Тимошенко наступает

22 октября. Сильнейший мороз. Зима снова выпускает свои когти, чтобы вцепиться в нас. Земля вся в снегу, зимние пути свободны, реки скованы льдом.

С аэродрома Тулебли в страшную пургу летим в окруженный Демянск. Меня удивляет, что «юнкерсы» вообще могут взлетать при такой погоде. Это мой пятый перелет в Демянск. Нас страшно кидает из стороны в сторону, как в корыте, однако благодаря метели мы относительно спокойно проносимся над Ловатью, в безопасности от русских зениток. Иванам ничего не видно, они стреляют на слух. На какое-то мгновение под нами промелькнула Ловать со своим «чертовым» мостом. Затем машина кружит над Демянском, и мы гладко приземляемся на заснеженный аэродром. На автомобиле меня довозят до полевого госпиталя Венка. Мне нехорошо, лихорадит, голова раскалывается на части, кости болят. Кровообращение очень неустойчивое. Это лихорадка? Я не знаю.

Через два дня мне становится лучше. Я еду в Новые Горки, чтобы сделать доклад о последних достижениях нашей военно-полевой хирургии. Собирается аудитория из шестидесяти врачей.

В воздухе что-то витает. Мы чувствуем это. Солдаты рассказывают, что объявились новые русские батареи. Постепенно они набивают руку. По ночам за позициями противника слышится беспорядочный шум, который предвещает готовящееся нападение.

Я снова в полевом госпитале Демянска и держусь спокойно. В то время как вдали разрываются бомбы, Торбек рассказывает мне о своих опытах с искусственным повышением температуры при обморожениях. Он сравнил результаты применения пирифера с результатами других методов, используемых для расширения сосудов. Результат соответствует моим представлениям и надеждам. Из-за искусственного повышения температуры организм вынужден отдавать тепло, и артериальные сосуды действительно интенсивно расширяются. Эффект на удивление сильнее того действия, которое оказывают все остальные сосудорасширяющие средства, зачастую он даже сильнее блокировки нервных окончаний новокаином. В заключение Торбек показывает мне одного пациента, которому он ежедневно отмечал демаркацию*[43] на коже. Теперь я сам могу убедиться, как после искусственного повышения температуры граница между живым и поврежденным участками ткани все больше отодвигается на периферию. Отек в месте обморожения, то есть скапливание жидкости в тканях, скоро должен исчезнуть, а волдыри высохнуть. Действительно, удивительное и радостное открытие.

Мы все еще стоим в коридоре, как внезапно с улицы доносится шум моторов вперемешку с топотом, приказами и жалобными воплями. Мы вздрагиваем от испуга и бежим к выходу. Подъехали «санитарки». На носилках переносят раненых, на землю капает кровь. В этой панической суматохе Торбек спрашивает, что происходит. Фельдфебель отвечает: «Их везут с аэродрома, бомбежка».

Торбек останавливает одни носилки, склоняется над раненым, но тот уже мертв. Он смотрит на следующего, бросает взгляд на мертвенно-бледное лицо и в ужасе кричит:

– Да ведь это наши собственные раненые!

– Конечно, господин лейтенант, сегодня утром при погрузке на самолет началась атака. Трое погибли на месте.

– Сейчас уже четверо, – ожесточенно бросает Торбек. – Тот раненый тоже мертв, – он смотрит на меня, – как они радовались сегодня утром, что наконец-то выберутся отсюда. Сколько мы с вами приложили усилий, чтобы спасти их. Три ранения живота, мы справились. И вот, пожалуйста!

Немного позже мы оба стоим за операционным столом перед вновь разодранными и разбитыми внутренностями и пытаемся спасти то, что еще можно спасти. Мы оперируем молча, с невыразимым отчаянием. Лишь однажды Торбек обращается ко мне:

– Уже в третий раз такая история.

Заходит Венк. Он видит всю трагедию, но не произносит ни слова, только испуганно заглядывает нам в глаза и снова выходит в глубокой депрессии. Себе под нос почти беззвучно Торбек бормочет:

– Но самое ужасное, что многие солдаты, которых привозят обратно, настолько утратили мужество, что впали в полную апатию, они не разговаривают, не едят, полностью уходят в себя и умирают, потому что не хотят больше жить. Мы ничего не можем с этим поделать, совсем ничего, мы бессильны, до них уже невозможно достучаться, даже полевым священникам это не под силу.

Спустя какое-то время, когда мы уже более или менее справились с шоком, я захожу в отделение черепно-мозговых травм. И обнаруживаю, что доктор Рёмер заболел. Он пожелтел – не нравится мне его вид. По всей вероятности, у него гепатит, эта инфекционная болезнь быстро распространилась по всему фронту. Тяжелый удар для нас. Теперь его ассистент вынужден взять на себя ответственность за отделение, где уже была оказана помощь более чем сотне раненых, и довольно хорошо.

В этот злополучный день нас постигает еще один тяжелый удар. Не вполне достроенная небольшая железная дорога через перешеек, дорога, на которую возлагалось столько надежд, не справляется с перевозкой раненых. Вместимость вагона оказывается совсем небольшой.

В Порхове меня ожидают срочные операции, пора возвращаться обратно, но метель превратилась в буран такой силы, что «юнкерсы» уже не могут взлететь. Воздушное сообщение прервано; дело плохо, теперь раненых из зоны окружения уже не вывезти. Не остается ничего другого, как оставаться здесь и ждать.

В госпитале Венка переполох. Во время перевозки чуть не скончался еще один солдат. Фельдфебель с ранением ягодицы. Врач справедливо подозревал, что повреждена толстая кишка, и поэтому сразу отправил раненого в дивизионный медпункт. Однако работавший там лейтенант медицинской службы, молодой хирург, не отважился делать операцию и переправил раненого дальше. Таким образом, несчастный попал в пункт сбора раненых в Новых Горках. Вместо того чтобы отвезти его в расположенный поблизости полевой госпиталь, пациента отправили в Демянск, за тридцать километров.

Теперь он лежит перед нами на операционном столе, но в каком состоянии! Мы стоим перед умирающим человеком. Страшное заражение крови захватило всю ягодичную область, область таза и спину. Крестец раздроблен, толстая кишка вывалилась наружу и уже почернела. Любая попытка спасти его будет напрасной.

Когда же, наконец, закончится это транспортное бесчинство!

На фронте царит странная тишина. Когда слышишь выстрелы, спокойнее. Напряжение нарастает и парализует всех находящихся в окружении. Каждый чувствует: что-то должно произойти. Солдат чует это, у него чрезвычайно развит инстинкт приближающейся опасности.

Ранним утром 28 октября я снова еду в отделение черепно-мозговой хирургии, чтобы проведать доктора Рёмера. Он совсем слег и уже не может продолжать работать. Его ассистент как раз собирается оперировать тяжелое ранение мозга, но чувствует себя неуверенно, поэтому я беру этот случай на себя, а он ассистирует мне.

Операция в самом разгаре, как вдруг ужасный, чудовищный шум заставляет нас содрогнуться. Внезапно, как по волшебству, из пушек всех калибров начала палить артиллерия. Сердце бешено колотится. На мгновение мы застываем в безмолвии и смотрим друг на друга, потому что знаем: сейчас в этом окружении решается наша судьба. Что будет, если не удастся удержать перешеек?

Мы заставляем себя успокоиться и продолжаем сосредоточенно оперировать.

Снаружи бушует бой. Глухие раскаты взрывов проносятся по воздуху, подобно мощному урагану. Рокот сражения доносится с территории десантного моста, иногда шум прорывается вплотную к нам. Сквозь непрерывный грохот мы отчетливо слышим огонь наших батарей. Время от времени земля содрогается от мощных массированных ударов – это взрывы «катюш». Как теперь пойдут дела на фронте? Ужасно, мы знаем, но мы не должны об этом думать. Нам надо оперировать.

Мозговая оболочка разорвана и раскромсана. Мне нужно искусственно заделать отверстие, для чего я вырезаю участок надкостницы черепного свода, грубую соединительно-тканную мембрану. Таким образом удается загерметизировать рану.

28 ноября началось большое наступление на наш перешеек пяти русских армий под командованием генерала Тимошенко. 11-я и 27-я советские армии наступают на узкую северную часть, 1-я и 53-я ударные армии атакуют восточную часть десантного моста длиной всего двенадцать, а шириной восемь километров, 34-я армия заняла позиции с восточной стороны. По всей видимости, большое наступление скоординировано с окружением нашей 6-й армии и 4-й танковой дивизии под Сталинградом во время сражения с 18 по 24 ноября 1942 года.

В оперативной дивизии генерал-полковника Буша видели, что приближается беда, и, несмотря на огромные трудности, выставили два полка и несколько батарей в качестве подкрепления. Перешеек обороняют лишь немногие из наших ослабленных, но твердых как сталь дивизий.

Постепенно просачивается информация, что наступление идет одновременно на северном и южном фронтах перешейка. Сначала в бой вступают самолеты, затем танки. Чтобы отрезать перешеек, русские бросили вперед свои «Т-34». Но наши солдаты стоят. С большими потерями отсекаются небольшие прорывы. Положение крайне напряженное.

В течение всей ночи с перешейка до нас доносится артиллерийская пальба. В самой зоне окружения обстановка остается спокойной.

В результате ожесточенных боев стремительно возрастает поток раненых. Госпиталь черепно-мозговой хирургии переполнен. Раненых с повреждениями черепа немедленно отправляют к нам. Я сразу берусь за раненого, у которого с двух сторон пробит лоб. После вычищения всей поврежденной зоны лобные пазухи остаются широко раскрытыми. Сзади кости тоже расколоты, осколки нужно осторожно удалить. Теперь можно сшивать небольшие отверстия в мозговой оболочке. Рану мы оставляем абсолютно открытой. Где застрял осколок, мы не знаем. У нас ведь до сих пор нет рентгенаппарата.

Между тем тыловые госпитали переполнены до отказа. Мне нужно обратно, а метель все усиливается. Воздушное сообщение не функционирует. «Юнкерсы» никак не могут добраться до окруженного Демянска. Поэтому, несмотря на тяжелые бои, я решаюсь ехать прямо через перешеек. Меня подхватывает грузовик.

Чем ближе мы к перешейку, тем сильнее шум боя. Мы петляем между палящими батареями. Русские постоянно совершают массированные атаки, одновременно с севера и юга. С нашей стороны в бой брошены все имеющиеся в наличии силы, все резервы уже использованы, в то время как Иваны непрерывно вводят новые, наша армия еще остается хозяином положения, но… как долго?

Когда машина сворачивает на дорогу по перешейку, в районе Стрелиц бушует тяжелейшее сражение. Прямо над нами в воздухе разворачивается ожесточенная битва. Истребители атакуют шоссе. Нам приходится выпрыгнуть из машины и спрятаться в снегу. Между нами и машинами земля разрывается в клочья от пулеметных очередей. Есть раненые. К счастью, с наступлением холодов дороги улучшились, почва затвердела, бревенчатые настилы замерзли и выдерживают тяжелый транспорт. Несмотря на это, мы можем ехать только очень медленно, в мучительном страхе постоянно ожидая, что нас накроет какой-нибудь русский снаряд. Чтобы проехать всего пять километров по перешейку – а его протяженность от десяти до двенадцати километров, – нам приходится ползти с раннего утра до четырех часов вечера. С грехом пополам машина проезжает мост через Ловать. В конце концов, измученные и замерзшие, мы добираемся до дивизионного медпункта в Учно, где можно немного отогреться и отдохнуть. Перевозить раненых через перешеек совершенно невозможно. Через Алексино и Тулеблю я еду до Порхова на курьерском поезде. Теплушка снова напоминает ледяной гроб.

Неудивительно, что я прибываю на место совершенно разбитый и смертельно уставший. Из-за повышенной температуры я чувствую себя отвратительно и надеюсь, что несколько дней мне удастся побыть в покое и отдохнуть.

Но нет ни покоя, ни отдыха, ни короткой передышки. Уже на следующий день новый глава медицинской службы снова гонит меня вперед. Врач, который отвечает за дивизии, сражающиеся на перешейке, срочно потребовал моего приезда, и, как назло, этот корпусный врач не кто иной, как господин Паукер, которого уже успели повысить до полковника. Что же должно твориться в его полевом госпитале в Новых Горках, если он зовет на помощь именно меня!

Новые Горки расположены прямо с внутреннего въезда на перешеек, то есть с северной стороны, за районом ожесточенных сражений под Стрелицами и в районе Цемены на юге – как раз между двумя линиями фронта. Естественно, все раненые поступают сюда. О пациентах в Порхове и о продолжении пластической операции приходится забыть.

Чтобы добраться до Тулебли, требуется потратить целый день. Расположенное неподалеку местечко Алексино уже переполнено ранеными с перешейка. Надо ехать дальше. Но как, по какой дороге? Воздушное сообщение прервано.

Мне в голову приходит спасительная мысль обратиться к строителям узкоколейной железной дороги. Капитан этого подразделения собирается на передовую в моторном вагоне. Он берет меня с собой. По перешейку мы проезжаем во время новой массированной атаки. Из-за мощного артиллерийского огня то и дело приходится останавливаться.

Мы даже не знаем, можно ли вообще еще проехать по десантному мосту, или из-за прорыва его уже перекрыли. Сквозь адский грохот движемся наугад по заснеженной узкоколейной полосе. Впереди и позади на дороге разрываются гранаты. И вот это происходит: наш локомотив сходит с рельсов. В тридцатиградусный мороз ночью мы сидим посреди дороги. Ревет северный ветер, вокруг полыхают блики выстрелов и взрывов. Венок из желтых и белых ракет освещает мрачную ночь, обозначая границы узкой территории, на которой мы все сгрудились. Поистине зловещая картина. В бесконечном ожидании проходят часы, пока наконец строители и прибывшие отряды подкрепления не восстанавливают пробитую линию и снова не водружают локомотив на рельсы. Уже глубокой ночью мы добираемся до Засова, конечной станции узкоколейки. К счастью, автомобиль сразу отвозит меня в Новые Горки. Меня до самых костей пробирает ужас: как назло, это госпиталь майора Теобальда Кнорре!

Госпиталь забит ранеными в тяжелом и крайне тяжелом состоянии. Хирурги измождены, они уже не справляются с работой. Почему же не вызвать еще одну группу хирургов, дополнительно? Здесь находится 51 человек с ранениями легких и 35 – с ранениями живота. Свыше 100 переломов конечностей. В общей сложности более 200 тяжелораненых, которым только частично оказана первая помощь. К тому же недалеко от Новых Горок, находящихся под прямым артиллерийским обстрелом, расположен склад боеприпасов.

Положение крайне неопределенное. Рассказывают о сильных прорывах, оцеплениях, о контратаках. Ожесточенное сражение опять развернулось под Стрелицами. Русские бросили в бой огромное количество танков. Вместо десяти подбитых «Т-34» они отправляют в поле двадцать новых. На смену истекающим кровью полкам приходят свежие силы. Русские собираются прорваться любой ценой. Наши госпитали находятся на самой линии фронта: в любой момент их могут захватить врасплох, достаточно взглянуть на карту, чтобы понять это.

Положение оложняется с каждой минутой. Ночью я требую от корпусного врача – все того же Паукера – прислать в качестве подкрепления полностью укомплектованную группу хирургов с обслуживающим персоналом. Откуда он их возьмет, это уже его забота. Он не спорит и соглашается. От руководителя пункта сбора раненых я требую, чтобы для вновь прибывших хирургов освободили дома и подготовили барак, так чтобы, приехав, они сразу могли включиться в работу. Он понял и немедленно принимается за дело.

Поскольку узкоколейку постоянно обстреливают, а вместимость вагона совсем невелика – переделывать его некогда, – мы вынуждены транспортировать всех раненых в глубь зоны окружения, чтобы оттуда их смогли вывезти на самолете, хотя никому не известно, что нас ждет, – положение критическое.

5 декабря. Сегодня по-прежнему идут тяжелейшие оборонительные бои на линии фронта, который превратился в сплошной дьявольский котел. Артиллерия гремит прямо над нами. Руководству приказано держаться во что бы то ни стало. В связи с этим из соседней армии к нам на помощь перебрасывают две дивизии. Нет возможности дожидаться, пока они соберутся вместе, поэтому, едва батальоны прибывают, их тотчас отправляют в бой. От раненых солдат мы узнаем, что под Бегловом и Стрелицами лежит более ста подбитых танков «Т-34»; к счастью, русские по-прежнему разбрасывают свои силы по широкому фронту, а их пехота идет в атаку плотными рядами, они наверняка несут страшные потери.

В конце концов для подкрепления в Лозницы прибывает неполная рота медицинской службы. Врачи немедленно включаются в работу. Все же основная нагрузка лежит на госпитале в Новых Горках. Остро стоит вопрос: как его разгрузить? Поскольку пациентов с ранениями легких, живота и мозга перевозить нельзя, остается готовить к транспортировке раненых с переломами конечностей. Неплохой план, но, чтобы его осуществить, нужны рабочие: столяры, оружейники, слесари, кузнецы, поскольку совершенно ничего не готово. Итак, приходится звать Кнорре, ведь он пока еще начальник госпиталя. Я посылаю за ним. И тут происходит скандальная сцена.

Спустя пару часов после обеда, выйдя из избы, я вижу, как два унтер-офицера тащат по улице майора Кнорре, пьяного в стельку. Его ноги волочатся по снегу, глаза тупые и остекленевшие. Хочется просто заехать ему в морду. В ярости я звоню дивизионному врачу с требованием немедленно уволить господина Кнорре в запас и получаю согласие. На его место назначают человека, который так же, как и все остальные, страдал от этого невыносимого начальника. Он в курсе всего происходящего и энергично берется за дело.

Рабочие уже наготове и ждут меня. Я подхожу к ним и говорю:

– Послушайте-ка! Здесь, как вы знаете, лежат наши товарищи, более ста человек с тяжелыми переломами, которые надо вправить и загипсовать, чтобы как можно скорее отправить их. Сейчас необходимо подготовить для работы это помещение. Чтобы поставить вправление переломов на поток, нам потребуются подставка для фиксации таза, крючок для вытяжения, боковые тросы, валики под голову и спину.

И я рисую то, что нужно сделать, проставив точные размеры.

Каждому слесарю, кузнецу и столяру я подробно объясняю, что нужно изготовить.

– Пожалуйста, немедленно беритесь за работу, времени совсем нет. Не позднее завтрашнего утра я должен начать заниматься переломами бедер. Затем пойдут переломы предплечья. Вопросы есть? Нет. Тогда поехали.

Рабочие все поняли, они работают великолепно. Каким-то образом нашлись материалы, не могу понять, где они их раздобыли…

Между тем я отправляюсь в расположенное неподалеку Подберезье. В этом дивизионном медпункте нужно освободить по меньшей мере пятьдесят кроватей, чтобы разместить новых раненых.

Вечером того же дня я проверяю хирургический материал и с ужасом выясняю, что нет ни спиц Киршнера, ни проволоки для вытяжения. Я просто бешусь от отчаяния. Недолго думая ловлю первый попавшийся грузовик полевого госпиталя и мчусь на склад медицинской службы в Демянск. Там нам выдают спицы Киршнера, гипсовые повязки в большом количестве, тросы для вытяжения и все остальное, что требуется. Все это мы запихиваем в машину и тотчас едем обратно в Новые Горки.

Между тем прибыла еще одна группа хирургов и уже расположилась в подготовленных бараках. Итак, это удалось. Теперь у нас есть еще два хирурга.

Вытяжение бедра с обезболиванием спинного мозга сначала я провожу сам, чтобы обучить свою команду. Через несколько часов им уже все ясно, и дальше мы работаем рука об руку, как по маслу. Раненого укладывают на специальную подставку, сквозь кость вкручивается проволока, накладывается скоба, я провожу вытяжение, на натяжном тросе закручиваются металлические пластины, затем мы накладываем гипсовую повязку. Работа идет как на конвейере. Один раненый за другим.

Пока мы работаем, концентрируясь на каждом конкретном случае, внезапно открываются двери: появляется господин полковник Паукер. Он отводит меня в угол и устраивает настоящую сцену, почему я без предупреждения уехал в Демянск на склад.

– Господин капитан, – налетает он на меня, – вы без моего ведома покидали территорию корпуса и ездили в Демянск, как я слышал. Я вынужден настоятельно просить вас отказаться в будущем от таких поездок.

Только этого мне еще не хватало, тут я не выдерживаю:

– Как хирург-консультант, я вам не подчиняюсь, и попрошу избавить меня от подобных обвинений и больше не отрывать от работы. Вам, очевидно, неизвестно, с какой целью я ездил в Демянск… так вот, нужно было раздобыть наиважнейшие инструменты, которых не нашлось в этом захолустном госпитале.

Я перечисляю все, что привез. Он в ярости возражает, что доставкой материалов должен заниматься начальник госпиталя, на что я резко заявляю, что кое-кто не позаботился о своевременной отставке невыносимого начальника доктора Кнорре. На это ему нечего ответить, и, прикусив язык, он удаляется.

В течение двух следующих дней мы продолжаем заниматься переломами бедер и голени, затем беремся за переломы рук. Подставка под грудь, работа нашего оружейника, превосходно оправдывает себя. Люди так вработались, что некоторые вещи я могу полностью доверить им, а сам слежу и кое-где подправляю фиксацию, чтобы ни в коем случае не допустить чрезмерного вытяжения. Поскольку в нашем распоряжении нет рентгенаппарата, приходится работать с линейкой, для этого в гипсовых повязках над ранами проделываются отверстия.

Утром третьего дня, когда работа в самом разгаре, господин Паукер вновь появляется на горизонте во всей своей красе – в мундире, со всеми орденами и наградами – и два-три часа наблюдает за нашей работой. Я держусь сдержанно, просто стараюсь его не замечать.

Когда уже после полудня мы сидим в столовой госпиталя, заходит Паукер. Он много говорит и ведет себя нарочито приветливо и благосклонно. Внезапно через стол он обращается ко мне:

– Кстати, на меня произвело впечатление, как ловко вы справляетесь с этими переломами. Хочу выразить вам свое одобрение.

– Я вынужден попросить вас воздержаться от подобных замечаний. Они вам не к лицу. – Затем, наклонившись над столом, я тихонько добавляю, чтобы другие не слышали: – Если бы в ваших жилах была хоть капля крови хирурга, господин полковник, вы бы не смогли сегодня утром спокойно наблюдать за нами, ничего не делая. Вы бы скинули свой мундир, закатали бы рукава, повязали фартук и подключились бы к нам.

Интересно, как он на это отреагирует? Тишина.

За окном бушует бой, за одной атакой следует другая. На этот раз Иваны атакуют наши позиции под Пено и Забелином. Положение на перешейке становится все более угрожающим. В районе Маклакова и Великого Села русским удалось прорваться. Батальоны стремительно подоспевшей дивизии, саперы и велосипедная рота быстро возводят укрепления. Мы предчувствуем, что наше положение все больше ухудшается, но насколько велика опасность de facto[44] – об этом знает только руководство.

8 декабря. Сегодня русские перешли к массированному наступлению по всей линии северного фронта. Под сильнейшим огнем находятся территории в районе Вьясовки и Стрелиц, Коломны, Новых Горок. Противник наступает, и под Ольховцом ему удается прорваться глубоко вперед. Позиции потеряны. Если русские продвинутся дальше, они сметут наши госпитали.

Работа не оставляет времени на размышления. С раннего утра до поздней ночи мы вправляем отломки костей. Дом содрогается от взрывов снарядов и пальбы «катюш». Мы работаем под прямым обстрелом, постоянно готовые к тому, что какой-нибудь снаряд врежется в нас или в склад боеприпасов, стоящий по соседству, и все мы взлетим на воздух. Взрывы гремят рядом с нами. С потолка постоянно сыплются грязь и штукатурка, покрывая нас слоем пыли. Тут кому-то в голову приходит мысль обтянуть потолок и стены гофрированной бумагой. До известной степени это помогает. Военно-полевая хирургия – чрезвычайно неприятная вещь.

В конце концов, мы настолько продвинулись в своей работе по вправлению переломов, что чувствуется облегчение. У многих раненых уже спал жар, и их можно перевозить, но мы не решаемся отправлять их через перешеек на «санитарках». Лишь немногих удается перевезти по узкоколейке. Большинство раненых мы отвозим в Демянск.

Паукер больше не показывается. Мы можем быть спокойны.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх