся от известных нам наречий, что само его существование противоречит нашим представлениям о том, как развивается язык и как связаны между собой язык и культура.

Но в 1977 году молодой Эверетт, обладавший в то время минимально необходимым лингвистическим багажом, был полон радужных надежд и собирался, в частности, перевести на пираханский "Новый завет". Собственно, невозможность адекватного перевода и даже просто перевода Библии на пираханский и стала отправной точкой исследований Эверетта.

Кто знаком с Иисусом

"Когда я пересказывал им библейские сюжеты, – пишет Эверетт, – то понимал, что никакого воздействия они не оказывают". Пытаясь докопаться до причин равнодушия индейцев, Эверетт поинтересовался у слушателей, что именно им непонятно, и тут выяснилось, что камень преткновения заключается в главном герое евангельских притч. Индейцам не хватало деталей. Они хотели знать, какого цвета кожа Иисуса, какого он роста и где именно Эверетт познакомился с Иисусом.

– Ну, вообще-то, я никогда его не видел, – ответил Эверетт, – я не знаю, какого цвета у него кожа, и не знаю, какого он роста.

– Ты никогда его не видел, – сказал один из слушателей, – зачем ты нам это рассказываешь?

Этот диалог выявил важнейшее культурное различие между пираханцами и людьми, воспитанными в западной традиции. Члены племени оказались, мягко говоря, не склонны к абстрактному мышлению (Эверетт называет их экстремальными эмпириками, эмпириками в пределе). В их реальности существовали лишь вещи, поддающиеся непосредственному наблюдению. Привычной нам концепции сверхъестественной, но не ощущаемой органами чувств сущности у них тоже не оказалось – племя верило в духов, но духи эти для племени были вполне реальны. Они не просто верили в духов, они видели их. Эверетт описывает, как несколько членов племени общались с «духом», которого сам ученый видеть не мог; в другой раз Эверетт чуть не погиб, согласившись по просьбе племени отпугнуть злого духа, но вовремя обнаружил, что на сей раз злой дух вполне реален, и это ягуар. Не было у пираханцев ни мифов о сотворении мира (лес и река, по их представлениям, существовали всегда и в Творце не нуждались), ни легенд, ни детских сказок. Пираханцы живут только настоящим – для них не существует ни прошлого, живых свидетелей которого не осталось (так что эвереттовские пересказы евангельских историй казались слушателям абсурдными), ни будущего. Точнее, индейцам понятна сама концепция времени, но прошлое без конкретной привязки к настоящему им кажется неважным, а их способность к планированию будущего ограничена умением запастись продуктами на день-два вперед. Журналист из New Yorker Джон Колапинто, отправившийся с Эвереттом в одну из экспедиций, пишет, что маленький индеец сделал из дерева модель самолета, на котором прилетели "белые люди", однако уже через пару дней эта модель, забытая даже автором, валялась в грязи. Улетевший самолет исчез из реальности, которая интересует пираханцев, а значит – исчез совсем.

Сам по себе факт пренебрежения прошлым и будущим не является свидетельством уникальности пираханцев. Схожие культурные особенности исследователи наблюдали во многих оторванных от цивилизации обществах и даже выдвинули несколько гипотез, объясняющих этот феномен (одна из самых убедительных заключается в том, что народу, которому ежедневно приходится бороться за выживание, гораздо важнее уметь справляться с текущими напастями, нежели фантазировать о том, что произойдет или могло произойти). Однако язык пираханцев, вернее ограничения, заложенные в него, аналогов не имеют.

Не каждый охотник желает знать

Впрочем, вернемся к Эверетту. К 1978 году он освоил пираханский язык настолько, чтобы понимать, что полученного им багажа знаний для работы с пираханцами недостаточно. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. В 1978 году бразильское правительство разорвало контракт с миссионерской организацией, пославшей Эверетта в Бразилию, и у новоявленных миссионеров не осталось выбора: чтобы получить право жить рядом с племенем, супруги должны были доказать, что занимаются научной работой. Эверетт поступил в государственный университет Campinas в Сан-Паоло (UNICAMP), где познакомился с теориями Ноама Хомского, человека, под сенью работ которого оказалась вся современная лингвистика. Увлечение Эверетта идеями Хомского привело к тому, что посвященная языку пирахан диссертация, которую Эверетт защитил в 1983 году, была написана с позиции убежденного хомскианца. Все не укладывающиеся в модель Хомского примеры Эверетт или «подтянул», дабы практика отвечала теории, или попросту выкинул, потому что объяснить их в рамках выбранной модели было невозможно. В каком-то смысле он поступил со случаями, не укладывающимися в его представление о реальности, так же, как маленький индеец поступил с самолетом.

На переосмысление сделанной работы у Эверетта ушло почти двадцать лет. Все это время ученый продолжал изучать пираханский язык, пытался – без особого успеха, впрочем – перевести-таки Евангелие от Луки на пираханский и пробовал найти другие подходы к изучению пираханского, поскольку модель Хомского, с одной стороны, не позволяла объяснить все особенности языка, а с другой – казалась Эверетту слишком громоздкой. В 1999 году он в очередной раз приехал в Бразилию и понял, что лгать себе нет смысла: равнодушие индейцев к библейским историям, их непонимание метафорической важности событий, предположительно случившихся две тысячи лет назад, странным образом заразило и Эверетта. Он публично заявил, что отказывается от миссионерской работы, поскольку в бога больше не верит. Но разуверился Эверетт не только в религии. Теории Хомского, которые в начале восьмидесятых казались начинающему ученому откровением, тоже перестали быть таковыми. И в частности, теория универсальной грамматики, предложенная Хомским еще в середине 1950-х.

Теория универсальной грамматики

У ребенка на освоение родного языка уходит всего несколько лет, хотя задача перед ним стоит сложнейшая. Во-первых, как правило, ребенка никто языку целенаправленно не учит – он обучается сам, он впитывает новые слова и правила построения предложений, внимательно прислушиваясь к окружению. Во-вторых, в процессе изучения языка дети поразительно редко ошибаются – как правило, детские фразы хоть и могут звучать для взрослого уха необычно, но не противоречат грамматике языка, которую детям в явном виде никто не преподавал. Ребенок постоянно получает информацию о том, как говорят другие люди, однако изучение языка не сводится к подражательству: ребенок способен правильно строить предложения, не имея явной информации о том, какое построение является неправильным. Другими словами, опыт обучения языку – пусть и не очень хорошо изученный – говорит нам, что овладение языком существенно отличается от овладения прочими навыками. Откуда следует вывод: язык не является простым набором реакций на раздражение, а человеческая способность "получать неограниченное число предложений из ограниченного числа слов" заложена в нас изначально, на генетическом уровне. А поскольку языков существует великое множество, логично предположить, что запрограммировано в нас не знание русского, китайского или английского, а некие единые для всех языков принципы и правила, который Ноам Хомский – отец-основатель этого подхода – называет "универсальной грамматикой". Сама мысль, что язык является в какой-то степени врожденным и присущим только человеку умением, разумеется, не нова (об этом писали и Бэкон, и Дарвин), однако в середине XX века в моде были бихевиористы, чья точка зрения на развитие языка была прямо противоположной.

"Любопытно, – писал Хомский, – что в истории науки за последние несколько столетий всегда был разный подход. Никто не примет всерьез предположение, что у человека благодаря его жизнедеятельности вырастают руки, а не крылья, или что основы строения тех или иных органов были заложены в результате случайности. Наоборот, считается само собой разумеющимся, что физическое строение организма определено генетически, хотя, конечно, такие параметры, как размеры, степень развития и т. д. будут частично зависеть от внешних факторов… Тогда почему бы нам не исследовать такое проявление умственной деятельности, как язык, приблизительно тем же образом, каким мы исследуем сложно организованные физические составляющие организма?"

Взгляды Хомского оказали колоссальное влияние на современную лингвистику. Теория универсальной грамматики здравствует и сегодня, и хотя она не считается по-настоящему доказанной (собственно говоря, не факт, что она вообще доказуема), множество теорий самого разного калибра построены либо на полувековой давности разработках Хомского, либо на их отрицании. Один из главных аргументов против теории "универсальной грамматики" заключается в том, что четкого представления о сущности этой самой грамматики у нас нет: мы не можем сказать, что возможно в языке, а что невозможно, и все выкладки Хомского не более чем наблюдения, тогда как настоящая научная теория, согласно Попперу, должна быть фальсифицируемой или, другими словами, потенциально опровержимой.

"На самом деле, я спросил Ноама по e-mail, – рассказывает Эверетт, – есть ли в теории универсальной грамматики хоть одно утверждение, которое можно проверить? Ноам ответил, что его теория не содержит предположений. Это область исследования, как, например, биология. Но это не так: вы вполне можете изучать человеческий язык, не принимая на веру универсальную грамматику, но как можно не верить в биологию?"

Тем не менее "слабое место" у неуязвимой теории универсальной грамматики нашлось. Согласно Хомскому, любая грамматика построена на принципах (универсалиях, свойственных каждому человеческому языку) и параметрах (которые от языка к языку отличаются). И одним из этих принципов является рекурсия. Которой в языке пирахан нет.

Не каждый охотник желает считать

Миллионы людей не умеют считать и читать, но, как правило, это объясняется недостатком образования. Пираханцев же оказалось невозможно научить счету. В течение восьми месяцев племя присылало к "белым людям" своих детей, однако результаты оказались неутешительны: к концу обучения никто из индейцев не мог сосчитать до десяти, не говоря уже о такой сложной операции, как сложение. Обучающиеся даже не видели разницы между кучками, в которых было соответственно четыре и пять предметов – для них они выглядели одинаковыми. В языке пирахан числительных нет, хотя есть несколько слов для оценки примерного количества чего-либо.

Еще одна странность: отсутствие прилагательных, обозначающих цвет. На языке пирахан вполне можно описать цвет объекта, но только путем сравнения с другим объектом ("Закат видел? Мой машин такой же, только зеленый" – дословный перевод этого анекдота на пираханский невозможен, потому что слова зеленый в этом языке не существует).

И – отсутствие рекурсивных структур в синтаксисе (и, как следствие, конечность языка). Строчка из популярной песни "я обернулся посмотреть, не обернулась ли она, чтоб посмотреть, не обернулся ли я" на пираханский непереводима в принципе, потому что даже для перевода такой простой фразы, как "дом брата Джона", пираханцу потребуется громоздкая конструкция из двух предложений: "У Джона есть брат. У брата есть дом". Но это простой случай – описать же чувства лирического героя песни Максима Леонидова попросту невозможно. Описать последовательность событий ("Я обернулся. Я смотрю на нее. Она обернулась. Она смотрит на меня"), конечно, труда не составляет, но смысл? До последнего времени считалось, что наличие рекурсии – обязательное свойство языка, одно из главных отличий человеческого языка от коммуникативных систем животных. И тут на тебе.

Если принять на веру данные Эверетта – а он является единственным ученым, который вплотную занимался племенем пирахан в течение тридцати лет, – то получается, что затерянное в амазонских джунглях племя самим своим существованием опровергает ключевой тезис Хомского. Но не только его.

Неуниверсальная грамматика

"Одно из главных – и чрезвычайно недооцененных – лингвистических открытий, – пишет Стивен Пинкер, автор нескольких научно-популярных бестселлеров, включая переведенную на русский язык книгу "Язык как инстинкт", – заключается в том, что неуниверсальные, выученные, вариативные аспекты языка не позволяют нам судить о культуре, в которой этот язык развивался. Лингвисты набрали невероятное количество свидетельств таких вариаций и зачастую понимают их причины, но все эти причины лежат в самом языке и не являются частью символического или телеологического культурного плана. Существуют SVO-языки и SOV-языки [В предложении на SOV-языке в начале стоит подлежащее [subject], за ним глагол [verb], а потом дополнение [object] – так, например, устроен английский язык. Японский – это SOV-язык, а ирландский – VSO. – Прим. ред.], существуют тональные и атональные языки, языки, в которых можно построить предложение без подлежащего, и языки, в которых этого сделать нельзя, но не существует SOV– или SVO-культур, тональных или атональных культур и т. д. Вариации так же автономны, как универсалии".

Обратное, кстати говоря, в какой-то степени скорее всего верно. Согласно гипотезе Сапира-Уорфа, язык влияет на то, как мы рассуждаем, а значит, на то, как мы видим мир, – и, следовательно, на культуру в целом. Сегодня большинство лингвистов не отрицает связи языка с мышлением, нет согласия лишь в том, насколько эта связь сильна. Впрочем, Пинкер относится к сравнительно немногочисленной группе ученых, которых гипотеза Сапира-Уорфа не убеждает. Но так или иначе, мы действительно не можем судить по языку о культуре, его породившей (такие научные дисциплины, как лингвистическая антропология и антропологическая лингвистика, сегодня, с одной стороны, не в фаворе, а с другой – даже в лучшие времена не давали оснований считать, что культура способна влиять на глубинные свойства языка).

Гипотеза Эверетта одновременно угрожает теории универсальной грамматики и консенсусу относительно независимости культуры и языка. Согласно Эверетту пираханцы не умеют и не могут научиться считать, а также не используют в речи рекурсию не потому, что они, скажем, глупее европейцев, и не потому, что в их языке нет необходимых элементов, а потому, что им это не нужно. И в языке нет числительных и рекурсии по той же самой причине – людям, в сознании которых существует только здесь и сейчас, не нужны усложненные конструкции для описания действительности. Ее прекрасно можно описать и с тем, что есть.

Посеяв в журнале "Современная антропология" (Current Antropology, 2005) ветер, Эверетт пожал бурю. Ноам Хомский с бывшим адептом публично пререкаться не стал, но Дэну Эверетту и без него нашлось с кем подискутировать. Оппоненты пустили в ход даже старую диссертацию Дэна – ту самую приглаженную и подстроенную под теории Хомского версию, которую Дэн Эверетт впоследствии переосмыслил. Впрочем, их несколько извиняет то, что эта диссертация – один из немногочисленных источников информации как о племени пирахан, так и о языке, на котором это племя говорит. Так что рекурсивный вызов диссертации Дэна Эверетта был неизбежен, других данных у лингвистов просто нет (точнее, почти нет – есть свидетельства бразильского этнографа сорокалетней давности и данные, собранные учеными, которых привозил Эверетт, – впрочем, никто из этих ученых языка не знает). Как водится, стороны ни о чем не договорились и расстались слегка недовольные друг другом. Противники Эверетта считают, что его предположения противоречат современным представлениям о развитии языка и его взаимосвязи с культурой. Эверетт полагает, что так называемые современные представления, мягко говоря, неполны, а те, кто отвергает его предположения, только вредят развитию лингвистики.

Не исключено, что членам племени даже польстило бы, что они стали главными героями растянувшегося на два года ученого диспута. Но из-за того, что в синтаксисе их языка нет рекурсии, рассказать эту историю было бы трудно. Отдельную – и, похоже, неразрешимую – проблему представляет перевод и объяснение того факта, что Дэниел Эверетт обсуждал пираханцев с лингвистами, многих из которых никогда не видел: причем трудно не столько объяснить, как он это делал, сколько зачем. В конце концов, о чем можно говорить с человеком, если ты не знаешь, какого он роста?









 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх