Начальник доктор Кнорре

Подавленные, мы молча едем дальше. Слева виден штаб Красной армии, деревянная неотесанная изба с белыми столбами. Мы, не останавливаясь, сворачиваем к югу и направляемся через разрушенный город прямо в парк, где находится курорт Старой Руссы, солеварня и старинная, построенная в стиле 1830-х годов, сильно поврежденная гостиница. В парке, в большом деревянном доме, расположился полевой госпиталь одной из наших ударных дивизий.

Старая Русса, знаменитый грязевой курорт еще с царских времен, одновременно являлась гарнизоном лучших кавалерийских полков, среди которых был и полк кирасир под командованием кайзера Вильгельма П. Каждый год сюда съезжались представители высшей знати, великие князья, в том числе и Николай Николаевич,[12] игравший важную роль при дворе до 1914 года. Прекрасная королева Румынии Мария[13] тоже здесь гостила. Необыкновенно красивые монастыри и церкви дополняют романтический образ этого небольшого города. Многочисленные реки, соединенные мостами, вьются змейками через город, стекаясь в устье Ловати. Старая Русса до 1900 года была русским Гамбургом. Затем над ней бурей пронеслась красная революция, оставив здесь свои кровавые следы. Место аристократии на курорте заняли новые господа красной империи – Ленин, Сталин, Молотов и другие. Теперь уже они приезжали сюда поправлять свое здоровье и пользоваться услугами оставшегося здесь врача-немца. Большевики лишили его собственной практики, но предложили государственную службу с жалким окладом.

Сердце сжимается от боли за Старую Руссу. Повсюду среди развалин еще пылает огонь. Над хламом и пеплом руин клубится черный дым.

Добравшись до госпиталя, мы видим, что там кипит работа. Люди трудятся по всем углам и закоулкам. Драят до блеска полы и стены, расставляют кровати, организуют разные отделения. Одна старушка, моющая пол, заговаривает со мной по-немецки: это жена старого врача. Она вынуждена работать уборщицей, чтобы прокормить себя и своего мужа. При виде этих двоих старых людей сердце сжимается от жалости. Мы как можем помогаем им.

Хирурги уже оперируют, и среди них – пожилой хирург из Берлина, чудесный остроумный человек старой закалки, – профессор Термойлен, назначенный сюда для подкрепления. Мы немного знакомы по берлинским конгрессам и хорошо понимаем друг друга.

Я тотчас докладываю о своем прибытии начальнику полевого госпиталя майору медицинской службы в запасе доктору Кнорре, врачу, имеющему на родине свою практику. Насколько мне известно, ничего выдающегося его практика собой не представляет. Но здесь он чувствует себя владыкой и центром вселенной. Корректно и подчеркнуто любезно я прошу его предоставить мне квартиру. Мне выделяют небольшую комнату. Густеля тоже хорошо разместили.

Немедленно начинается работа. Осматриваем нескольких пациентов, многое обсуждаем, однако я не хочу мешать хирургам и уезжаю обратно в дивизионный медпункт, расположенный в штабе Красной армии.

Молодой хирург показывает мне целую группу раненых с переломами бедер, которым уже сняли гипсовые повязки. Заботятся о них превосходно, они лежат в своих кроватях, их не беспокоят ни боли, ни высокая температура.

В сумерках еду обратно в госпиталь. Напряжение спало, все вроде бы улеглось. Мы немного приводим себя в порядок и доверительно болтаем друг с другом. То, что я слышу, просто возмутительно. По всей видимости, начальник решил компенсировать свои неудовлетворительные достижения в медицине военной педантичностью и грубостью. Я иду к нему в кабинет, чтобы обсудить некоторые вопросы. На письменном столе у него лежат карточки с историями болезней. Он сидит и подчеркивает красными чернилами все ошибки и описки; если же в какой-то истории болезни он обнаруживает слишком много ошибок, то просто рвет карточку на части. Тот, кто писал, должен переписывать заново. Крайне удивленный, я спрашиваю его:

– Скажите, коллега, зачем вы это делаете, ведь мы, в конце концов, на войне?

Он смерил меня удивленным и вместе с тем презрительным взглядом и заявил авторитетным тоном:

– Ответственность, господин капитан!

Да, такому уже ничем не поможешь, подумалось мне.

Но это еще не все! Майор медицинской службы доктор Теобальд Кнорре тиранит своих людей и доводит их своей несговорчивостью и начальственными замашками до белого каления. Того и гляди разразится мятеж. Он беспокоится только об административных мелочах, да с какой въедливостью! Чтобы при необходимости помочь кому-то из врачей – это он, как начальник, считает ниже своего достоинства. Коллеги отзываются о нем с горечью.

Вечером мы все вместе отправляемся в комнату, которая служит нам клубом. На столе безупречный порядок. Белая скатерть, сверкающая посуда, даже цветочки в вазочках. Господа офицеры стоят вокруг, никто не решается сесть. Затем входит господин начальник. Он приближается к своему месту во главе стола, какое-то время стоит не шевелясь, осматривает, приставив к глазу монокль, своих офицеров, затем садится и командует:

– Прошу занять свои места, господа!

Это относится и ко мне. Он просит меня присесть рядом с ним. Я думаю: настоящий офицерский клуб, прямо как в мирное время.

На самом деле довольно приятно посидеть за убранным и чистым столом, но Теобальд ведет себя словно высокомерный командир полка. Никто не имеет права садиться, пока он не занял свое место, никто не может без его позволения выйти из-за стола, пока он сам не поднимется, не важно, сколько времени, будь то вечер, или далеко за полночь, или вообще раннее утро. И это несмотря на то, что его врачи порой валятся с ног от усталости, как и сегодня.

К концу ужина и без того еле слышная беседа за столом стихает. Веки Теобальда опускаются, слипаются, и вдруг этот малый и в самом деле засыпает прямо за столом.

Церебральный склероз!*[14]

Ну, теперь, думаю я, изможденные коллеги могут расходиться. Однако они остаются, даже не трогаются с места, лишь время от времени посматривают на своего спящего начальника. Когда я тихонько спрашиваю: «Вы не хотите пойти прилечь? Кто знает, что предстоит нам ночью!» – обер-лейтенант медицинской службы в запасе, старый хирург, возмущенно шепчет мне на ухо:

– Ни в коем случае, господин профессор, это совершенно исключено! Господин майор регулярно засыпает по вечерам. Если же потом, когда он проснется, а он иногда просыпается лишь в два часа ночи, он кого-нибудь не обнаружит на месте, то сделает ему служебный выговор и обругает его за непослушание и нарушение военных порядков.

Поистине милая обстановочка. Тихо, чтобы раньше времени не разбудить Теобальда, я втолковываю коллегам:

– Пожалуйста, под мою ответственность, господа! Спокойно вставайте и отправляйтесь спать. Только тихо, чтобы господин майор не проснулся. Я с ним посижу.

Поначалу они никак не могут осмелиться, до тех пор пока не замечают мою усмешку, говорящую о том, что я задумал нечто особенное.

Я спокойно остаюсь сидеть за столом рядом с Теобальдом, попиваю хорошее французское красное вино и выжидаю. Примерно через полчаса высокий господин соизволил проснуться. Он потирает глаза, затем смотрит по сторонам. Не обнаружив своих офицеров, он в бешенстве срывается с места и вопит изо всех сил:

– Где мои господа офицеры?!

– Ваших врачей я отправил спать, – отвечаю спокойно я, – они слишком устали и должны отдохнуть. Мы еще не знаем, что произойдет сегодня ночью.

– Неслыханно! Я не позволю вам отбирать у меня право отпускать всех из-за стола.

– Вы заблуждаетесь, господин майор. Если начальник засыпает в клубе за столом и тем самым, в военном смысле, так сказать, выбывает из рядов, то командование автоматически переходит к офицеру, старшему по чину. Это ясно. В данном случае им оказался я. Поэтому я и отпустил всех, им необходим сон и отдых. Это тоже ясно!

– Я, – закряхтел он, – я расцениваю это как посягательство на мои права начальника. Я буду на вас жаловаться!

– Этого, господин майор, – замечаю я равнодушно, – вам запретить никто не может. Однако, полагаю, преимущество будет не на вашей стороне. Вы нарушили первейший военный принцип. Он гласит: солдат должен быть здоров, и обязанность начальника – заботиться об этом.

Я медленно поднимаюсь со своего места и любезно добавляю:

– А теперь, господин майор, и я, в свою очередь, с вашего любезного позволения хотел бы удалиться и одновременно поблагодарить вас за милую квартиру и гостеприимный прием. Уже на рассвете я отправлюсь дальше, и кто знает, представится ли мне еще раз такая честь – встретиться с вами.

Он беспомощно стоит передо мной, не находя слов. Монокль вываливается у него из глаза. Я отдаю честь, низко кланяюсь и отправляюсь к себе.

Утром следующего дня на обратном пути в Борки нам снова приходится проезжать по аллее повешенных. От чудовищного зрелища становится жутко. Миновав переправу через Полисть, мы вздыхаем с облегчением.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх