• ЕВРОПОДХОД
  • ПЕРИОД ПОСЛЕ 1989 ГОДА И ВСТУПЛЕНИЕ НОВЫХ ЧЛЕНОВ В ЕС: ПОКОНЧИТЬ С ПАТЕРНАЛИЗМОМ
  • СИМВОЛИЧЕСКИЕ БИОГРАФИИ: ВМЕСТО ВЫВОДОВ
  • ВОПРОС ЭТИКИ
  • Заключение

    ПОЧЕМУ ТРИ ЭТИ ЛИТЕРАТУРНЫЕ СУДЬБЫ НАС КАСАЮТСЯ

    Если считать, что XX век был веком интеллектуалов, Эмил Чоран, Мирча Элиаде и Эжен Ионеско пересекли его как некие символические пассажиры — одновременно в географическом плане, с Востока на Запад, и политически — от фашизма к коммунизму. Это означает, что история их жизни в Румынии, в сочетании с историей той гигантской работы в области теории и стилистики, которую они провели после 1945 г., чтобы стереть следы первой, перемещает нас далеко за пределы того далекого уголка Балкан, которым представляется отсюда их родина.

    Слишком часто забывают, что этот век был еще и столетием восточноевропейских интеллектуалов. Эта книга пишется в тот момент, когда Румыния, Польша, Венгрия, готовятся стать частью Европы. Хотелось бы, чтобы ее написание могло изменить сложившийся взгляд на историю Восточной Европы и ее элит как на другую историю. Творческие пути восточноевропейских и западноевропейских интеллектуалов постоянно пересекались, в том числе и через преломление в нашем культурном и политическом пространстве тех драм и перемен, которые они переживали. Достаточно вспомнить в этой связи о Чеславе Милоше, Лешеке Колаковском, Артуре Кестлере, Яне Паточке, Дьерде Лукаше, Пауле Челане и многих, многих других. От националистических движений 1920—1930-х годов через героические времена диссидентов до «странной посткоммунистической эпохи»[1060], современниками которой мы являемся, — метаморфозы, переживаемые образом этой второй Европой прямо в лоне нашей, первой Европы, не выпадают из нашей истории; напротив, они — ее неотъемлемая часть. Обе половины Европы не перестают протягивать друг другу зеркало. И хотя оно часто небеспристрастно и искажает то, что показывает, оно помогло все же изменить взгляд, который мы обращаем на самих себя[1061]. Говорить так — одновременно означает напоминать, что «восточноевропейский вопрос» в течение более чем столетия представляет отражение той же проблемы, с которой сложившиеся нации сталкиваются и сами: это проблема понимания нами, жителями Запада, собственной идентичности, понимания нашего будущего, смысла нашего существования и нашей грядущей политической жизни.

    ЕВРОПОДХОД

    Иными словами, это означает, что политическая и интеллектуальная судьба Чорана, Элиаде и Ионеско имеет к нам отношение. Прежде всего потому, что эти три мыслителя румынского происхождения выбрали Францию, чтобы добиться признания, и именно во Франции они занялись тем, что принесло им международное признание. Но после экскурса в их румынский период прочтение французской части их творчества не может оставаться прежним. Они, конечно, умели хорошо заметать следы, правда, грубо фальсифицируя Историю лишь в той степени, в какой это было необходимо, чтобы потомки отказались от какого бы то ни было исторического подхода к их произведениям. Мы отказались заключить с ними такой пакт. Надо ли сжечь Мирчу Элиаде или Эмила Чорана? Некоторые задавались аналогичным вопросом несколько лет назад в отношении Жоржа Дюмезиля[1062]. Наша цель совсем не в этом, а в том, чтобы сформировать условия для чтения их произведений с учетом лучшего знания исторических дилемм, среды и возможностей политического и культурного выбора, которые оказывали доминирующее воздействие на процесс их становления и последующего формирования их творчества. Читателю лучше судить. Со своей стороны автор настоящей работы остается в убеждении, что общая культурная история Запада и Востока от такого откровенного подхода не проиграет, а только выиграет.

    Ведь в конечном итоге воссоздание их биографий во всей полноте имеет для нас значение постольку, поскольку позволяет осветить целый пласт — и пласт малоизвестный — европейской истории 1930-х годов: фашизма и антисемитской идеологии в их восточноевропейских вариантах, поскольку данный феномен был особенно ярко выражен там, где проживали слабо оформившиеся нации, втиснутые между Германией и Россией. Эти три интеллектуала были «только румынами», то есть априорно «не представляли интереса»? В 1930-е годы они жили в Берлине, Мюнхене, Париже, а в годы Второй мировой войны — в Лондоне, Лиссабоне, Виши. С ужасом видя надвигающуюся катастрофу, Эжен Ионеско пытается ее осмыслить с помощью концептов Жюльена Бенда и персонализма Эмманюэля Мунье. И наоборот, Элиаде и Чоран, мечтая о единой фашистской Европе, сплоченной немецким и итальянским фашизмом, в поисках возможных моделей этой Европы обращаются и к салазаровской Португалии, и к петэновской Франции. Толчком к их мечтам о «мужественной» и великой судьбе для Восточной Европы послужили творения таких известных личностей, как Шпенглер, Леон Доде и Шарль Морра, осмысленные и скорректированные Нае Ионеску; они рассматривали немецкий витализм сперва через призму «руманизма» Константина Радулеску-Мотрю. Истоки их навязчивой идеи об этнически чистом государстве крылись как в «стилистической матрице» Лючиана Благи и интегризме (integrisme) некоторых православных теологов, так и в немецкой концепции индийских корней арийской расы (indianisme allemand). Их пути непрерывно сталкивались, вновь и вновь пересекались с путями французского медиевиста Альфонса Дюпрона, испанского теоретика «восстания масс» Ортеги-и-Гассета, с путями членов Французской академии братьев Таро, итальянца Джованни Джентиле, Карла Шмитта, Эрнста Юнгера, Людвига Клагеса, многих других, чье творчество оказывало на их работы подспудное влияние, оплодотворяя своими идеями.

    По этому поводу можно лишь заметить, что изучение подобных биографий стимулирует более подробное исследование тех силовых линий, которые в значительной мере отрицают подход к интеллектуальной истории как к исключительной сфере деятельности уроженцев данной конкретной страны (национальных кадров). Вся динамика этих трех жизненных маршрутов заставляет обратить пристальное внимание на пересечения влияний (главным образом немецкого и французского), циркуляцию моделей, феномены передачи, заимствования идеологий, не говоря уже о последствиях культурного резонанса, которые после 1945 г. определят отношение к их произведениям во Франции. В этом смысле совсем не безразлично то обстоятельство, что их мировоззрение и поставленные ими вопросы встретили в Париже такой прием.

    ПЕРИОД ПОСЛЕ 1989 ГОДА И ВСТУПЛЕНИЕ НОВЫХ ЧЛЕНОВ В ЕС: ПОКОНЧИТЬ С ПАТЕРНАЛИЗМОМ

    Пойдем дальше. Мы ведь тоже повинны в том длительном молчании, существовавшем вокруг политического прошлого этих мыслителей. И здесь необходимо поднять данную проблему, особенно важную в ситуации, сложившейся после 1989 г.: на Западе, в том числе и в научных кругах, все еще сохраняется неоколониалистский подход к восточноевропейским элитам. А эти элиты, на свое несчастье, в ответ охотно пытаются интериоризировать идентичность вечно колонизованных народов Европы.

    Три исследованных нами биографии были скрыты завесой глубокой тайны — как мы видели, на то имелось множество взаимосвязанных причин. Помимо попыток сокрытия или отрицания собственного прошлого, исходивших от самих наших героев, еще существовала благодетельная стена эмиграции, усиленная впоследствии воздействием Берлинской стены: движение между двумя Европами прекратилось, компрометирующие письменные источники оказались недоступными. И два этих момента оказались накрепко сцементированы третьим методом защиты — ее оказывали некоторые еврейские интеллектуалы (Гершом Шолем, Сол Беллоу). Не менее важную роль сыграло то обстоятельство, что в обстановке холодной войны от общественности была скрыта принадлежность к крайне правым ряда интеллектуалов, сумевших впоследствии проскользнуть сквозь ячейки (антинацистских) чисток. Во всяком случае, даже если правда об их деятельности просочилась на поверхность уже в 50—70-е годы, широкая общественность продолжала ничего не подозревать. Климат для этого был совершенно неподходящим. Он изменился лишь в 1980-е годы, вследствие, с одной стороны, воздействия «эффекта Горбачева», с другой стороны — роста значимости Катастрофы для обществ Запада. Конец названного десятилетия, кульминация которого пришлась на 1989 г., явился неоспоримым поворотом. Но в каком смысле? Действительно, в этот момент вышли в свет качественные, солидно документированные исследования касательно конкретных аспектов политического прошлого Элиаде, Чорана и других. Вместе с тем в реальности посткоммунистический период оказался неблагоприятным для бесстрастного обсуждения подобных сюжетов. Представляется необходимым остановиться на данной проблеме подробнее.

    В Румынии, где знаменитая троица отныне занимает важное место в пантеоне национальных героев, любой вопрос об их духовном наследии, затрагивающий также и политические аспекты их прошлого, вообще любое возражение против того облагороженного варианта их биографий, который они сами и предложили, были расценены большинством интеллектуалов как оскорбление, более того, как настоящий заговор, затеянный с целью исключить их страну из клуба цивилизованных наций. Подобный подход весьма затрудняет установление диалога со сторонниками критического историографического подхода, вне зависимости от того, являются ли они иностранцами. Это весьма печально. Такие блокировки (blocages) — лишь один из показателей невероятной сложности для Востока (Восточной Европы) обращаться к своему недавнему прошлому и противостоять ему[1063]. Это и один из показателей тех трудностей, с которыми сталкивается Румыния, овладевая своим прошлым; там, в частности, реабилитируется в последние годы образ маршала Иона Антонеску[1064]. Еще одна линия сопротивления сопряжена с тем, что после 1989 г. приоритет отдается изобличению преступлений коммунизма. В подобном контексте интерес, проявляемый к прошлому интеллектуалов, когда-то примыкавших к фашизму, расценивается как попытка отвлечь внимание от прошлого интеллектуалов-экс-коммунистов — «не менее несовершенного», по выражению американца Тони Джудта[1065].

    Однако, выходя из коммунизма, Восточная Европа проявляет себя как регион, где пока еще не понимают, как удовлетвориться подходом, суть которого в том, чтобы оценивать две великие катастрофы века во взаимодействии. В самом деле, как рассматривать коммунистический период, не исследуя проблему эндогенных факторов, сделавших возможным длительный процесс развития аппарата? Не возвращаясь к антидемократическому повороту, свершившемуся в 1947—1948 гг., но уходящему корнями и в 1930-е годы, во времена, говоря о которых нельзя не обратиться к неизбежному и крайне чувствительному вопросу ответственности политических и интеллектуальных элит?[1066] Для нас тут имелось множество аспектов, которые нельзя было терять из виду, если мы хотели оценить операционную ценность подхода, сконцентрированного исключительно на требовании «судить коммунизм». Этот подход не только не предполагал включения в исследование тяжелых вопросов, перечисленных выше; напротив, довольно часто он предусматривал возможность их обходить.

    К приведенной аргументации во Франции серьезно прислушаются по двум причинам, чреватым, на наш взгляд, недоразумениями. Первая заключается в известном патернализме по следующему поводу: «Восточноевропейские интеллектуалы по-прежнему поклоняются своим идолам, это понятно. Но стоит ли мерить их той же меркой, что и нас, баловней истории и ее правопреемников? Стоит ли предъявлять к ним те же требования, что мы предъявляем к нам самим, в том числе и в области истории или социологии интеллектуалов?» Данная позиция порой проникнута постколониальной снисходительностью, не проявляющей себя открыто, за исключением того случая, когда она сочетается с определенной недобросовестностью. Ряд западных интеллектуалов не оказали поддержки демократам-диссидентам в 1970—1980-е годы и теперь пытаются компенсировать возникшую неловкость избыточным патернализмом. Они не отдают себе отчета в том, что их позиция стимулирует воспроизводство жертвенных схем и действия по возрождению культурного национализма с катастрофическими последствиями (и все это под предлогом «Они так много страдали»). Они не понимают, что устраняют всякую возможность эволюции национализма в направлении умеренного патриотизма, одновременно увеличивая возможности провала восточноевропейских стран на международной арене — и это в момент вступления последних в Объединенную Европу.

    Поэты и мыслители (Dichter und Denker) в Центральной Европе, судьи и палачи (Richter und Henker) в России и Германии

    Вторая из вышеупомянутых причин основана на возвращении к великому спору о сходстве нацизма и коммунизма[1067]. Наиболее идеологизированные подходы французских участников дискуссии не позволяют принять позицию, которую, впрочем, давно разделяют многие специалисты региона. Суть ее состоит в том, что и с учетом центральной роли советского фактора глубже понять феномен коммунизма в Восточной Европе можно только при одном условии: строить анализ событий межвоенных лет на более общих рассуждениях о тех имманентных составляющих данных социумов, которые обусловили высокую степень их уязвимости к воцарению тоталитарного насилия. В румынской ситуации данное направление анализа предстает абсолютно необходимым. Ведь особенностью ультранационализма, к которому обратился коммунистический режим с 1970—1980-х годов, была попытка обосновать свою легитимность в риторике о «национальной чести», при одновременной реабилитации целого ряда теоретиков румынского архаизма, чье творчество пришлось на довоенные годы. В их числе, как мы видели, был и Мирча Элиаде.

    И в этом случае стремление многих интеллектуалов Запада собраться у изголовья Европы и рассматривать ее исключительно как несчастную произошло за счет сведения ее истории к более-менее мифическим мотивам. Предпочитали и всегда будут отдавать предпочтение «Похищенному Западу» Милана Кундеры, а не исследованиям настроенных критически историков или смутьянов-социологов из Восточной Европы, из тех, которые и до и после 1989 г. отказывались принять такую удобную аксиому: Центральной Европе — поэтов и мыслителей, России и Германии — судей и палачей. Одним словом, вместо того, чтобы стимулировать интеллигенцию Другой Европы к продвижению по пути Ответственности, начертанному такими личностями, как Ян Паточка, Вацлав Гавел, Адам Михник, мы отдаем все наши нежные чувства чистому и славному среднеевропейскому прошлому, а вовсе не демистифицирующим его мыслителям. Но что нам говорил как раз по этому поводу поляк Рафал Групински? Задав в 1980-е годы вопрос: «Что такое Центральная Европа?», он отвечал на него: «Это регион, населенный людьми, желания которых устремляются не столько к европейской культуре, не столько к парламентаризму и уважению прав человека, сколько к царящему в Европе обществу потребления»[1068]. Здесь скрыт целый пласт рассуждений восточноевропейцев о самих себе, а мы упрямо отказываемся их слышать. Здесь и храброе обращение чешских историков критического направления еще в конце 1970-х годов к вопросу о жестоком изгнании немцев из Судетов в 1945 г., это и «экзамен совести», на котором настаивал с 1981 г. католик и бывший член «Солидарности» Ян Юзеф Липски, — касательно роли поляков в Катастрофе. Уже у этих ученых можно найти строгие предупреждения против «культа домашних ценностей», против гибельных порывов ксенофобии, в том числе и тех, которые случались в годы коммунизма. Многие тогда подчеркивали, что новейшая история малых восточноевропейских стран — это прежде всего история их разделения, и их элиты внесли достаточный вклад в их разрушение, равно как и в провал демократического эксперимента в 1930-е годы. Венгерский социолог Дьердь Конрад замечает: «В конце концов, это мы, центральноевропейцы, развязали две мировых войны». «Наши националистические оды включены во все европейские школьные учебники», — напоминает о роли писателей чех Иржи Груса. К таким интеллектуалами и прежде, и ныне не прислушиваются — ни на берегах Дуная, ни на берегах Сены.

    Наконец, следует добавить — опять-таки применительно к вопросу о вхождении в Объединенную Европу — тот более общий контекст, в рамках которого во Франции объединились обратные воздействия книги Виктора Фариаса о Хайдеггере «Хайдеггер и нацизм», опубликованной в 1987 г., и в более общем виде, в 1990-е годы, общее раздражение от непрекращавшихся напоминаний о необходимости памяти. Франция, кроме того, обеспокоена усилением собственной культурной провинциальности — и не беспричинно. А Мирча Элиаде, Эмил Чоран и Эжен Ионеско превратились в часть ее культурного наследия.

    Автор настоящей работы решил нарушить молчание и попытаться выступить вразрез со сложившимся патерналистским подходом. Благодаря этому, на наш взгляд, может выиграть более общее дело — могут возрасти шансы на успех европейского строительства. Проблема использования прошлого является здесь центральной, поскольку во многих бывших коммунистических странах Восточной Европы все еще приходится иметь дело с историографией, неспособной противостоять не столько извлеченным из архивов фактам, сколько реконструкции идентичности, отмеченной безумной погоней за изначальной невинностью. И здесь ученые должны сыграть основополагающую роль: мы явно окажем плохую услугу восточноевропейским обществам и тем их исследователям, которые сражаются на переднем крае демистификации, если будем удерживать их в рамках апологетического подхода к их собственной истории. Ионеско высказал это наилучшим образом еще в 1930-е годы: европейская культура не есть некая застывшая данность. «Для нас культура неизбежно означает иностранизацию, отдаление». Большинство его соотечественников имели другие взгляды — всем известно, чем это обернулось.

    СИМВОЛИЧЕСКИЕ БИОГРАФИИ: ВМЕСТО ВЫВОДОВ

    Чем это обернулось... Это в какой-то степени и составляет сюжет нашей книги. Мы произвели экскурс в прошлое на основе множества документов, в большинстве своем неизданных. Политические аспекты этого экскурса оказались суровыми и мучительными. Применительно к Мирче Элиаде и Эмилу Чорану через это все же надо было пройти, чтобы прекратить полемику и точно установить условия их участия в Железной гвардии и увлеченности европейскими фашистскими движениями. Важно было также проанализировать, насколько важное значение имели этические и политические результаты сделанного ими выбора. Потому что речь идет о глубоком, длительном, получившем философское обоснование пристрастии, абсолютно не соответствующем ранее принятой концепции «греха молодости». Последняя была обманчивым шаблоном, задуманным с целью получить отпущение грехов. В то же время пути обоих ученых в фашизме оказались менее сходны, чем это представлялось.

    При том, что в идеологии Элиаде и Чорана наблюдалось много сходного (в том числе ксенофобия, антисемитизм, вера в Нового человека и в тоталитарное государство), обнаруживаются поразительные расхождения между спиритуалистским фашизмом одного и революционно-консервативными взглядами другого, в которых к тому же явно просматривались национал-большевистские интонации. Эти различия прослеживаются вплоть до того варианта юдофобии, который каждый из них воплощает. Оба они предусматривают в проекте переустройства национального сообщества если и не исключение «чужаков» и евреев, то, по крайней мере, введение дискриминационного законодательства, способного ограничить наносимый ими «вред»: Элиаде упоминает о «токсинах», Чоран — о «яде». Им обоим этнократия представляется своеобразной формой исторического реванша со стороны Народа, который вечно считается жертвой и «угнетенным». При всем том Элиаде с его горячностью скорее разделяет позиции Робера Брасссильяка, Чоран — Людвига Клагеса. Их сближает общее желание: употребить всю их известность, весь их авторитет признанных интеллектуалов для развития теоретической базы нового национализма, за наступление которого они ратуют, и наконец постараться вдохнуть в него стремление к достижению европейского размаха. «Христианская революция», исповедуемая Элиаде и воплотившаяся, по его мнению, в Легионерском движении, имела целью не только вывод Румынии из застоя; в 1937 г. ученый видел ее предназначение в том, чтобы совершить «величайшую революцию из всех, когда-либо имевших место в Европе». Как мы показали, данное убеждение Элиаде сохранял до 1945 г. — до разгрома фашистской Германии.

    Выводы из нашего исследования представляются особенно удручающими в отношении историка религий. Но они тяжелы и применительно к Чорану, хотя и позволяют лучше понять, почему румынское прошлое так сильно преследовало его до последних дней его существования. Их тяжесть определяется тем обстоятельством, что мыслитель открыто выразил поддержку преступной идеологии Железной гвардии осенью 1940 г., т. е. в тот самый момент, когда эта организация находилась у власти; происходившие на его глазах погромы и репрессии стали совершенно обыденным явлением. Правда, Чоран, пребывая в оккупированной Франции и не гнушаясь писать для журнала, сотрудничавшего с немцами (еженедельный журнал «Комедия»), попытался вместе с Жаном Поланом вырвать философа Беньямина Фондане из концлагеря Дранси. Это был смелый поступок, сходный с «делом» Мориса Бланшо, спасшего в годы оккупации жену и дочь философа Эмманюэля Левинаса. Чоран никогда не выпячивал этот поступок, даже и после того, как общественности стала известна о принадлежности его в молодые годы к крайне правым. Чоран не всегда соблюдал подобную стыдливость — он не смог воспротивиться искушению, когда возникла возможность воспользоваться прежней дружбой с Паулом Челаном, чтобы отклонить малейшие упреки в антисемитизме. При этом Чоран никогда не упоминал о разрыве их отношений, последовавшем в 1967 г. по инициативе поэта. Челан покончил с собой в 1970 г. и не мог опровергнуть Чорана. Что же до методичного вранья Мирчи Элиаде Гершому Шолему в 1972 г., когда израильский ученый требовал от него правды во имя своего уважения к его честности интеллигента... Обойдемся без комментариев. Участвовал ли Ионеско, занимавший в годы оккупации пост главного секретаря по культуре в румынской миссии в Виши, в попытке спасения Фондане? На это намекал в 1980-е годы Чоран, не называя ничьих имен. Несомненно, это никогда не будет установлено; парадокс заключается в том, что, поскольку данный поступок всегда замалчивался, невозможно и оценить его по достоинству.

    Удивительные парадоксы

    Исследуя жизненный путь трех наших героев, мы сталкиваемся с удивительными парадоксами. Для Ионеско — это как раз его пребывание в Виши, на службе у фашистского режима, который он ненавидел, — и это после того, как он храбро противостоял идеологии «носорогов» в 1930-е годы. Еще один парадокс — разочарование этого левого интеллигента, в первые послевоенные годы близкого к французским коммунистам, в 1946 г. опубликовавшего в одном из бухарестских журналов все, что он думал в отношении румынских офицеров и «злокачественной опухоли национализма», приговоренного заочно к 11-летнему тюремному заключению коммунистическим (или превращавшимся в таковой) режимом, в который он верил. Все это привело его в начале 60-х годов в ряды наиболее яростных интеллектуалов-антикоммунистов, выступавших на страницах «Фигаро», — он и в этот раз плыл против течения. И сколь поразителен контраст между Ионеско, скрупулезным чиновником конца 1942 — конца 1944 г., который прекрасно сознавал, что он, со своей принадлежностью к левым, — беглец (и сбежал в униформе сторожа — униформе, выданной режимом Антонеску), — и недисциплинированностью Чорана, которого командировал в Виши преемник «Капитана» Кодряну Хоря Сима и которого очень быстро, всего через три месяца, выгнали из посольства? Что сказать, наконец, о потрясающей иронии биографии Элиаде, которого в 1940 г. так сильно опасался в Лондоне Форейн Оффис, которому в течение всей войны, не хватало достаточно сильных слов, чтобы клеймить глупость англосаксов, который ни за что на свете не соглашался присутствовать при том «райском хаосе», который должен был воцариться, проиграй Гитлер войну, — и который тем не менее всего лишь 10 лет спустя был принят с распростертыми объятиями в США, где он провел наиболее блестящие свои годы как ученый? А Чоран, этот страстный поклонник национал-социализма, в 1930-е годы столь сильно презиравший «французское чувство существования», разделявший идею Шпенглера о полной невозможности взаимопроникновения культур, которого всего через несколько лет считали величайшим французским стилистом? Отметим, впрочем, что он был пропитан немецкой культурой, в том числе и политическим романтизмом, проявившимся в его творчестве после 1945 г., и это обстоятельство, несомненно, воздействовало на прием, оказанный его произведениям во Франции.

    А сколько раз их жизненный курс чуть было не претерпевал окончательного и бесповоротного отклонения? Можно ли считать случайностью, что произведения всех троих проникнуты мыслью о смерти? За гладким фасадом легенды о Франции — земле обетованной, где их появление было неизбежно предначертано судьбой, возникает правда — выдуманные биографии, персонажи, шатающиеся по ухабистым дорогам историй. Карьера Элиаде неоднократно буквально висела на волоске — в 1938 г., когда его интернировали вместе с другими сторонниками Железной гвардии в лагерь Меркуря-Чук; в 1940 г., когда министерство иностранных дел Великобритании также планировало его интернировать как «самого пронацистски настроенного сотрудника румынского посольства в Лондоне; в 1945 г., во время проводившейся в Румынии чистки; в 1947 г., в результате замятого разоблачения его прошлой деятельности, что стоило ему работы во французском Национальном центре научных исследований. Наконец, в 1973 г., когда в последний момент была отменена его поездка в Израиль.

    За поддержку Кодряну, за присутствие в Бухаресте во время легионерского мятежа января 1941 г. Чоран мог бы разделить участь своего брата Аурела. Тот был одним из руководителей Железной гвардии в Сибиу, одним из первых был отправлен на Восточный фронт и выбрался оттуда, лишь получив дополнительные 7 лет тюрьмы. Затем перед Чораном, как и перед Элиаде, неоднократно возникала угроза символического предания смерти в виде интеллектуальной дискредитации. Эту угрозу создавали откровения бывших легионеров, рассказы еврейских эмигрантов, таких как Люсьен Гольдман и т. п. Ионеско, к которому, учитывая еврейское происхождение его матери, имели самое непосредственное отношение все наиболее суровые расовые законы, принимавшиеся в Румынии в 1940—1942 гг., боялся, что ему запретят заниматься преподавательской деятельностью и даже отправят на принудительные работы. Спасительный отъезд в Виши — и если бы не государственный переворот 23 августа 1944 г., в результате которого Румыния перешла на сторону союзников, после Освобождения к нему имела бы претензии французская полиция. И все это не говоря о неприятностях 1946 г.: избежав экстрадиции в Румынию, Эжен Ионеско, видимо, избежал смерти в коммунистических застенках.

    На самом деле эти биографии — вплоть до совершенно различных траекторий, описанных ими после войны, — в равной мере выглядят как символы тех стратегий, которые разработали многие другие европейские интеллектуалы, в большей или меньшей мере скомпрометированные своими отношениями с фашизмом. Достаточно упомянуть в этой связи Хайдеггера, Карла Шмитта, Карла Юнгера и множество других. У одних и у других обнаруживаются все те же полупризнания, переплетенные с попытками самооправдания, одинаковые умолчания, те же методы камуфляжа и механизмы интернализации норм, выполнение которых становится необходимым вследствие международного признания. Порой встречается и общая для всех симптоматичная инверсия — виновный оборачивается «жертвой»: в самом деле, если их послушать, можно ли найти более страшную жертву Второй мировой войны, чем Элиаде или Чоран?

    На основании трех рассмотренных нами случаев можно вывести три специфических модели взаимоотношений с прошлым.

    Модель, воплощенная Элиаде, позволяет говорить о существовании парадигмы сокрытия. Искусство камуфляжа, которым Элиаде великолепно овладел, искусство воссоздания заново собственной личности сочетаются в данном случае с глубоко скрытой двойственностью, отражающей, с одной стороны, исключительную внешнюю способность к адаптации, к соответствию окружающим социальным нормам; с другой стороны — не менее впечатляющую верность позициям 1930—1940-х годов. Эта верность порой открыто проступает в его автобиографических произведениях и всегда искусно спрятана за эвфемизмами его научных трудов. Между 1945 и 1986 гг. историк религий, несомненно самый крупный историк религий нашей эпохи, постоянно ощущает вызов со стороны прошлого. Его отношения с Железной гвардией, затем — с режимом Антонеску никогда не вызывают у него раскаяния; напротив, он ощущает себя «оклеветанным», жертвой преследований.

    С Чораном все сложнее; его случай, на наш взгляд, в большей мере соответствует парадигме колебаний или колебательного языка (это понятие ввел Ж.-П. Фей в своей классической работе «Тоталитарные языки», опубликованной в 1972 г.). Прошлое автора «Преображения Румынии» неоспоримо гораздо более постыдно, чем у Элиаде; подлинность его раскаяния вызывает множество вопросов; весьма двусмысленна, как мы видели, и его способность отделаться от юдофобских концепций и стереотипов, воспринятых в 1920—1930-е годы. Если попытаться обозначить все эти моменты двойственности одним словом, можно сказать, что у Чорана они проистекают из двойной невозможности: уничтожить прошлое и встретиться с ним лицом к лицу.

    Что касается Ионеско, то оптимальным для определения воплощенной им парадигмы представляется слово подмена. Мы имеем в виду полную замену первоначального врага, фашизма, иным, борьба с которым будет занимать его с начала 1960-х годов. Этот враг — коммунизм. Истоки указанного явления, конечно, лежали в достойной неприязни члена Французской академии к тоталитаризму. Вместе с тем можно предположить, что его пламенный антикоммунизм облегчил ему многие действия, в том числе — позволил скрыть легионерское прошлое обоих его друзей или затушевать собственное еврейское происхождение. А оно между тем, видимо, играло основную роль в том постоянном чувстве вины, которое он испытывал в отношении своей матери и на которое часто обращают внимание его биографы, а также в его безусловной привязанности к Израилю.

    ВОПРОС ЭТИКИ

    Наконец, обратимся к проблеме, которая красной нитью проходит через всю настоящую работу: о румынской преемственности в контексте отсутствия таковой во Франции. Как мы пытались показать, роковая ошибка троих наших героев объясняется одним из элементов их философии, а вовсе не поразительными наивностью или ослеплением. Утверждать это — морально довольно тяжело. В каком-то смысле чем более значимыми для себя мы считаем произведения Мирчи Элиаде и Эмила Чорана, тем настоятельнее представляется необходимость раскрыть смысл их политических взглядов и деятельности до 1945 г., проанализировать причины исключительной устойчивости тех идей, на которых основывалась их неизменная приверженность тем же взглядам в послевоенный период. Именно за это они и несут самую большую ответственность. Имели место подделка, злоупотребления, извращения, неправомерное использование языка. Над всеми их мыслями отныне нависло подозрение.

    Последнее ощущается тем более сильно, что они никогда не представили объяснений, не отрицали ничего публично, не выказывали раскаяния. Элиаде с презрением относился к тому, что называл «народным судом». Он множество раз сравнивал свой собственный гений с гением Гете. В «Дневнике» (запись от 22 мая 1973 г.) он привел следующую фразу Ницше: «Как говаривал Гете, когда человек таков, как я есть, утрачиваешь право на суд со стороны равных себе»[1069]. Все заставляет предположить, что автор «Дневника» разделял данную точку зрения. У Чорана часто встречается метафора — нет, не трибунала, исповедальни, как «насилия над совестью многих людей, исполняемое во имя неба»[1070]. Он не хочет ему подчиняться — не больше, чем Элиаде. Тайна угрожает ему и гложет его, но он ни за что на свете не раскроет ее. Этот отказ не дает возможности читателю узнать истину.

    Этот отказ делает истину недоступной для читателя. Элиаде представлял себя рупором нового гуманизма, Чоран — моралистом; но именно вследствие этого они сами вызвали на себя огонь исторической и идеологической критики. Повторяем: после смерти мыслителя его идеи становятся вечными, мертвый не может ничего исправить в своих произведениях. У Чорана и Элиаде имелось множество возможностей оправдаться при жизни. Они отбросили их все до единой, одну за другой. В подобных условиях нельзя упрекнуть последующие поколения в отказе выполнить работу, от которой отказались сами ученые.

    Отметим в заключение, что нарушить заговор молчания о политических пристрастиях Мирчи Элиаде и Эмила Чорана оказалось крайне сложным. Пришлось маневрировать между двумя крайними подходами: считать их жертвами (в связи с отсутствием у них раскаяния в сопричастности к содеянному злу) или, наоборот, полностью обвинить их в происшедшем. «Где нет выбора, не может быть вынесено суждение», — великолепно сказал Якоб Таубес, еврейский интеллектуал, современник Карла Шмитта. Но именно в этом добровольном отказе от суждения как раз и кроются высшее моральное превосходство и великодушие, на которые имеет право только современник.

    Сегодняшний исследователь в определенном смысле лишен подобной привилегии. Он не может, по примеру Таубеса, отказаться от суждения. Но и вынести его он не вправе, если только не жаждет взять на себя функции прокурора, — ведь он родился потом. Это определяет исключительную сложность положения автора настоящей работы, вынужденного постоянно выбирать между двумя означенными крайностями. Но вероятно, именно это обстоятельство обеспечивает столь необходимый нам исторический подход. В любом случае нам представляется неверной постмодернистская установка, которая предполагает уход в «чистое описание» и полный отказ от каких бы то ни было обвинений.

    Исторический подход, использованный в нашей книге, не исключает этической составляющей — в той мере, в какой она имела отношение к вопросу об ответственности интеллигенции. В этом плане объект анализа в своих наиболее драматических аспектах был прямо обусловлен вопросом, которым в 1987 г. задавался Юрген Хабермас по поводу Холокоста. Этот вопрос, справедливый и вечный, был адресован и историкам: «Каким образом можно взять на себя ответственность за условия, в которых могли совершаться такие преступления и с историей которых тесно связано наше существование? Только одним — общей памятью о непоправимом и критической оценкой традиций, конституирующих нашу идентичность»[1071].

    Воссоздать жизненный и творческий путь Чорана, Элиаде и Ионеско, путь через фашизм у первых двух из них, путь против фашизма — у последнего, описать этапы его «забвения» — означало также показать, что сегодняшние европейцы не слагают с себя ответственность за события, ставшие возможными лишь вследствие предрассудков, глубоко укорененных в традиции нашего мышления: антииудаизма христиан, этнических национализмов, ненависти к Западу, предубеждения против модернизма. И с этими предрассудками еще далеко не покончено.


    Примечания:



    1

    Laignel-Lavasline A. Esprits d’Europe. Autour de Czeslaw Milosz, Jan Patocka, Istvan Bibo. Paris: Calmann-Levy, 2005.



    10

    Lettres a Tudor Vianu, op. cit. P. 274-275.



    106

    Vulcanescu M. Generation // Criterion. № 3-4. 1934. P. 6.



    107

    Ibid. P. 6.



    1060

    Выражение принадлежит польскому историку Адаму Михнику (Эта странная посткоммунистическая эпоха. Беседы Адама Михника с Вацлавом Гавелом // G. Mink, J.-C. Szurek (sous la dir. de) Cet etrange postcommunisme. Rupture et transitions en Europe centrale et orientale. P., 1992).



    1061

    По этому поводу см. статью А. Ленель-Лавастин «L’Autre Europe et nous. Des annees 1980 aux annees postcommunistes». Dossier «Russie, Balkans passe, present». Le Debat, № 107, novembre-decembre 1999. P. 118-136.



    1062

    Eribon D. Faut-il bruler Georges Dumezil? Methodologie, science et politique. P., 1992.



    1063

    Хороший сквозной обзор этих трудностей представлен в работе: Ash T. G. Les sequelles du passe en Europe de l’Est. Esprit. Octobre 1998. P. 45-72, а также в досье «Retours sur le passe». Revue d’etudes comparatives Est-Ouest. № 1. Vol. 30, март 1999. P. 4-104; Les regimes post-communistes et la memoire du temps present. La Nouvelle Alternative № 37. Март 1995. P. 2-36; Europe centrale: le retour de l’histoire. Vingtieme siecle, № 36. Octobre-decembre 1992; A. Mares (sous la dir. de) Histoire et pouvoir en Europe mediane. P., 1996.



    1064

    Так, на сегодняшний день в Румынии насчитывается более десятка памятников, воздвигнутых в честь Антонеску, которого на Западе считают военным преступником. Этот вопрос обсуждался румынским и американским руководством в ходе переговоров по поводу вступления Румынии в НАТО. Первые итоги подвел еще в 1994 г. M. Saphir в работе «Marshal Ion Antonescu: The Politics of Rehabilitation // RFE — RL Research report. 11 февр. 1994. Касательно историографического аспекта данного явления следует упомянуть работу: Eskenasy V. The Holocaust and Romanian Historiography: Communist and Neo-Communist Revisionism. In: R. I. Braham (dir). The Tragedy of Romanian Jewry. N. Y., 1994. P. 173-236.



    1065

    Judt T. Un passe imparfait, Les intellectuels en France (1944—1956). P., Fayard. Coll «Pour une histoire de XX siecle», 1992.



    1066

    О трудностях, возникающих у историков при попытках исследования этих проблем в первые годы переходного периода, см.: Laignel-Lavastine A. Roumanie: lieux et domaines de la recherche en histoire du temps present. Bulletin de IHTP. № 54. Decembre 1993. P. 42-54.



    1067

    Позволим себе сделать отсылку к нашему исследованию: Laignel-Lavastine А. Fascisme et communisme en Roumanie: enjeux et usages d’une comparaison. In: Rousso H. (sous la dir. de). Stalinisme et nazisme. Histoire et memoire comparees. Bruxelles, 1999. P. 201-245. Вторая часть этой работы — «Фактор памяти в экс-коммунистической Европе» — включает исследования П. Градволя, Ф. Фризон-Роша, Е. Пачковского и Е. Франсуа, с общими выводами П. Хасснера и К. Помяна.



    1068

    Grupinski R. Le centre de l’Europe en question // La Nouvelle Alternative. № 8, decembre 1987. P. 17.



    1069

    Eliade M. Fragments d’un journal II. P. 121.



    1070

    Cioran E. Lettres sur quelques impasses. La Tentation d’exister. P. 106.



    1071

    Habermas J. De l’usage public de l’histoire. In: Devant l’histoire. Les documents de la controverse sur la singularite de l’extermination des Juifs par le regime nazi. P., 1988. P. 207.









     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх