Слова утешения

Сырой и дождливый сентябрь подходит к концу. Над землей нависает октябрьская мгла. Российская земля погружается в меланхолию и уныние. Все очертания размыты, кажется, что кругом бродят призраки. А мы все оперируем… оперируем.

На передовой дела обстоят плохо, русская артиллерия без перерыва долбит по нашим разбросанным линиям. Фронт сражений некоторых дивизий растянулся на 60–80 километров. Иванам удается прорываться. Резервные дивизии с трудом передвигаются по непролазной грязи. От залпов в нашей операционной дребезжат стекла и сотрясаются стены. Иногда с потолка сыплется побелка, отлетает штукатурка, на нас опускаются облака пыли. Так продолжается изо дня в день. Лазарет переполнен до предела.

Особое беспокойство доставляют ранения нижней челюсти. Высока опасность удушения из-за того, что западает корень языка. Наш блестящий дантист накладывает шины. Я часами работаю вместе с ним, перенимая его точную технику. Мы отводим ему целое отделение.

Несколько раз в день местность обстреливают бомбардировщики, пулеметы строчат по домам, пробивая бревенчатые стены. На дорогах неспокойно, там хозяйничают партизаны. Иногда наши солдаты подрываются на минах, заложенных ночью. Если человека, закладывающего мину, ловят на месте, судьба его решается мгновенно: публичное повешение. Ужасно.

В один из таких дней поздно вечером приходит сообщение, что для транспортировки наших тяжелораненых ожидаются несколько самолетов «Ju-52». Наконец-то мелькнула надежда на облегчение. Однако мы по-прежнему настроены скептически: слишком часто нас дурачили и разочаровывали. Но на этот раз все действительно удается. На следующий день на аэродроме приземляются три самолета, чудом спасшиеся от советских истребителей, и увозят самых тяжелых раненых. Однако после этого больше никто не прилетает. Надежды снова рушатся.

Я только-только прилег отдохнуть, как неожиданно постучали в дверь. Заходит профессор Термойлен, прилетевший по указанию главного врача, чтобы помогать.

– Лежите, не вставайте, вам нужен отдых, – говорит он, присаживаясь на краешек кровати. Он явно встревожен и сообщает о пожилом раненом с тяжелыми повреждениями костей таза. Мы быстро обмениваемся вопросами и ответами.

– Состояние тяжелое. Без сознания. Дыхание учащенное. Пульс скачет. Кислород не помогает, цианоз не спадает.

– Судороги есть? – спрашиваю я.

– Да, легкие конвульсии.

– Дыхательные пути свободны? Он кивает:

– Абсолютно свободны.

Я приподнимаюсь на локте.

– Может, закупорка сосудов, эмболия малого круга кровообращения? В результате перелома таза могла произойти закупорка мелких легочных сосудов.

Он ошеломленно смотрит на меня.

– Ну конечно же, – бормочет он, – эмболия. Как же я сам не додумался? И как вы догадались, ведь это такой редкий диагноз!

– Ничего удивительного. Я защищал докторскую по эмболии. У меня на нее, так сказать, нюх. Вы же знаете, что этот диагноз живому человеку ставят только тогда, когда это случайно приходит в голову.

Мы обсуждаем возможные методы лечения. С этим дело обстоит плохо. Профессор вызывает врача отделения и дает ему некоторые указания. Затем собирается уходить.

– Ах, не уходите, – говорю я усталым голосом, – все покинули хирурга-консультанта.

– Это еще что такое? – изумляется он. – Я так завидую вашей должности! Вы повсюду разъезжаете. Бываете на разных участках фронта. Можете указывать младшим коллегам…

– Ну да, – невесело отвечаю я, – это только так кажется. Конечно, мы много путешествуем. Помогаем то там, то здесь. И все-таки… я разочарован.

– Рассказывайте, – говорит Термойлен напрямую.

– Это трудно объяснить. Я добровольно вызвался ехать на фронт. Конечно, хирург здесь многому может научиться. Но мне хотелось работать на линии фронта, а не в тылу. Это не просто слова. Не знаю, поймете ли вы: я солдат, в глубине души я самый обыкновенный солдат.

Термойлен смеется.

– Но, дружище! Во время Первой мировой вы уже были врачом.

Я качаю головой:

– Ничего подобного! Я тогда в чине лейтенанта служил начальником минометной роты в Вогезах, в Италии на реке Изонцо, в Юлийских Альпах, под Кобаридом, позже под Камбре и на Ипрском выступе. Четыре ужасных года. Я сумел все выдержать только благодаря солдатам, этого не забудешь. Я не смог сидеть в тылу. Вы меня понимаете? Поэтому меня снова потянуло на фронт, в общество военных всех рангов – в чисто мужскую атмосферу. И что в результате? Я хирург-консультант, одиночка. Конечно, положение престижное, по крайней мере, так полагают товарищи, у тебя влияние. Но весь блеск быстро проходит. С другими советниками тоже такое происходит. Может быть, мы разбираемся в своем деле, некоторые даже считаются светилами, но этого недостаточно, это не приносит удовлетворения. Нам не хватает друзей. Нет никакой компании, группы, ты совсем одинок.

Я замолкаю. Он долго смотрит на меня. Понял ли он, или до него не доходит, отчего я в разладе с самим собой? Вдруг он говорит нечто совершенно ошеломляющее:

– Ваше разочарование и депрессия – просто плод больного воображения. Хотите, я скажу вам одну вещь? Вы знаете, что для нас означают ваши осмотры на фронте? На фронте, где все мы постепенно тупеем!

От волнения он переходит на берлинский диалект:

– Вести войну – это глупость, идиотизм. Война превращает людей в идиотов. С обеих сторон все выжившие становятся идиотами – так сказать, остаточные явления. Хуже ничего быть не может. А вы дарите нам новые идеи, стремления! Вот в чем дело, дружище! Нам снова есть о чем подумать.

От растерянности я молча уставился на него, не зная, что сказать, в то время как он – словно самому себе, но очень настойчиво – продолжает твердить: «Нам снова есть о чем подумать».

Я откидываюсь назад и смотрю в потолок. Мне это в голову не приходило. Я думал, на фронте нас воспринимают лишь как неизбежное зло.

– Вы даже не представляете, что вы мне сейчас сказали, Термойлен. Вы открыли мне совершенно новый смысл моей деятельности, моей роли. – Я вскакиваю с кровати и хватаю его за руки. – Друг! – кричу я в восторге. – Какой подарок! Теперь мне тоже есть о чем подумать!





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх