Нам салютует Москва!

Недолгим был наш отдых. Практически его не было. Отошли немного в тыл, постояли дней пять в лесу, а затем вернулись назад и снова заняли боевые порядки. Вплотную к Припяти продвинуться не удалось, там – сплошные болота. В нашем расположении их тоже хватало. Начальник штаба дивизиона дал мне поручение – "студебеккером" перетащить одну из гаубиц через замерзший узкий приток Припяти впереди наших позиций – посмотреть, выдержит ли лед орудие, если придется продвигаться вперед. Гаубицу прицепили к "студебеккеру". Я сел в кабину, и машина благополучно выползла на берег. Но под гаубицей лед начал трещать, и она провалилась в воду. К счастью, у "студебеккера" была мощная лебедка. Мы отцепили гаубицу, развернули автомашину, поскольку лебедка у нее впереди, и прикрепили трос к лафету орудия. Что-то будет? Но вот трос начал наматываться, и гаубица медленно выползла на берег. Легко отделались!

Больших боев пока не было. Один из наших командиров батареи капитан Павел Иванович Бешлега, сменивший убитого на Курской дуге Панкратова, и с ним два радиста ушли со стрелковым батальоном по нейтральной полосе вдоль Припяти в тыл к немцам. Каких-либо сведений от них еще не поступало.

К вечеру меня вызвал майор Новиков!

– Поздравляю, тебе добавили звездочку! Теперь ты лейтенант,- сообщил он.- Отмечать будешь потом, а сначала придется потрудиться. Батальон, с которым ушел Бешлега, забрался очень далеко, наши пушки туда не достанут. Придется тащить к нему хотя бы одно орудие. Батальон завтра утром вступает в бой, времени в обрез. Находятся они километрах в 16- 18 от нас. Примерно вот здесь.- Новиков поставил крестик на моей карте.- В штабе полка сказали, чтобы я поручил это тебе,- добавил он как бы оправдываясь.- Придется идти по компасу, а ты в этом деле виртуоз! Не задерживайся, отправляйся прямо сейчас. Бешлега должен успеть еще затемно поставить пушку на прямую наводку. Вопросы есть?

Я ответил, что все ясно.

Уже темнело, когда мы выступили. Две пары лошадей тащили орудие. Впереди шел я. За пушкой шагали пять бойцов орудийного расчета. Движению мешали кусты и глубокие болотистые места. "Хоть бы не утопить пушку и лошадей", – думал я. Вначале мы шли по направлению к Припяти, чтобы выйти на никем не занятую болотную полосу, потом повернули направо. По моим прикидкам выходило, что отсюда надо двигаться прямо на север. Беззвездная ночь, густо падающий снег, занесший все следы, затрудняли ориентировку. Я все время посматривал на компас. На немецкой передовой, справа от нас, время от времени взлетали осветительные ракеты, раздавались редкие очереди автоматов. Постепенно и передний край остался у нас за спиной.

Мы пробирались очень долго, почти не отдыхая. Чем дальше, тем больше возрастала тревога. Вначале я считал шаги, пытаясь точнее определить место поворота, и мне удалось это сделать. Но вот пошли параллельно реке, и дальше вести счет шагам стало бесполезно. Начались густые кустарники, канавы, топкие болотные участки, которые приходилось объезжать. Как же тут идти по азимуту? Многие мучительные часы кружили мы среди болотных топей и кустарников. Падающий снег забивал глаза, ночная тьма окружала нас со всех сторон и пугала причудливыми очертаниями одиноких кустов, похожих на людей. Часа в четыре ночи, когда уже отшагали не меньше пятнадцати километров, стало казаться, что мы окончательно заблудились. Да разве можно найти батальон среди этого моря кустов? Но не выполнить приказ тоже нельзя. Теперь я понял всю трудность моего задания. Что же делать?

Мы продолжали идти вперед, забыв про усталость и мокрые ноги. Подумалось: "Неужели заблудился? Чего доброго – вместо батальона притащу пушку к фашистам!" Я был уже готов остановиться и подождать утра, чтобы обнаружить батальон по звукам боя, когда нам наперерез из-за куста внезапно вышли радисты Бешлеги с рацией. Случилось так, что рация перестала работать, и комбат послал их за новой. Обрадованные, мы двинулись по следам радистов. Через полчаса я передал Бешлеге задание командира дивизиона. Он затащил меня в наскоро вырытую землянку, а сам пошел устанавливать орудие. Утром, еще до начала боя, я отправился в обратный путь.

К обеду прибыл в штаб дивизиона. После моего доклада Новиков сказал:

– Радисты доложили, что видели вас. Их после встречи с вами обстреляли немецкие автоматчики-патрули. Фрицы должны были контролировать болото. Я очень беспокоился. Но тебе, лейтенант, повезло! Как говорится, пронесло, успел проскочить! – Он весело взглянул на меня. – Иди отдыхай!

Батальон, куда мы притащили пушку, успешно выполнил задачу: захватил ближайшую деревню и занял там оборону. У немцев началась паника. Услышав артиллерийскую стрельбу у себя в тылу, они решили, что их обходят крупные подразделения нашей армии. Сопротивление на передовой ослабело. Стрелковые полки прорвали линию вражеской обороны и пошли вперед.

Замполит дивизиона, увидев меня через день после моего "путешествия" с пушкой по болоту, не утерпел и сообщил, что Новиков представил меня к награде.

Через тридцать пять лет после войны, когда я разыскал Бешлегу, мы вспомнили этот случай. Он рассказал подробности боя. Когда забрезжил рассвет, ему стало ясно, что немцы, к счастью, ничего не подозревают. В деревне, расположенной в нескольких сотнях метров впереди, дымились немецкие полевые кухни, у изгородей топтались привязанные лошади, безоружные немецкие солдаты то и дело выходили из домов, шли к кухням и лошадям, грузили ящики на повозки.

Перед началом наступления Бешлега сам навел орудие на ближайший дом. Первый же снаряд угодил в крышу. Капитан приказал расчету вести беглый огонь. Автоматная стрельба бросившегося в атаку батальона довершила дело – среди вражеских солдат в деревне поднялась настоящая паника. Одни бросились в дома, за оружием, навстречу им выскакивали другие, полуодетые. Артиллерийский огонь и пули автоматчиков косили фашистов. Подоспевший на помощь фашистам танк мог бы натворить беды, но его подбил последними снарядами расчет орудия Бешлеги.

Деревня была захвачена без особого сопротивления. На улице валялись десятки убитых гитлеровских солдат, в сараях и домах нашли большое количество боеприпасов. Батальон закрепился в деревне и удерживал ее до подхода основных сил дивизии.

Перед Новым годом командир дивизии собрал офицеров, награжденных за декабрьские бои, тепло поздравил и раздал награды. Капитану Бешлеге вручил орден Александра Невского. К моей медали добавился орден Красной Звезды. Присутствовавший при награждении командир нашего полка Петр Андреевич Любимов подошел к Бешлеге и расцеловал его.

В начале января 1944 года дивизия вышла на подступы к Мозырю и Калинковичам. Гитлеровские войска заранее укрепили этот район. 12 января началось наше наступление. После короткой, но мощной артиллерийской подготовки быстро пошла вперед пехота. К концу дня мы потеряли связь с командирами батарей, которые продвигались со стрелковыми батальонами. Начальник штаба дивизиона капитан Кожевников отдал приказ огневым взводам занять походное положение. Проехав километров пять-семь, наша колонна остановилась. Кожевников приказал огневикам ждать, а сам вместе со мной пошел искать наступающие батальоны.

Сначала мы ориентировались по следам, которые оставили бойцы, тащившие пулемет. Они вывели нас на лесную тропу. Стемнело. Высоко на сосне, недалеко от нас, замаячило черное продолговатое тело.

– Не "кукушка" ли? – предупредил я Кожевникова.

Обогнув на всякий случай сосну стороной, снова двинулись по тропе. Ночь была ясная, на небе горели звезды. Впереди, высоко над головами, сияла полярная звезда – значит, идем правильно, на север. Неожиданно наткнулись на небольшой лесной завал, за которым светлела поляна. Ее освещал огромный медно-красный диск луны. Это смутило нас. Немного постояли, прежде чем идти вперед. Потом Кожевников махнул рукой:

– А ну, пошли!

Одновременно впереди нас, на другой стороне поляны, зарокотал трактор. Остановились как вкопанные: наша колонна далеко сзади, а это – немцы! Словно для подтверждения этой догадки с дальнего угла поляны ударила автоматная очередь. Мы постарались побыстрее перебраться через завал обратно и почти бегом устремились назад. Километра через два-три наткнулись на стрелковый батальон. Бойцы копали окопы. Стало ясно, что где-то мы проскочили мимо наших наступающих рот и опередили их, чуть было не поплатившись за это. Разузнав обстановку, вернулись к своим огневым взводам. Кожевников отдал приказы. Огневикам – занимать боевые позиции, а моему взводу – строить штабной блиндаж. Работа закипела.

Утром стрелковые полки двинулись вперед. Огневые позиции дивизиона оставались пока на месте.

Стрельбы мы не слышали – видно, враги отходили, не приняв боя. Воспользовавшись небольшой передышкой, я решил пройтись по нашему вчерашнему маршруту. Нашел сосну с темным силуэтом на верхушке и увидел, что нас напугала пчелиная колода. Потом вышел к поляне. Посередине ее, прямо на снегу, не замаскированные, стояли цепочкой мины, соединенные между собой тонким, едва заметным проводом. Очевидно, фрицы очень спешили. На другой стороне поляны, перед лесом, тянулось проволочное заграждение. Осторожно переступил провод, соединяющий мины,- они были новой, незнакомой конструкции, потом подошел к проволочному забору и, пытаясь не зацепиться за колючки, перелез через него. За ним шла глубокая траншея. Прошелся по ее краю до блиндажа, спрыгнул вниз и заглянул в блиндаж. Он был пуст. Забираться в него не стоило – блиндаж, наверное, тоже заминирован… Хорошо, что вчера вовремя повернули назад! Конечно, тут были немцы. А если их и не было – подорвались бы на минах, установленных на поляне.

С такой же осторожностью проделал обратный путь. Когда вернулся и рассказал начальнику штаба о виденном, тот чертыхнулся и добавил:

– Немного бы от нас осталось, если бы туда полезли! – А про мины сказал, что это новый и очень опасный тип – прыгают и рвутся в воздухе, и он тоже не знает, как обезвреживать их. Нужно, очевидно, ждать, пока это сделают саперы.

Вечером получили приказ занять новые позиции – ближе к Мозырю. Начальник штаба, я и несколько солдат двинулись напрямик, через лес. Было уже совсем темно, когда подошли к злополучной поляне. Мы оказались значительно правее того места, где были с Кожевниковым, но поляну ту я узнал сразу. Хорошо, что утром сходил туда. Да, мины еще стояли, едва заметные при слабом лунном свете. Саперы, очевидно, здесь еще не проходили или просто не успели их убрать. Осторожно перешагивали мы через провод, несущий при любом неверном движении смерть. Кто-то предложил зацепить за него веревкой и, отойдя, дернуть. Но веревки не было, а мы торопились. Потом по очереди, поддерживая друг друга и ругая гитлеровцев на чем свет стоит, стали перелазить через колючее проволочное заграждение. Неожиданно слева, из темноты метров за сто от нас раздался звонкий женский голос:

– Зачем вы там лезете? Здесь проход!

Голос не успел замолкнуть, как раздался взрыв. Послышались отчаянные женские визги, сменившиеся стонами. Потом снова подряд три разрыва, один за другим, и стало тихо. Подбежав к месту взрывов, мы увидели четыре чернеющие на снегу фигуры. По неестественным позам было видно, что женщины убиты наповал. Немного позади из снега поднимался мужчина. Старик был так напуган происшедшим, что вначале не мог говорить. Оказалось – это жители освобожденной деревни, что в километрах восьми отсюда. Они прятались в лесу, а сейчас возвращались обратно. Потрясенные разыгравшейся на наших глазах трагедией, мы не сразу решили, что делать дальше.

Одно было ясно: женщин уже не воскресить…

Сколько таких трагедий – больших и малых – случалось в лесах и болотах, на дорогах и тропах, по которым в страхе покидало родные места, а затем возвращалось местное население – женщины, дети, старики, когда линия фронта нависала над ними смертельной опасностью.

Постояв немного и увидев, что мужчина пришел в себя, мы двинулись дальше.

В пылу наступления "проскоки" артиллеристов за передовую линию – вещь обычная.

В первом дивизионе, командиром которого назначили ранее служившего у нас капитана Кудинова, только случай спас его и разведчиков. Они вышли к железной дороге, ведущей на Мозырь. Вместе с ними был связист с рацией. На насыпи, рядом со взорванным мостом, перекинутым через небольшую речушку, стояла железнодорожная будка, укрепленная со всех сторон рядами бревен. Между стенами будки и бревнами были засыпаны камни. Верхней части одной из стен не было. Через это "окно" можно было хорошо рассмотреть лежавшую перед ними местность.

Возле будки разведчиков догнал командир полка со своим адъютантом. Кудинов этому не удивился: полковник был человеком смелым. Любимов приказал Кудинову выслать разведчиков вперед и узнать, есть ли там наши стрелковые подразделения. Разведчики Велекжанин, Черноголовый и Коржов, выполняя приказ комполка, прошли метров пятьсот вдоль насыпи, забрались на нее и увидели гитлеровских солдат, которые окапывались совсем рядом. Те тоже их обнаружили и обстреляли из автоматов, заставив кубарем спуститься с насыпи. Когда разведчики подбежали к будке, гитлеровцы начали артиллерийский обстрел. Любимов с адъютантом оставались внизу, под насыпью. В будке на нарах сидел Кудинов. Забежав в укрытие, разведчики легли на пол. Обстрел шел по всем правилам артиллерийской науки – первый снаряд улетел за будку, второй не долетел, третий разорвался почти рядом. В это время командир полка поднялся по насыпи и крикнул полушутя-полусерьезно:

– Кудинов, учись! Вот так надо стрелять: видишь, вилочка. Берегись, сейчас он влепит прямо сюда!

Разведчик Коржов, услышав эти слова, выскочил из будки и побежал вниз, к траншее. Остальные еще колебались, не зная, как поступить. Очередной снаряд, жутко свистнув, разорвался на крыше будки. От удара и взрыва будка дрогнула, крышу и часть задней стенки сорвало. Кудинова сбросило с нар на разведчиков. Как потом оказалось, его ударил по плечу крупный осколок, пробил правый погон, шубу и китель. Черноголовому чем-то разбило верхнюю губу и в куски разорвало шинель ниже спины, а в валенке застрял осколок. Сильно ранило Велекжанина. Алалыкина только немного оглушило, радиста тоже, хотя рация была разбита на мелкие куски.

Первым вскочил с пола Черноголовый. Проведя рукой по лицу и увидев на ладони кровь, он взволнованно спросил, продолжая ощупывать нос, щеки, лоб:

Что с моим лицом?

Ты свою ж… пощупай,- спокойно сказал ему уже пришедший в себя Алалыкин. – У тебя на заду от шинели только дырки остались!

Перевязав Велекжанина, все спустились вниз, в траншею. Чудом спасшийся Кудинов, полный тех чувств, которые испытывает человек, только что переживший смертельную опасность, гневно сказал командиру полка, словно тот был главным виновником происшедшего:

– Петр Андреевич, ради бога, уйдите отсюда!

И, приходя в себя, понимая, что тот не виноват, добавил:

– Зачем же вам рисковать?

Посчитав, что прямое попадание уничтожило людей в будке, гитлеровцы обстрел прекратили. Подождав немного, командир полка ушел, ничего не сказав Кудинову. Трагикомический эпизод этот позднее рассказал мне Черноголовый.

Чтобы обеспечить успех наступления на Мозырь, командир дивизии решил, помимо удара стрелковыми полками с фронта, провести наступательную операцию по правому, занятому противником берегу реки Припяти, на котором стоит город. Для этого была выделена учебная команда, располагавшаяся в Юревичах, и лыжный батальон дивизии. Перед рассветом 13 января эти подразделения по льду форсировали реку. Когда большая часть рот была уже на правом берегу, противник открыл ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь по развернутым в наступлении цепям и по льду реки. Но было уже поздно. Наступающие смяли очаги сопротивления и стали продвигаться к Мозырю по берегу реки. Успеху наступления способствовали четкие и стремительные действия учебной команды. 700 будущих сержантов – восемнадцатилетние и девятнадцатилетние бойцы – горели желанием первыми ворваться в Мозырь. Их командиры – майор Долинский, капитан Турчанинов и другие были опытными, смелыми, прошедшими через многие бои офицерами.

Берег, по которому шло наступление, очень изрезан оврагами и холмами, заросшими мелким лесом и лозняком. Это помогало противнику в обороне, но и способствовало маневру наших подразделений. При попытках задержать наступление наши роты обходили врагов с фланга, и гитлеровцы пятились и пятились назад, ближе к Мозырю. Так продолжалось весь день, в течение которого у противника было отбито столько оврагов и холмов, что потеряли им счет. Однако Мозырь был все еще далеко.

К вечеру пришел приказ – усилить темп наступления и во что бы то ни стало первыми ворваться в Мозырь! "Помню, мы, не дождавшись ужина, хотя не обедали и днем, начали решительное наступление, – написал мне Василий Иванович Турчанинов, участник этого боя. – Противник вначале оказывал серьезное сопротивление, а затем оно заметно ослабло, и все роты стали стремительно продвигаться вперед; к 2-3-м часам ночи 14 января вышли в район нынешней улицы Пролетарской, западнее места через реку. Остальная часть города была взята к этому времени другими частями фронта".

Участник наступления на Мозырь, Григории Васильевич Бондаренко, тогда девятнадцатилетний боец учебной команды, рассказывает: "Долинский приказал батальону собраться и построиться. Он поблагодарил нас и поздравил с освобождением города. Хотя была ночь, но рядом с нами быстро собралась толпа народа. Они не дали говорить Долинскому, начали нас обнимать и целовать. Многие плакали, приговаривая: "Какие вы молоденькие!", и щупали наши, недавно введенные в армии погоны. Часа в три ночи меня и еще нескольких автоматчиков завели в полуподвальное помещение без дверей, только пол да крыша над головой. Мы побросали автоматы в угол и, мертвецки уставшие, попадали на пол и уснули. Я успел подумать – не дай бог немцы опомнятся и пойдут в контратаку… Но все обошлось. Утром подошла наша кухня, и нас накормили кашей с мясом".

Наступление продолжалось, но бои стали более жестокими. В одном из них Бондаренко чуть не погиб. Ему было приказано вместе с группой автоматчиков произвести ночную разведку боем – пробраться к вражеским траншеям и вызвать огонь на себя, чтобы немцы обнаружили свои огневые точки. Дальше я снова привожу его рассказ.

"Мы поползли к заграждению из колючей проволоки и там открыли сильный огонь. Ствол моего пулемета накалился, за него нельзя было взяться рукой. Потом дело дошло до гранат. Мы бросали их в немецкие траншеи, а немцы в нас. У них гранаты с длинными ручками, бросать удобно, и они падали и рвались далеко за нами. А когда рассвело и немцы увидели, что бойцов мало, они стали расстреливать нас в упор, кричали и смеялись: "Рус Иван, спой "Катюшу"! Рус, сдавайся!" Я протягиваю руку своему второму номеру за диском, а он уже мертвый. Вдруг перед моими глазами вспыхивает столб огня, и я лечу в пропасть, теряю сознание…

Когда пришел в себя, лежал кверху лицом, мела метель, на губах таял снег, было темно. Почти рядом разговаривали немцы. При стрельбе из немецких и наших окопов надо мной свистели пули. Пошевелил ногами – целы, руками – тоже. Сильно хотелось пить и гудело в голове. Вытащил из-под снега свой пулемет за ремень и пополз к своим. До окопов было метров шестьсот. Кое-как добрался. Подполз к окопу, где стоял наш станковый пулемет, а пулеметчик чуть не прошелся по мне очередью – подумал, что ползет немец. Он дал мне в руки телефонный кабель – ползи дальше. В землянке, когда свои увидели, ахнули: вид был ужасный! В котелке, что висел на боку,- шестнадцать пробоин. Целые сутки спал. Потом лечил в медсанбате обмороженные пальцы на ногах и отходил от контузии".

Наш дивизион продвигался слева от города. Когда переправляли гаубицы, ледяной покров Припяти в буквальном смысле стонал, пугая нас звуками образующихся трещин. Но все обошлось благополучно.

В "Правде", которую прочитали через несколько дней, был напечатан приказ Верховного Главнокомандующего о присвоении нескольким частям, в том числе и нашей дивизии, наименования Мозырских.

Москва салютовала войскам, освободившим Мозырь и Калинковичи, двадцатью залпами артиллерийских орудий.

У меня в эти дни произошло большое событие: во время боев за Мозырь я подал заявление о приеме из кандидатов в члены партии. Через две недели, в начале февраля, Николай Борисович Ивушкин вручил мне партийный билет. Начальник политотдела пришел к нам прямо в дивизион, созвал всех получающих партбилеты в штабной блиндаж и вместе с замполитом дивизиона капитаном Павлом Васильевичем Коваленко горячо поздравил нас. Представляя меня начальнику политотдела, замполит не утерпел, похвастался:

– Наш воспитанник, звание получил на фронте.

Тот сразу же задал мне вопрос из Устава партии:

– Расскажите о партийных группах, создаваемых во внепартийных организациях.

Устав я, конечно, читал, но тут растерялся, на вопрос не ответил и покраснел, как маков цвет. Николай Борисович внимательно глядя на меня разъяснил, что говорится в Уставе. При этом ему, видно, надолго запомнилось мое огорченное лицо, потому что когда я после войны в 6 часов вечера 9 мая 1972 года у Большого театра снова увидел начальника политотдела, он узнал во мне "отличившегося" при вручении партбилетов молодого, покрасневшего до ушей офицера.

Роль политотдела и самого Николая Борисовича, незаурядного, опытного и умелого политработника, в успехах нашей части трудно переоценить. Он прошел суровую школу боев 1941 года на Западном и Калининском фронтах. Все лето 1942 года провел, как и мы, на Сучане, в составе 133-й стрелковой бригады, которую не раз нам приходилось сменять или вести бой рядом. Командир дивизии, Герой Советского Союза Николай Николаевич Заиюльев, был человеком крутого характера, и Николай Борисович не раз сдерживал и поправлял его. А вместе они отлично руководили соединением, не случайно прошедшим большой и славный боевой путь. И сейчас, много лет спустя после войны, Николай Борисович остался верным долгу комиссара: разыскал и объединил ветеранов дивизии. И именно благодаря ему свершилось в моей жизни невероятное – 9 мая 1972 года в 6 часов вечера у Большого театра в Москве я встретился со своими однополчанами, о которых мне ничего не было известно двадцать семь лет! Но об этом – позже.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх