Загрузка...



  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 10 (продолжение)
  • Глава 11
  • Ассасины[3]

    Глава 1

    Мир в VII веке. – Западная империя. – Восточная империя. – Персия. – Аравия. – Мухаммед. – Чем он мог руководствоваться. – Особенности его вероучения. – Коран

    В начале VII века эры христианства государства большей части мира были готовы к тому, чтобы принять новые границы. В течение двух предшествовавших веков готы, вандалы, гунны и прочие воинственные племена германцев преуспели в снесении возникавших на их пути препятствий, завоевав и расчленив Западную Римскую империю. С собой они принесли и сохранили свободолюбивый нрав и дух неустрашимого героизма, отказавшись при этом от своих древних диких суеверий и заложив порочную систему, которая позже подорвала авторитет самого христианства. Эта система, еще больше закаленная идеями, привнесенными и трансформированными ее новыми приверженцами, которые стали превозносить положения Ветхого Завета, вписывавшиеся в их собственное мироощущение, впоследствии, слившись с феодализмом, породила дух, который погнал армии Западной Европы через горы и степи Азии на завоевание Святой земли.

    Восточная Римская империя представляла в то время совсем другую картину. Она все еще сохраняла пределы, которые имела при Феодосии Флавии. Все страны от Дуная, через восточное и южное побережье Средиземного моря вплоть до Гибралтарского пролива в той или иной степени проявляли повиновение перед наследниками Константина Великого. Но деспотизм в более разлагающем, хотя и менее безжалостном виде, чем в Азии, парализовал патриотические чувства подданных и их энергию. А острота, неспокойность и гибкость ума греков в сочетании с мистицизмом и безудержной фантазией азиатов преобразили простоту вероучения Христа в мятежную систему труднодоступной метафизики и великого идолопоклонничества, что вносило свою лепту в общеполитическую ситуацию, охлаждая воинственный запал населения. Различные провинции империи удерживались вместе крайне непрочными связями, было очевидно, что сильного потрясения будет достаточно для распада союза.

    Горы Армении и воды Евфрата отделяли Восточную империю от Персии. Эта страна во времена, когда орлы Римской республики впервые появились у берегов Евфрата, находилась во власти народов, носивших имя парфян, и римские армии не раз терпели поражение, пытаясь вторгнуться в их пределы. Как любая власть, подданным которой не дарована свобода, правление Аршакидов (царская династия Парфии) со временем становилось все более немощным, и по прошествии почти пяти веков скипетр Аршака из ослабевшей руки последнего в династии монарха перешел к Ардаширу Папакану (то есть сыну Папака) – доблестному воину царской армии, притязавшему на принадлежность к древнему роду персидских монархов. Ардашир, чтобы осуществить переворот, обратил себе на пользу религиозные воззрения персов. Парфийские монархи были приверженцами греческого образа жизни и религии, а к огнепоклонничеству – традиционной вере в Персии – относились пренебрежительно. Ее жрецы были обделены вниманием членов царской семьи. Для Ардашира же она была источником гордости и частью политики по восстановлению авторитета древнего вероучения до уровня, каким оно обладало во времена наследников Кира Великого. Религиозные деятели в ответ предоставляли ему свою могущественную помощь в его планах придания монаршей семье былой силы и по вселению в души соотечественников любви к своей стране и жажды расширения персидских владений до прежних масштабов. На протяжении 400 лет династия Сасанидов[4] была самым грозным врагом Римской империи. В период, который здесь описывается, их владения почти достигли величайших размеров среди восточных династий. Хосров I Ануширван приобрел великую военную славу, был энергичным и справедливым правителем, что сделало его имя общеизвестным на всем Востоке. Хосров II Парвиз продемонстрировал такое великолепие, которое до сих пор является отдельной темой поэзии и литературы Персии, и пронес свое победоносное оружие сквозь Сирию и Египет и дальше по африканскому побережью, куда даже Дарий I не смог продвинуться. Поражение от доблестного императора Гераклиуса омрачило его последние дни, а на тринадцатый год после его смерти армия персов была обращена в бегство. Священная реликвия империи – украшенный драгоценными камнями и расшитый золотом фартук кузнеца Кавэ – попала в руки грабителей. Все это раскрыло тайну, и былая сила покинула Персию. Блистательность начала правления Хосрова II Парвеза была последней вспышкой перед гибелью, что случается не только с империями, но и с отдельными людьми. Ушло могущество, которое требовалось, чтобы сдержать фанатичный натиск, уже готовый вырваться с аравийских просторов.

    Аравия гордится именно тем, что она никогда не была завоевана. Этот иммунитет к порабощению тем не менее был лишь частичным и обязан, главным образом, естественным свойствам этих земель. Бесплодные пески Неджда и Хиджаза всегда сводили на нет старания враждебных армий, но более привлекательный район Йемена – Счастливая Аравия, как его называли в древности, – не раз притягивал завоевателей и покорялся их власти. Население этой страны оставалось единым по крови и образу жизни с незапамятных времен. Храбрые, но не кровожадные, разбойники, но любезные и гостеприимные, с живым и проницательным умом – такими мы видим арабов со времен Авраама и до наших дней, занимающимися выпасом скота и кочующими по пустыням, выращивающими сельхозпродукцию в Йемене, торгующими на побережьях и на границе с Сирией и Египтом. Их зарубежные военные действия никогда не выходили за рамки грабительских набегов в две упомянутых страны, если не принимать во внимание гиксосов, или царей пастухов, как их еще называли, которые, согласно преданиям, однажды завоевали Египет. Аравия была своего рода миром в самой себе, ее многочисленные племена находились в бесконечной вражде друг с другом. Но было очевидно, что, если отважные и искусные всадники были бы объединены вождем и воодушевлены мотивами, вызвавшими прилив решимости и героические чувства, они стали бы силой, способной нанести сокрушительный удар империям Персии и Рима.

    Если трезво взглянуть на мировую историю, невозможно не признать существование предрасполагающих факторов, которые определяют время и обстоятельства каждого события, которому суждено произвести серьезные изменения в людских делах. Действие этого всевластного провидения ощутимо в данном случае как нигде более. Арабам пришло время покинуть свои пески и начать движение к покорению мира, и родился человек, который должен был стать для них необходимой побуждающей силой.

    Мухаммед (Восхваляемый[5]) был сыном Абд-Аллаха (Слуга Божий) из знатного арабского племени Курайш, которое было хранителем Каабы (дословно: «куб» – мусульманская святыня в виде кубической постройки во внутреннем дворе Запретной мечети в Мекке. – Ред.). Находящийся в ней Черный камень (предположительно метеорит; мусульманская святыня, камень прощения, по легенде, посланный Богом Адаму и Еве. Вмонтирован в восточный угол Каабы и заключен в серебряную оправу. Согласно преданию, Черный камень изначально был белым, но постепенно почернел, пропитавшись человеческими грехами. До сих пор является предметом паломничества мусульман для поцелуя. – Ред.) на протяжении многих веков был предметом религиозного поклонения аравийских племен. Мать Мухаммеда Амина была дочерью вождя знатного рода. Мухаммед рано остался сиротой со скудным наследством, состоявшим из пяти верблюдов и рабыни-эфиопки. Его воспитанием занимался дядя Абу Талиб. В ранние годы юный Мухаммед постоянно сопровождал своего дядю на базар в Бозре, на границе с Сирией, а на восемнадцатом году жизни продемонстрировал свою отвагу в столкновении между Курайшем и враждебным племенем. В возрасте 25 лет поступил на службу к богатой вдове Хадидже, товары которой он возил на одну из крупнейших ярмарок Сирии. Несмотря на бедность, Мухаммед был благороден, красив, силен и храбр. Хадиджа, которая была на 15 лет старше, страстно полюбила его. Ее чувства встретили взаимность. Ее рука и богатство принесли племяннику Абу Талиба достаток и почет.

    По всей видимости, изначально Мухаммед отличался целенаправленностью, и нельзя исключать, что великая истина единобожия была навеяна ему матерью либо еврейской родней. Курайшиты и прочие его соотечественники поклонялись идолам; христианское вероучение было искажено примесью множества суеверий; огнепоклонничество персов являлось поклонением Божеству в материальной форме; вера в учение Моисея была подорвана мечтами и нелепыми наставлениями раввинов. Людям, похоже, требовалось нечто более простое. К тому же существовала уверенность, что Бог время от времени посылает в мир для его реформирования пророков и может сделать это вновь. Евреи все еще ждали обещанного мессию, многие христиане полагали, что с небес еще должен сойти Параклит. Кто возьмет смелость утверждать, что Мухаммед не убедил себя, что его удел – это служение Господу и Божественным предназначением ему суждено быть проповедником более чистого вероучения, чем все те, которые он видел? Кто скажет, что, ежегодно уединяясь на 15 дней в пещере на горе Хира, он в экстазе не впадал в галлюцинации и что в одном из таких снов наяву архангел Гавриил не снизошел к нему в его болезненном воображении, чтобы назначить его пророком Божьим и преподнести видимый образ той части будущего свода законов, которая, возможно, уже созрела в его голове раньше?[6] Определенная доля самообмана всегда является составной частью успешного мошенничества. Любой жулик, и так всегда было, свой первый эксперимент ставит над собой. Уместно предположить, что первоначально Мухаммед не имел иной цели, кроме распространения истины путем убеждения, и, скорее всего, он ввел в заблуждение лишь самого себя, уверовав, что является избранным свыше для этой цели. Все же не стоит избегать и другой, возможно, более правдивой версии, а именно: что, по мнению Мухаммеда, равно как и многих других, цель оправдывала средства, и он считал позволительным придумать Божественные явления и наставления, чтобы заставить людей прислушаться к истине.

    Какими бы изначально ни были идеи и планы Мухаммеда, он ждал, пока ему исполнится 40 лет (возраст, в котором Моисей впервые появился перед израильтянами), и тогда раскрыл свое Божественное предназначение жене Хадидже, рабу Зеиду, двоюродному брату Али, сыну Абу Талиба, и своему другу, добропорядочному и богатому Абу Бекру. Трудно себе представить какой-либо мотив, кроме убежденности, завладевшей умами этих разных людей, которые сразу признали его притязания на роль пророка. Безупречность предыдущей жизни нового пророка сыграла немалую роль в том, что ему удалось заставить поверить в свое предназначение тех, кто был наиболее близко с ним знаком. Как гласит мудрость, не славен пророк в отечестве своем и среди ближних своих, и пример Мухаммеда подтверждает истинность этого утверждения. В течение тринадцати лет новая религия развивалась в Мекке с трудом и болезненно. Население же Ясриба, города, который впоследствии стал почитаться как «Город пророка» (Medinat-en-Nabi), оказалось более восприимчивым к новой вере. После смерти Абу Талиба, который хоть и не разделял убеждений своего племянника, но оберегал его, Мухаммед переселяется в Ясриб (событие, почитаемое как хиджра – паломничество), население которого с оружием в руках встает на защиту его от курайшитов. Возможно, именно в этот момент перед пророком открылись новые взгляды на мир. Принц Ясриба надеялся расширить свою власть над неблагодарной Меккой, а тем, кто насмехался над его доводами и убеждениями, можно было бы преподать урок мечом. Эти посылы оказались верными и менее чем через десять лет после битвы при Бадре (первая битва Мухаммеда), когда он добился того, что его светская власть и пророческая роль были признаны по всему Аравийскому полуострову.

    Очень часто случается, что, когда человечеству предлагается принять новую форму религиозного учения, оно превосходит по чистоте то, которое должно заменить. Арабы времен Мухаммеда были идолопоклонниками. Количество идолов, которым следовало поклоняться у Каабы, как говорят, равнялось тремстам. Среди арабов было широко распространено распутство, полигамия не знала пределов[7]. Все это пророк заменил поклонением единому Богу и поставил под контроль плотские пристрастия своих соотечественников. Его религия содержала описание того, какими будут награды и наказания в будущем, чем он завлекал, чтобы внушить послушание, и запугивал против неповиновения и противостояния. Страдания ада, которыми он грозил, были наиболее устрашающими для всего тела и отдельных его органов; радостями рая были зеленеющие луга, раскидистые деревья, журчащие ручьи, легкое дуновение ветра, изысканные вина в золотых и серебряных кубках, роскошные жилища и пышные диваны. Мелодии распеваемых ангелами песен должны были ублажать души благословленных. Черноокие хурии должны были стать вечно цветущими невестами верных слуг Всевышнего. Но, хотя чувственное блаженство являлось главной наградой, поборников этой веры учили: чтобы заслужить ее, необходимо самоотречение на земле, и строго следили за тем, чтобы «правоверный мусульманин проявлял в своем характере больше черт стоиков, чем эпикурейцев»[8]. И поскольку пророк уже твердо решил, что меч непременно будет задействован для распространения истины, наивысшая степень будущего блаженства, как было заявлено, была уделом мучеников, то есть тех, кто пал в святых войнах за распространение веры. «Рай, – говорил пророк, – находится в тени мечей». В Судный день раны павших воинов засверкают ярко-алым цветом и заблагоухают мускусом, а крылья ангелов заменят утраченные конечности. Религия Мухаммеда получила название ислам (смирение), его последователи стали называться мусульмане (moslems – у арабов и mussulmans – у персов). В их вере было пять догматов: вера в Бога, в его ангелов, в его пророка, в Судный день и в предназначение судьбы. Благочестивых обязанностей было также пять: духовное очищение, молитва, пост, подаяние и паломничество в Мекку. Различные обряды и ритуалы, которые прежде соблюдались арабами, были сохранены пророком либо из уважения к религиозным пристрастиям своих последователей, либо потому, что он не хотел или не мог освободиться от почтительного отношения к обычаям, в которых он сам был взращен с младенчества.

    Так в самых общих чертах выглядит та религия, которой Мухаммед заменил аравийское идолопоклонничество. Оригинального в ней было мало. Все ее детальные описания загробной жизни были заимствованы из иудаизма или от магической системы Персии. Содержащая их книга, названная Кораном (чтение), составлялась на протяжении многих лет из разрозненных отрывков неграмотным (выделено автором. – Пер.) пророком и записывалась с его слов книжниками. По его собственным рассказам, каждая сура, или откровение, была преподнесена ему с небес архангелом Гавриилом. Они почитаются всем мусульманским Востоком и большинством европейских востоковедов как шедевр арабской литературы. И если уделить должное внимание разнице в образе жизни и в пристрастиях европейцев и арабов, а также учесть, что рифма[9] в прозе для первых нестерпима, а последним может доставлять огромное удовольствие, то можно признать, что щедро воздаваемая этому произведению хвала не является незаслуженной. И хотя большую часть книги занимают нудные, зачастую наивные легенды, а также долгие, утомительные общественные наставления, она пронизана возвышенной силой горячего почитания и смиренной покорности перед волею Бога, что вполне достойно священных провидцев Израиля. Доктрина единого Бога, словно жила чистейшего золота, проходит через все части книги, придавая ей достоинство. Нельзя ли рискнуть предположить, что христианство выиграло от жульничества Мухаммеда и что четкое, открытое вероисповедание Божественного Единства их мусульманскими недругами спасло христиан Темных веков от удушения под массой суеверий и вранья, которые столь сильно извратили и деформировали величественную простоту Евангелия? Разумеется, никому в голову не придет сравнивать сына Абд-Аллаха с Сыном Божьим, ставить тьму рядом со светом. Но мы вполне можем допустить, что он был орудием в руках Всевышнего, и признать, что принятие им на себя роли пророка повлекло за собой как положительные, так и вредоносные последствия.

    Мусульманская религия настолько тесно связана с историей, законами, образом жизни и мировоззрением той части Востока, о которой здесь пишется, что без этого краткого экскурса в истоки ее происхождения и особенностей было не обойтись.

    Глава 2

    Происхождение халифата. – Первые халифы. – Пределы Арабской империи. – Раскол среди мусульман. – Сунниты и шииты. – Секты шиитов. – Кайсаниты. – Зейдиты. – Гуллаты. – Имамы. – Секты имамитов. – Особенности их политической системы. – Карматы. – Происхождение халифов Фатимидов. – Тайное общество в Каире. – Преподаваемое там учение. – Его упадок

    Мухаммед объединял гражданские и церковные властные полномочия. В качестве эмира (принца) он вершил правосудие и вел своих последователей в битву; как имам (духовник) он каждую пятницу (шабат – день отдохновения у мусульман) проповедовал принципы и священные обязанности своей религии. И хотя у него было множество жен, на момент, когда пророк начал ощущать приближение смерти, у него не было ни одного выжившего сына. Его дочь Фатима, однако, была замужем за своим двоюродным дядей Али, который был одним из первых и наиболее преданных учеников пророка. Ожидалось, что угасающий глас Мухаммеда наречет брата халифом (наследником) перед лицом приверженцев своей веры. Но Аиша – дочь Абу Бекра, юная и наиболее любимая жена Мухаммеда – была крайне враждебно настроена в отношении сына Али Абу Талиба, и, вероятно, мстительная женщина использовала все свое влияние на умирающего пророка. Также возможно, что Мухаммед, как и Александр, ошеломленный объемом власти, которую он приобрел, и осознавая, что лишь мощь сопоставимой с ним самим личности будет способна сохранить и приумножить ее, и, возможно, считая, что он отвечает перед Богом за выбор, который должен сделать, решил оставить решение этого вопроса последователям как самый безопасный вариант. То, что за несколько дней до своей смерти Мухаммед уполномочил Абу Бекра совершить богослужение вместо себя самого, может указывать на планы передачи халифата ему. Тем не менее он однажды заявил, что сила характера, проявленная его выдающимся последователем Умаром, ясно показывает наличие у того достоинств пророка и халифа. Предания не оставили свидетельств столь же ясных высказываний относительно мягкого и добродетельного Али.

    Как бы то ни было, пророк ушел, не оставив преемника, и при выборе того, кому передать полномочия, чуть не возник разлад среди его сторонников, когда Умар, отказавшись от притязаний, отдал свой голос в пользу Абу Бекра. В результате вся оппозиция утихомирилась, и отец Аиши в течение двух лет властвовал над правоверными. Вначале Али не захотел подчиниться, но в конце концов принял наследника пророка. Умирая, Абу Бекр завещал верховную власть Умару как самому достойному, а когда двенадцать лет спустя тот погиб от кинжала убийцы, освободившийся высокий сан шестью голосами был дарован Усману, являвшемуся до этого секретарем пророка. Ослабивший влияние Усмана возраст подорвал авторитет его правления, и над всей Аравией стал преобладать дух раздора, что стало наглядной иллюстрацией к словам пророка о том, что энергичность является ключевым качеством для халифа. Бесчисленная масса бунтовщиков осадила престарелого Усмана в Медине, и он, держащий Коран в своих руках, был убит бандой мародеров во главе с братом Аиши, пламенным поборником ислама, который, вполне возможно, втайне и был зачинщиком беспорядков.

    Теперь выбор народа пал на Али, однако непримиримая Аиша подговорила двух влиятельных арабских лидеров, Телху и Зобейру, восстать против его власти и поднять боевые флаги в арабской провинции Ирак. Аиша, верхом на верблюде, появилась в решающий момент битвы, в которой вожди восставших потерпели поражение и погибли. Великодушный Али отправил ее к могиле пророка, вблизи которой она безмятежно и провела остаток своих дней. Самому халифу повезло гораздо меньше. Муавия – наместник Сирии и сын Абу Софияна, самый яростный из противников пророка, – решил, что должен отомстить за Усмана, в чьей смерти он обвинил Али и его сторонников. Объявив самого себя истинным халифом, он поднял Сирию с оружием против зятя пророка. В последовавшей за этим войне успех был на стороне Али до тех пор, пока религиозные предрассудки его войск не вынудили его пойти на заключение мирового соглашения. А вскоре после этого он был убит фанатиком в мечети Куфы. Его сын Хасан под уговорами Муавии отказался от своих притязаний и удалился в Медину. Однако его более горячий брат Хусейн с оружием в руках пошел против халифа Язида – сына Муавии. Изложение подробностей его гибели является одним из наиболее душераздирающих и широко освещенным эпизодом восточной истории[10]. Сестры и дети Хусейна были спасены милосердием победоносного Язида, и от них происходят многочисленные родовые линии, гордящиеся своими истоками из крови Али и самого пророка.

    Арабская империя к этому времени имела внушительные размеры. Египет, Сирия и Персия были завоеваны в царствование Умара. При первых халифах династии Омейядов (названа по имени прадеда Муавия Омейя) удалось завоевать Африку с Испанией, и последние представители этой династии управляли самой обширной империей в мире.

    Великий раскол в мусульманской церкви (здесь уместно использовать этот термин, поскольку он единственно доступный в нашем языке. Термин «великий раскол» (Great Schism) в английском языке обозначает раскол на Восточную и Западную церковь, начавшийся в 1054 году и завершившийся в 1472 году. – Пер.) начался с приходом рода Омейя. Мусульмане с того времени и по наши дни разделены на две основные секты: суннитов и шиитов – правоверных и раскольников, как можно было бы их назвать, чьи противоположные доктрины, как, например, в католической и протестантской церквах, формируют религиозные убеждения целых самостоятельных наций. Оттоманские и узбекские турки привержены суннитскому направлению. Персы – ярые шииты. Межнациональная и межрелигиозная вражда способствовала тому, чтобы сделать их убежденными и закоренелыми противниками друг друга.

    Сунниты считают, что первые четыре халифа были законными наследниками пророка, но поскольку их место среди высшего духовенства определялось степенью святости, то на самую низшую ступень они ставят Али. Шииты же, напротив, убеждены, что сан пророка по справедливости был унаследован сыном его дяди и мужем его дочери. Поэтому они считают Абу Бекра, Умара и Усмана узурпаторами, проклинают и поносят воспоминания о них, в особенности о жестоком Умаре, убийцу которого они почитают как святого. При обсуждении всего, что касается мусульманской религии, необходимо постоянно держать в уме, что Мухаммед и его преемники преуспели в том, чего безрезультатно пытался добиться дальновидный и емкий ум Григория VII, – объединить в одном лице гражданскую и церковную власть. В отличие от раскола восточной и западной, католической и протестантской церквей, который проистекал из разницы во взглядах на вопросы богослужения или на существо религиозной доктрины, в мусульманстве он возник исключительно из-за амбиций и борьбы за светскую власть. Верховная власть в величайшей империи мира была наградой той стороне, которая могла через свое право овладевать умами заполучить самое большое количество верующих людей и восходить на подмостки пророка Божьего. Позже, когда арабы познакомились с учениями греков и персов, появились теологические и метафизические нюансы и отличия, два главных религиозных направления породили многочисленные сектантские ответвления. Сунниты раздробились на четыре главные секты, каждая из которых тем не менее считается ортодоксальной, поскольку они сходятся во взглядах по основным моментам, но отличаются по второстепенным. Разделение шиитов также произошло на четыре секты, точкой соприкосновения которых является признание права Али и его потомков на имамат – занятие высшего церковного поста. Расхождение во мнениях идет относительно характера доказательств, подтверждающих его права и по вопросу порядка наследования между его потомками. Эти четыре направления и взгляды их последователей выглядят следующим образом:

    1. Кайсаниты, которые придерживались мнения о праве семьи Али на имамат, образовали первое и наиболее безопасное из всех течений. Они были названы так по имени одного из руководителей восстания Кайсана. Разделенные, в свою очередь, на еще несколько сект, кайсаниты полагают, что права Али были унаследованы не Хасаном, или Хусейном, а их братом Мухаммедом ибн-Ханафии. Одна из этих сект отстаивает мнение, что имамат должен остаться закрепленным[11] именно за Мухаммедом, который никогда не умирал, а время от времени являлся на Землю под разными именами. Другая секта, называемая хашимиты, полагает, что имамат от Мухаммеда ибн-Ханафии унаследовал его сын Абу Хашим, который потом передал его Мухаммеду из рода Аббасов, от которого тот перешел Саффаху – основателю Аббасидской династии халифов[12]. Очевидно, что целью этого направления было приукрасить притязания рода Аббасов, которые заклеймили Омейядов как узурпаторов и настаивали, что халифат по праву принадлежал им. Абу Муслим – выдающийся полководец, который первым присягнул семье Аббасов, был убежденным, а может, и мнимым сторонником догмата этой секты, единственного, кстати, направления в шиизме, поддерживавшего род Аббасов.

    2. Приверженцы второго ответвления шиизма получили название зейдиты. По их мнению, имамат перешел от Хасана и Хусейна к Зейну аль-Абидину, сыну последнего, после чего к Зейду (отсюда и название), сыну Зейна, в то время как большинство других шиитов считают Мухаммеда аль-Бакира, брата Зейда, легитимным имамом. Зейдиты отличаются от остальных шиитов тем, что признают трех первых халифов законными преемниками пророка. Идри, который вырвал у абасидских халифов часть Африки и основал королевство Фез, был или выдавал себя за потомка Зейда.

    3. Гуллаты (крайние) названы так по причине чрезвычайно необычной доктрины, выходящей за рамки здравого смысла. В результате к ней с одинаковым отвращением относятся и остальные шииты, и сунниты. Утверждается, что данная секта существовала уже во времена Али, который сжег некоторых из них на костре за их нечестивые и сумасбродные взгляды. Так, гуллаты убеждены, что был только один имам, и приписывают Али Божественные качества. Некоторые утверждали, что в нем были две сущности (Божественная и человеческая), другие – что только одна человеческая. Также они заявляли, что эта истинная сущность Али путем переселения души переходила к его потомкам, и так будет продолжаться до скончания веков. Другие считали, что переселение души остановилось на Мухаммеде аль-Бакире, сыне Зейна аль-Абидина, который все еще пребывает на Земле, но невидимо, как Хизир – хранитель Колодца жизни, согласно красивой восточной легенде[13]. Прочие, еще более дерзкие, отрицали переселение души и заявляли, что божественный Али воцарился на троне в небесах, где гром – это голос, а молнии – бич, которыми он наводит ужас и карает грешников. Эта секта представляет собой первый (хотя и очень ранний) пример внесения того мистицизма в ислам, который, похоже, берет свои начала в мифических дебрях Индии. Как политическая партия гуллаты не запрещались.

    4. Это направление не имеет отношения к имамитам – наиболее опасным врагам рода Аббаса. Соглашаясь с гуллатами в теории «невидимого» имама, они утверждали, что был еще ряд «видимых» имамов, предшествовавших ему, но исчезнувших. Одно из ответвлений этой секты (себиины, «семерные») закрывало список Исмаилом, внуком Мухаммеда аль-Бакира, седьмым имамом, если считать Али как первого. Эту секту также стали называть исмаилиты, от Исмаила. Другое течение, называвшееся имамиты, продолжало счет от Исмаила через его брата Мусу аль-Казима до Аскери, двенадцатого имама. Поэтому их стали называть двунадесятниками (иснаашрии). Они верили, что имам Аскери исчез в пещере Хиллы на берегах Евфрата, где он будет незримо пребывать до конца света, когда снова явится мессией (махди), чтобы привести человечество к истине. Имамиты, независимо от того, на каком количестве «видимых» имамов они останавливались, понимали, что в политических целях им было необходимо признавать неких имамов-временщиков. Но если зейдиты, которые сходились с ними по этому пункту, требовали, чтобы эти правители обладали такими королевскими добродетелями, как мужество, щедрость, справедливость, мудрость, имамиты заявляли, что их вполне удовлетворит, если те будут обладать всего лишь качествами праведных: регулярно молиться, соблюдать пост, раздавать подаяния. Таким образом, ловкие и амбициозные люди могли посадить любую куклу, которая могла быть объявлена потомком последнего из видимых имамов и возвыситься до управления всем мусульманским миром его именем.

    Двунадесятники очень близко подошли к тому, чтобы овладеть халифатом в период первых Аббасидов. Так, прославленный сын Харуна ар-Рашида аль-Мамун, восьмой халиф этой династии, либо под влиянием силы и могущества, которые приобрела партия шиитов, либо, как заявляют историки-востоковеды, под действием уговоров его визиря, восьмого имама Али Ризы, который был шиитом-имамитом, приблизился к тому, чтобы сделать Ризу своим преемником на троне. Он даже снял черные одеяния, принятые в его семье, и стал носить зеленое – цвет Али и пророка. Однако род Аббасов, который насчитывал уже 30 тысяч человек, не согласился с подобным отречением от прав своей династии. Подняв оружие, они объявили халифом дядю аль-Мамуна Ибрагима. Зловредный визирь погиб, и его очень своевременная смерть (по слухам, от яда) спасла сына Харуна ар-Рашида от унижения. Али Риза был предан земле в Мишеде в провинции Хорасан, и его могила до наших дней является местом паломничества верующих персов[14].

    Исмаилиты были более успешными в своих попытках заполучить церковную власть, и, как мы теперь видим, значительная часть их владений была отвоевана у рода Аббасидов.

    Во все века и во всех частях света религия становилась прикрытием для амбиций, чему очень способствует ее мощное воздействие на невежественные умы. Но политическое влияние религии среди умеренных и рассудительных народов Европы незначительно по сравнению с ее властью над более пылкими и впечатлительными уроженцами Азии. Благодаря этому деспотизм на Востоке никогда не отличался спокойным безмятежным характером, как мы могли бы предположить. Не говоря о кровопролитных войнах и массовых расправах, которые происходили под религиозными предлогами в странах от Японии до Индии, мусульманский Восток постоянно, практически без передышек был театром жесточайших драм, в которых амбиции, маскируясь религиозными убеждениями, боролись за империю. И даже в середине XIX века можно было видеть, в случае с ваххабитами, дерзкую, хотя и безрезультатную, попытку фанатиков разжечь революцию в одной из частей Оттоманской империи. Именно это слияние религии и политики посадило семейство Суффавии на трон в Персии в XV веке; то же самое в существенно более ранний период утвердило власть фатимидских халифов в Египте. То, как протекало данное событие, описано историками-востоковедами[15].

    Оказанное просвещенным аль-Мамуном содействие развитию литературы и науки расширило интерес к размышлениям и исследованиям до такого уровня, какой до этого времени не был известен в империи арабов. Мозаичные вкрапления философии греков теперь соприкоснулись с возвышенной, хотя и искаженной теологией персов, а мистицизм Индии незаметно примешался к общему потоку знаний. Пожалуй, не стоит верить утверждению арабских историков, что это был тайный и намеренный план персов по подрыву и разложению религиозной идеологии нравов с целью ослабления империи тех, кто превзошел их на поле боя. Тем не менее не сложно заметить, что как трансформация Моисеева вероучения в иудаизм уходила корнями в Персию и эта самая страна распространяла нелепые воззрения, которые исказили простоту Священного Писания, так и истоки большинства сект, которые расцвели в исламе, точно так же можно найти именно в Персии. Не разделяя мнения тех, кто приписывает происхождение всех знаний Индии, можно считать вполне вероятным, что замысловатые метафизика и мистицизм этой страны стали причиной разложения различных религий, которые были распространены в Индостане. По крайней мере, можно заметить, что северо-восток Персии, наиболее близкая к Индии часть страны, был местом, в котором появлялись многие из самозванцев, заявлявших о своем общении с Всевышним. Именно здесь Мани (Манис), лидер манихейцев, демонстрировал свое искусство, и именно в Хорасане (Страна Сунн) Хаким, который выдавал себя за земное воплощение Всевышнего, поднял революционные флаги против дома Аббасов. И как бы это ни выглядело, но, изучая ранние века истории ислама, можно заметить, что все восстания, сотрясавшие империю халифов, произрастали из слияния притязаний рода Али с текущими философскими доктринами Персии.

    Утверждается, что в IX веке от Рождества Христова Абдалла, человек персидского происхождения, проживавший в Ахвазе, на юге Персии, задумал план низвержения империи халифов путем тайного внедрения в ислам атеизма и неверия. Дабы не потрясать давно устоявшуюся и глубокую приверженность к традиционной религии и власти, он решил распространять свою доктрину постепенно и остановился на мистической цифре 7, как том количестве уровней, через которые должны пройти его последователи до получения великого откровения о ничтожности всех религий и тщетности всех деяний. Политическим прикрытием его учения было признание притязаний потомков Мухаммеда, сына Исмаила, на имамат, и его проповедники (дейзы) были активно приобщены к работе по привлечению новых сторонников по всему халифату. Позже Абдалла переселился в Сирию, где и умер. Его сын и внуки продолжили реализацию этого плана, и при них появился неофит, который быстро заставил всю систему активно работать[16].

    Звали этого человека Кармат, он был уроженцем Куфы, по его имени членов секты назвали карматы. Он внес существенные изменения в первоначальную систему Абдаллы, и, поскольку секта стала уже многочисленной и влиятельной, Кармат решил рискнуть опробовать притязания потомков Исмаила силою меча. Он придерживался мнения, что неотъемлемые права на властвование на Земле находятся у, как он охарактеризовал, имама Маасума (незапятнанный), своего рода идеала образцового правителя, так же как мудрец у стоиков. Соответственно все правящие владыки были узурпаторами ввиду своих пороков и несовершенства. Воины же идеального владыки должны были низвергнуть всех их без разбора с их тронов. Кармат также учил своих сторонников понимать заповеди и предписания ислама в переносном смысле. Молитва символизировала повиновение имаму Маасуму, подаяние означало уплату причитающейся ему десятины (тем самым пополнялись средства общины), соблюдение поста – сохранение в тайне политических сведений об имаме и его деятельности. Внимание следовало уделять не прямому смыслу слов Корана (тенсил), а только их толкованию (тоуил). Как сторонники Моканны и другие оппоненты рода Аббасов, последователи Кармата выделяли себя, надевая белые одежды, чтобы подчеркнуть свою враждебность правящим халифам, чьи одеяния и штандарты продолжали содержать черный цвет, который они противопоставляли белым флагам рода Омийя. Кровопролитная война между сторонниками Кармата и войсками халифов периодически возобновлялась в течение всего столетия с переменным успехом. В ходе этой войны священный город Мекка был взят сектантами (как это случилось позже с ваххабитами) после того, как, обороняя его, пали 30 тысяч мусульман. Знаменитый Черный камень был с триумфом перевезен в Хайяр, где и пребывал в течение 22 лет, пока не был выкуплен за 50 тысяч дукатов иракским эмиром и возвращен на свое первоначальное место. В итоге, как и многие предшественники карматов, они все-таки были подавлены мощной силой империи, а их имя, но не идеи, было стерто из памяти.

    В период соперничества между династией Аббасидов и карматами проповедник последних Абдалла умудрился освободить, возможно, и мнимого потомка Фатимы по имени Обейд-Аллах[17] из тюрьмы, в которую того заключил халиф Мотадхад, а потом отправил освобожденного в Африку и, объявив его обещанным мехди (мессией), сумел обеспечить ему владения на северном побережье континента. Свою «благодарность» Обейд-Аллах выразил тем, что отправил на смерть того, кому был обязан приходом к власти. Тем не менее талант и отвага вполне могут существовать без благородства, и Обейд-Аллах со своими двумя потомками расширил свою власть до берегов Атлантики. Моиз-ладин-Аллах, его внук, завоевав Египет и Сирию, благоразумно покинул свои прежние отдаленные владения вдоль средиземноморского побережья и обратил свой взор на более богатую азиатскую империю Аббасидов. Эта династия фатимидских халифов, как они назывались, правила в течение двух столетий в Каире на берегах Нила и находилась во враждебных и сопернических отношениях с теми, кто правил в Багдаде на Тигре. Как любая другая восточная династия, они постепенно обессиливали, и в итоге их трон занял прославленный курд Саладин.

    Обейд-Аллах вел свою родословную от Исмаила, седьмого имама. Его род поэтому искал поддержки всей секты «семерных», или исмаилитов, в планах по распространению своей власти на весь мусульманский мир. И очевидно, что их интересам отвечало увеличение численности и влиятельности этой секты настолько, насколько это возможно. Поэтому будет оправданным положительно отнестись к уверениям восточных историков, что в Каире существовала тайная организация, во главе которой стоял один из фатимидских халифов и целью которой являлось распространение учения секты исмаилитов, хотя правдивость отдельных деталей можно поставить и под сомнение.

    В это общество, как утверждается, входили как мужчины, так и женщины, которые собирались в отдельных помещениях; и представления о том, что женщины не играли особой роли на Востоке, являются ошибочными. Председательствовал в нем главный проповедник (дай-аль-доат)[18], который всегда был лицом, занимавшим важный пост в государстве, и нередко был верховным судьей (кадхи-аль-кадхис). Их собрания, называвшиеся «Общества мудрости» (Мейджалис-аль-хикмет), проводились дважды в неделю, по понедельникам и средам. Все члены приходили одетыми в белое. Председатель, дождавшись халифа, сначала читал ему намеченную на этот день лекцию либо, если это было невозможно, получал его подпись на обратной стороне текста, после чего проходил к собравшимся и зачитывал обращение. В завершение этого присутствующие целовали его руку и благоговейно прикасались своим лбом к подписи халифа. В таком виде общество просуществовало вплоть до правления невероятного безумца халифа Хакима-би-имр-иллаха (судья по воле Божьей), который принял решение поставить его на широкую ногу. Он возвел для него роскошное величественное здание, получившее название Дом мудрости (дар-аль-хикмет), щедро наполнив его книгами и математическими инструментами. Его двери были открыты для всех, а бумага, письменные принадлежности, чернила в изобилии предоставлялись тем, кто становились его завсегдатаями. Профессора в области права, математики, логики и медицины были назначены для преподавания. А на ученых диспутах, которые зачастую проводились в присутствии халифа, эти профессора появлялись в своих парадных одеяниях (кхалаа), которые, как утверждается, точь-в-точь повторяли мантии в английских университетах. Средства, выделенные этому учреждению необычайной щедростью халифа из доходов от получаемых короной десятин, составляли 257 тысяч дукатов в год.

    Курс обучения в этом университете продолжался, согласно Макризи, в течение 9 следующих ступеней. 1. Первой целью, достижение которой было длительным и утомительным, являлось вселить сомнения и противоречия в ум претендента и заставить его со слепой уверенностью положиться на знания и мудрость учителя. Для этого он сбивался с толку придирчивыми вопросами; старательно отмечалась абсурдность Корана и несовместимость его со здравым смыслом, при этом давались невнятные намеки, что за всем этим должна лежать некая суть, сладкая на вкус и питательная для души. Но вся остальная информация строжайше утаивалась до тех пор, пока он не согласится связать себя святой клятвой абсолютной веры и слепого подчинения своему наставнику. 2. После клятвы ученику позволялось перейти на второй уровень, на котором насаждалось признание того, что имамы назначены Богом как источники всех знаний. 3. На третьем этапе ему сообщалось, каково же число этих благословенных святых имамов, и это было мистическое число семь. Так как Бог сотворил семь небес, семь миров, морей, планет, металлов, нот и цветов, то семь является и количеством этих самых достойнейших из созданных Богом людей. 4. На четвертом уровне воспитанник узнавал, что Бог послал в мир семь законодателей, каждому из которых предназначалось изменить и усовершенствовать систему своего предшественника. У каждого из них было по семь помощников, которые являлись в промежуток времени между тем, кому они помогают, и его преемником. Эти помощники, поскольку они не проявляют себя как публичные проповедники, назывались безмолвными (самит), в противоположность вещающим законодателям. Семью законодателями были: Адам, Ной, Авраам, Моисей, Иисус, Мухаммед и Исмаил, сын Джаффара. Семью главными помощниками, называвшимися ситами (сус), были: Ситх, Шим, Исмаил (сын Авраама), Арон, Симон, Али и Мухаммед, сын Исмаила. Справедливо подмечено[19], что последний из названных умер в середине XVIII века. Наставник был вправе выбрать кого заблагорассудится в качестве безмолвного пророка среди современников и внушить веру в него и подчинение всякому, кто не перешел на более высокий уровень. 5. Пятая ступень учила тому, что у каждого из семи безмолвных пророков было двенадцать апостолов для распространения веры. Истинность этого числа также доказывалась по аналогии: существует двенадцать знаков зодиака, двенадцать месяцев, двенадцать родов в Израиле, двенадцать фаланг на четырех пальцах каждой руки и т. д. 6. Воспитаннику, которого довели до этого уровня и который не продемонстрировал своенравия, вновь предлагалось поразмыслить над заповедями Корана и говорилось, что все позитивные составляющие религии должны подчиняться философии. В результате его в течение длительного времени знакомили с философскими системами Платона и Аристотеля. 7. Когда испытуемый был полностью готов, он допускался на седьмой уровень, где посвящался в мистическое учение пантеизма, которого придерживалась и проповедовала секта суфитов. 8. На восьмой ступени все положительные религиозные принципы вновь подвергались осмыслению, вуаль срывалась с глаз воспитанника, и все, что было до этого, объявлялось лишь строительными лесами для возведения величественного здания знаний. Пророки и наставники, рай и ад – это все ничто. Будущие благодать и страдания – всего лишь бесполезные сны, и любые действия позволительны. 9. Девятый уровень был предназначен лишь для того, чтобы внушить: ни во что верить нельзя, можно делать все что угодно[20].

    Внимательно знакомясь с тем, что написано о тайных обществах, их порядках, уставах, иерархии, а также об объемах и характере знаний, которые передавались в них, всегда сталкиваешься с трудностями. Поскольку таинственность является главной сутью всего, что касается этих обществ, то возникает вопрос: а получили ли те, кто писал о них и кто был, как правило, враждебно настроен к ним, корректную информацию об их внутреннем устройстве, истинном характере их установок и убеждений? В данном случае в разговоре об обществе, которое процветало главным образом в X–XI веках, приходится полагаться на Макризи, который писал это в XV веке. Источники его информации и по более ранним векам не подвергались сомнению, но неизвестно, кто они были и откуда получали свои сведения. Вероятно, наиболее правильным в данном случае, как и в других ситуациях, будет признать за правду предоставленные сведения в целом, но позволить себе усомниться относительно точности деталей. Так, можно согласиться с фактом существования учебного заведения в Каире и что в нем преподавались мистические учения суфизма, а также то, что учащимся внушалось наличие у халифов Фатимидов прав на власть в халифате, что проповедники оттуда отправлялись по всему Востоку. Но вряд ли стоит доверять легенде о девяти ступенях, через которые должны были пройти воспитанники, или соглашаться с тем, что курс обучения заканчивался доктриной, ниспровергающей любые религии и все нормы морали.

    Как уже известно, дай-аль-доат, или главный проповедник, находился в Каире, чтобы руководить деятельностью общества, в то время как подчиненные ему дейзы пошли по всему владению династии Аббасидов, переманивая сторонников для поддержки притязаний Али. Вместе с дейзами путешествовали их товарищи (рифиик), которые были лишь до определенного момента посвящены в тайные учения, но им и не полагалось учить либо привлекать новых сторонников, эта почетная обязанность лежала целиком на дейзах. Через деятельность дейз общество распространилось настолько широко, что в 1058 году эмир Бессассири, входивший в него, стал властителем Багдада и сохранял власть в нем в течение целого года. Он чеканил деньги и организовывал богослужения от имени египетского халифа. Тем не менее эмир пал от меча Тогрула Тюркского, к помощи которого воззвал немощный Аббасид, и эти два характерных в истории суверенитета мусульман действия вновь осуществлены династией Аббасидов. Вскоре после этого, похоже, общество в Каире пошло на спад вместе с утратой влияния халифов Фатимидов. В 1123 году могущественный визирь Афдхал, воспользовавшись беспорядками, вызванными обществом, закрыл дар-аль-хикмет и, скорее всего, разрушил его. Его преемник Мамун разрешил обществу проводить собрания в здании, возведенном по другому случаю, и оно продолжало влачить там свое существование до падения египетского халифата. Политику Афдхала лучше всего, видимо, объясняет положение вещей на Востоке в то время. Халиф в Багдаде стал красивой пустышкой, лишенной всякой реальной власти; бывшие владения династии Аббасидов находились в руках турок-сельджуков; франки владели основной частью Сирии и угрожали Египту, в котором халифы тоже пришли к полной несостоятельности, а вся реальная власть перешла к визирю. И поскольку последнего ничто не беспокоило, кроме сохранения Египта, общество, созданное с целью набора сторонников прав Фатимидов, было для него скорее помехой, чем наоборот. Поэтому он, видимо, и был склонен к тому, чтобы извести его, особенно когда уже появилось его ответвление – общество ассасинов, которое, пренебрегая интересами Фатимидов, искало власти для себя. Теперь можно перейти к рассказу об этой примечательной организации.

    Глава 3

    Али из Рея. – Его сын Хасан Сабах. – Хасан направлен на учебу в Нишабур. – Встреча с Омаром Хайямом и Низамом аль-Мульком. – Заключенное между ними соглашение. – Хасан представлен Низамом султану Малек-Шаху. – Хасан вынужден покинуть двор. – Притча о нем. – Его собственное изложение обращения в исмаилиты. – Поездка в Египет. – Возвращение в Персию. – Хозяин Аламута

    Был такой человек по имени Али, который жил в городе Рей в Персии. Он был рьяным шиитом и утверждал, что его род изначально прибыл из Куфы в Аравии. Однако жители Хорасана считали, что его семья всегда жила в одной из деревень вблизи города Тус, в этой провинции, и потому его притязания на арабские корни были ложными. Али, по всей видимости, был склонен скрывать свои убеждения и в самых клятвенных заверениях убеждал наместника провинции, сурового суннита, в своей правоверности. В конце концов он удалился в монастырь, чтобы провести остатки своих дней в медитационных размышлениях. В качестве еще одной попытки очистить себя от обвинений в ереси он отправил своего единственного сына Хасана Сабаха[21] в Нишабур в обучение к известному имаму Моуафеку в его обители. Чему он научил молодого Хасана и что они могли обсуждать в последующем общении друг с другом, история умалчивает.

    Слава об имаме Моуафеке была велика во всей Персии, в те времена существовало убеждение, что те, кто удостоился счастья изучать Коран и Сунну[22] под его началом, обеспечивали свое существование и в загробной жизни. Соответственно, его школа была полна молодежи, жаждущей знаний и признания в будущем. Здесь Хасан встретил и очень близко сошелся с Омаром Хайямом, прославившимся впоследствии как поэт и астроном, а также с Низамом аль-Мульком (Управление королевством), который стал визирем у монархов королевства сельджуков. Последний в книге, которую он написал о себе и о своем времени, приводит следующий пример того, как рано в Хасане стали проявляться амбиции. Однажды, когда все трое, являвшиеся наиболее преуспевающими учениками имама, были вместе, Хасан сказал: «Считается, что воспитанники имама обеспечены счастливым будущим. Это правило может быть проверено на одном из нас. Давайте же поклянемся друг перед другом, что тот из нас, кто преуспеет, поможет двум другим разделить свою счастливую участь». Два его товарища охотно согласились, и клятва была дана.

    Низам аль-Мульк пошел в политику, где его таланты и выдающиеся способности могли проявиться со всей полнотой. Он прошел через различные должностные ступеньки, пока, наконец, не получил высший пост в королевстве – визиря при Альп Арслане (Могучий Лев), втором монархе в династии Сельджукидов. Взлетев столь высоко, он не забыл своих старых друзей и, стараясь сдержать данное им обещание, с величайшей любезностью принял Омара Хайяма, который дожидался его, чтобы поздравить с таким повышением. Новый визирь предложил использовать все свои возможности, чтобы получить пост в правительстве для своего друга. Однако Омар, который был привержен эпикурейским наслаждениям и избегал всяческих трудов и забот, поблагодарив своего друга, отказался от предложенных услуг. Все, на что визирь смог его уговорить, – это согласиться на ежегодную пенсию в размере 1200 дукатов из казны Нишабура, в котором тот поселился, чтобы провести свои дни в тишине и спокойствии.

    По-другому все было с Хасаном. В течение 10 лет правления Альп Арслана он держался вдалеке от визиря, возможно вынашивая собственные планы на будущее. Но когда на трон взошел молодой принц Малек-Шах (Король Королей), он понял, что его время пришло. Внезапно появившись во дворе молодого монарха, он стал ожидать могущественного визиря. Эта история рассказана самим визирем в его книге, озаглавленной «Васайя» (Политическое устройство), по которой ее излагает Мирхонд.

    «Он пришел ко мне в Нишабур в год, когда Малек-Шах, избавившись от Каварда, усмирил волнения, вызванные его восстанием. Я принял его с величайшими почестями и со своей стороны исполнил все, что можно ожидать от человека, который является верным своей клятве и рабом заключенных соглашений. Каждый день я представлял ему новые доказательства своей дружбы и старался угождать его желаниям. Однажды он сказал мне:

    – Ходжа (господин), ты принадлежишь к числу ученейших и достойнейших, ты знаешь, что блага этого мира не более чем кратковременные наслаждения. Неужели ты позволишь себе нарушить свои обязательства, дав обольстить себя привлекательной силой величия и любви народа? И не попадешь ли ты в число тех, кто нарушил клятву, данную пред Всевышним (выделено автором. – Пер.).

    – Да хранят меня Небеса от этого! – ответил я.

    – Хотя ты осыпаешь меня почестями, – продолжал он, – и хотя проявляемые тобой ко мне милости не имеют числа, ты не можешь не знать, что это совсем не то, как следует выполнять данную нами когда-то клятву не забывать друг друга.

    – Ты прав, – сказал я, – и я готов сделать для тебя то, что я обещал. Весь почет и власть, которыми я обладаю, которые получены от моих предков и добыты мною самостоятельно, принадлежат тебе наравне со мной.

    После этого я ввел его в окружение султана, дал ему чин и необходимые титулы и рассказал владыке обо всем, что было между нами в прошлом. Я настолько хвалебно отзывался об уровне его знаний, отличных способностях и высоких моральных качествах, что он получил пост министра и доверенного лица. Но, как и его отец, он был плутом, лицемером, тем, кто умел обманывать, и негодяем. Он настолько хорошо владел искусством прикрываться внешне честной и добродетельной натурой, что в короткое время целиком овладел расположением султана и внушил ему такое доверие к себе, что владыка слепо следовал его советам в большинстве вопросов такого значения и важности, какие требовали огромной честности и искренности, а для монарха всегда решающим было лишь мнение Хасана. Все это я рассказал для того, чтобы было понятно – именно я был тем, кто привел его к такому успеху. И вот, как следствие его дурной натуры, между мной и султаном начались трения, неприятным результатом которых, похоже, стало то, что в течение многих лет завоеванные и работавшие на меня положительная репутация и расположение превратились в пыль, были уничтожены. И в завершение злобность Хасана внезапно вырвалась наружу, а сила его зависти проявила себя самым ужасным образом в его действиях и словах».

    Фактически Хасан сыграл роль предавшего друга. Все, что происходило в диване (государственный совет в Турции. – Пер.), подробнейшим образом передавалось султану и истолковывалось в самом дурном свете, а в удобные моменты делались намеки на некомпетентность и нечестность визиря. Сам визирь оставил описание, как он считает, самой худшей интриги своего бывшего школьного товарища, которую тот пытался провернуть. Султан, видимо желая точно и регулярно видеть баланс доходов и расходов своей империи, дал указание Низаму аль-Мульку подготовить его. Визирь запросил на выполнение этой задачи больше года времени. Хасан посчитал, что это хорошая возможность проявить себя, и дерзнул предложить выполнить требование султана за 40 дней, то есть меньше чем за одну десятую времени, которое требовалось визирю. Все работники финансового департамента немедленно были предоставлены в распоряжение Хасана. Сам визирь признает, что к концу 40-го дня баланс уже был готов к тому, чтобы быть представленным султану. Тем не менее в момент, когда можно было бы ожидать триумфа Хасана, наслаждающегося высочайшим расположением монарха, он опозоренным покидает двор и обещает отомстить султану и его министру. Этот случай остался без разъяснений со стороны «Гордости королевства», который тем не менее со всей наивностью (выделено автором. – Пер.) признает, что если Хасан не был принужден покинуть двор, то мог уйти и по своей воле. Другие же историки сообщают, что визирь в страхе перед последствиями прибегнул к помощи уловки и сумел выкрасть часть бумаг Хасана, так что, когда тот предстал перед султаном полным надежд и гордости и начал свой доклад, то ему пришлось остановиться из-за нехватки одного из самых важных документов. Поскольку он не смог объяснить причины заминки, султан пришел в ярость, посчитав это попыткой обмануть себя, и Хасан немедленно в величайшей спешке был вынужден покинуть двор.

    Низам аль-Мульк, твердо настроившись не сдерживать себя в действиях с человеком, который пытался разрушить его жизнь, решил уничтожить его. Хасан бежал в Рей, но, не чувствуя себя там в безопасности, отправился дальше на юг и нашел убежище у своего друга – рейса[23] Абу эль-Фазла (Отец Совершенства) в городе Исфахане. Каковы были его планы до этого момента, неясно, но теперь, похоже, они приобрели определенную форму, и он беспрестанно размышлял о том, как отомстить за себя султану и визирю. Как-то в беседе с Абу эль-Фазлом, который, по всей видимости, согласился с его все же спорными убеждениями, Хасан, излив свою обиду на визиря и его хозяина, страстно завершил свою речь:

    – Эх, если б только у меня было два верных друга, абсолютно преданных мне! Быстро б я опрокинул этого турка и крестьянина.

    Под последними, естественно, понимались султан и визирь. Абу эль-Фазл, который был одним из наиболее ясно мыслящих людей своего времени и который еще не успел постичь дальновидные планы Хасана, предположил, что разочарование смутило рассудок его друга, и, будучи уверенным, что в данном случае убеждения не помогут, стал подавать ему с едой ароматные напитки и блюда, приготовленные с шафраном, с целью успокоить его мозг. Хасан, ощутив намерения его гостеприимного хозяина, решил покинуть его. Абу эль-Фазл напрасно задействовал все свое красноречие, чтобы уговорить того продлить свое пребывание. Хасан уехал и вскоре после этого обосновался в Египте.

    Двадцать лет спустя, когда Хасан осуществил все, что замышлял, и султан с визирем были оба мертвы, а союз ассасинов уже был полностью сформирован, рейс Абу эль-Фазл, являвшийся одним из наиболее рьяных его поборников, нанес ему визит в крепость Аламут.

    – Ну что, рейс, – заявил Хасан, – кто из нас был сумасшедшим? Кто из нас – ты или я – больше нуждается в ароматических напитках и блюдах с шафраном, которыми ты когда-то потчевал меня в Исфахане? Видишь, я сдержал свое слово сразу, как только нашел двух верных друзей.

    Когда Хасан в 1078 году покинул Исфахан, халиф Мостансер, человек достаточно энергичный, занял трон в Египте, и миссионерами каирского общества стали предприниматься значительные усилия во всей Азии по привлечению новых приверженцев. Среди них оказался Хасан Сабах, и описание его перехода в другую веру, которое, по счастью, сохранилось в его собственном изложении, представляет интерес, поскольку доказывает, что, как Кромвель и, как было предположено выше, Мухаммед, а также все те, кто пришел к мирской власти через религию, он начинал с искренней веры и сам был введен в заблуждение прежде, чем начал вводить в заблуждение других. Он рассказывает следующее:

    «С самого детства, уже с семи лет, моим единственным стремлением было приобретение знаний и навыков. Как и мой отец, я был взращен на учении двенадцати имамов, а потом я познакомился с другом (рифиик), исмаилитом по имени Эмир Дареб, с которым нас сплотили тесные узы дружбы. Я придерживался мнения, что принципы исмаилитов имели много схожего с учениями философов и что правитель Египта был принят в их общину. Поэтому, как только Эмир начинал говорить что-либо в поддержку этого учения, я вступал с ним в спор, и множество противоречий по вопросам веры возникло в результате между ним и мной. Я не уступал ни в чем, что Эмир говорил, хуля нашу веру, тем не менее все это оставило глубокий след в моем сознании. Между тем мои пути с Эмиром разошлись, и я впал в крайне болезненное состояние, в котором я бранил самого себя, говоря, что несомненно учение исмаилитов является правильным и что только из-за своего упрямства я не пришел к нему, а теперь, если смерть настигнет меня (избави меня Бог от этого!), я умру, не постигнув истины. Со временем я оправился от этой болезни, и теперь встретил другого исмаилита по имени Абу Нейм Зарай, которого я попросил раскрыть мне истину их учения. Абу Нейм объяснил мне ее наиподробнейшим образом так, что я смог проникнуть достаточно глубоко в ее суть. В конце концов я встретил дая по имени Мумин, которому шейх Абд аль-Мелик (Слуга Господа) бен-Атташ, руководитель иракской общины, позволил выполнять эту роль. Я стал умолять его принять от меня клятву верности (именем халифа Фатимида), но он поначалу отказался сделать это, поскольку я был более высокого положения, чем он. Однако после того, как я надавил на него вне всяких мер, он уступил и дал согласие. Теперь, когда шейх Абд аль-Мелик приехал в Рей и нас познакомили друг с другом, мое поведение очень порадовало его, и он пожаловал мне звание дая. Шейх молвил мне:

    – Ты должен идти в Египет и разделить счастье служения имаму Мостандеру.

    Когда шейх Абд аль-Мелик уехал из Рея в Исфахан, я направился в Египет»[24].

    В изложении своих мыслей и ощущений Хасаном Сабахом есть нечто крайне интересное, особенно если учесть, что речь идет о человеке, который впоследствии создал общество ассасинов, на длительное время ставшее бичом Востока. Здесь, с его собственных слов, он видится человеком, трепещущим от мысли, что может умереть, не обратившись в истинную веру, между тем позже, если доверять восточным историкам, он пришел к убеждению, что любые деяния человека остаются без последствий. К сожалению, подобный отход от добродетели к пороку происходил столь часто, что позволяет усомниться, имело ли место нечто подобное в случае с Хасаном Сабахом. Эта история наводит еще и на другие размышления: есть ли что-нибудь более абсурдное, чем вопросы, по которым мусульмане раскололись на разные секты? И еще: до каких глубин задействовалось при этом сознание и искренне ли принимались и отстаивались эти убеждения? Не похоже ли это в определенной степени на расхождения среди христиан, которые разъединены на части не по существенным догматическим вопросам своей религии, а по вполне второстепенным моментам?

    Хасан по прибытии в Египет, куда слава о нем добралась раньше, был принят со всеми проявлениями почета. Его известные таланты, а также сведения о высоком расположении и уважении, какими он пользовался при дворе Малек-Шаха, позволили халифу считать его самым ценным приобретением для дела исмаилитов, поэтому не было стеснения в средствах для ублажения и потакания гостю. У ворот его встречали дай-аль-доат, шериф Тахер Касвини и несколько других высокопоставленных особ. Влиятельные государственные и придворные особы ожидали его, как только он вступил в Каир, где халиф предоставил ему удобное жилище и обеспечил его почетом и другими знаками своего расположения. Однако халифы-Фатимиды привыкли жить настолько изолированно, что в течение восемнадцати месяцев, которые, как утверждается, Хасан провел в Каире, он ни разу не видел Мостансера, притом что монарх всегда демонстрировал всяческое внимание к нему и не говорил о нем иначе, как с высочайшим одобрением.

    Пока Хасан жил в Египте, встал вопрос наследования трона, явившийся (как и всегда в восточных монархиях) причиной раздора и ожесточенных споров при дворе. Халиф объявил своим наследником старшего сына Несара. Однако Бедр аль-Джемали, Эмир аль-Джуйуш, главнокомандующий армией, который пользовался почти неограниченной властью при Фатимидах, отстаивал первоочередное право наследования второго сына халифа Мусти-али. Хасан Сабах не очень дальновидно, как оказалось, принял сторону принца Несара, чем навлек на себя враждебность Бедра аль-Джемали, который задумал уничтожить его. Не желающий этого халиф напрасно бился с могущественным и влиятельным Эмиром аль-Джуйушем и в итоге был вынужден издать указ о тюремном заключении Хасана в замке Дамиетта.

    Когда Хасан находился в заключении в Дамиетте, одна из городских башен рухнула без всяких видимых причин. Поскольку сторонники Хасана и халиф восприняли это как чудо, его враги, чтобы не дать возможности извлечь какую-либо пользу из этого события, спешно переправили узника на борт судна, отправлявшегося в Африку. Не успело судно выйти в море, как началась страшнейшая буря. Морские волны вздымались как горы, гремел гром и сверкали молнии. Ужас обуял всех, кто был на борту, за исключением Хасана, который спокойно и невозмутимо смотрел на буйство стихии, в то время как прочие в агонии глядели на перспективу скорой смерти. Когда его спросили о причине такого спокойствия, он дал ответ, подражая, возможно, святому Павлу: «Наш Владыка (сейдна) обещал, что ничто дурное не случится со мной». Вскоре после этого шторм стих и море успокоилось. Команда и пассажиры считали его теперь человеком, находящимся под особой защитой Небес, а после того, как поднялся свежий западный ветер, принесший их к берегам Сирии, никто уже не стал противиться тому, чтобы он покинул судно и сошел на берег.

    Хасан направился в Алеппо, где он на некоторое время задержался, а потом взял курс на Багдад. Из этого города он перебрался в Персию, преодолел провинцию Хузистан и, посетив города Исфахан и Йезд, продолжил путь в восточную провинцию Керман, повсеместно приобретая сторонников своих взглядов. Потом он вернулся в Исфахан, где остался на четыре месяца. Следующие три месяца он провел в Хузистане, остановив свой взор на городе Дамаган и его окрестностях в Ираке как на месте, предназначенном для концентрации власти, которую он задумал приобрести. Три года Хасан провел здесь, набирая сторонников среди местных жителей. С этой целью он задействовал самых красноречивых даев, каких только мог найти, и поручил им всеми средствами завоевывать умы жителей многочисленных городов-крепостей, которыми изобиловали холмы этого региона. Пока его даи работали, Хасан перебрался дальше на север в районы Джориан и Дилем, а когда посчитал, что пришло подходящее время, вернулся в иракскую провинцию, в которой Хусейн Каини, один из его наиболее рьяных проповедников, уже давно убеждал жителей хорошо укрепленной крепости Аламут присягнуть на верность халифу Мостансеру. Доводы дая показались убедительными для подавляющего большинства жителей, однако начальник Али Мехди, честный и достойный человек, чьи предки построили эту крепость, оставался вместе с немногими другими верным своему долгу и не собирался признавать других духовных правителей, кроме аббасидского халифа в Багдаде, и никакого другого правителя, кроме сельджукского Малек-Шаха. Мехди, когда впервые узнал о распространении исмаилизма среди своего населения, изгнал тех, кто принял эту веру, но потом разрешил им вернуться. Уверенный в сильной поддержке со стороны общины в городе, Хасан якобы использовал против правителя такую же уловку, какой королева Дайдо, как утверждается, обманула ливийцев[25]. Он предложил Мехди 3 тысячи дукатов за такое количество земли, которое он сможет охватить воловьей шкурой. Простодушный правитель согласился, и Хасан, постоянно отрезая по тонкой полоске от шкуры, целиком окружил ею стены Аламута. Мехди, поняв, что его провели, отказался выполнить соглашение. Хасан обратился к правосудию и к силе оружия своих сторонников внутри крепости, при помощи которых вынудил начальника крепости покинуть Аламут. Когда Мехди был готов отправиться в Дамаган, куда он собрался удалиться, Хасан вручил ему послание к правителю замка Кирдку рейсу Мозаффару следующего содержания: «Рейсу Мозаффару следует уплатить Мехди, последователю Али, 3 тысячи дукатов в качестве платы за крепость Аламут. Да прибудут в мире Пророк и его семья! Да прибудет с нами Бог, самый совершенный из всех правителей!» Мехди не верилось, что столь значительный человек, как Мозаффар, который занимал важное место в правительстве сельджукских султанов, уделит малейшее внимание указанию какого-то авантюриста вроде Хасана Сабаха. Тем не менее он решил, то ли из любопытства, то ли, как утверждается, под давлением нужды в деньгах, попытаться узнать, что произойдет. Поэтому он вручил послание и, к своему огромному удивлению, немедленно получил 3 тысячи дукатов. На самом деле рейс уже давно втайне являлся одним из наиболее преданных последователей Хасана Сабаха.

    Рис. 1. Горная крепость


    Историки стараются не уделять особого внимания дате, когда Хасан Сабах стал хозяином Аламута, которому суждено было стать главным местом сосредоточения сил исмаилитов, а именно в ночь среды, шестого числа месяца риджиб в 483 году от Хейры. Этот год соответствует 1090 году от Рождества Христова, следовательно, ассасины приобрели собственные владения всего лишь за 9 лет до того, как христиане Запада создали собственную империю в Святой земле.

    Глава 4

    Описание Аламута. – Безуспешные попытки вернуть его. – Расширение влияния исмаилитов. – Исмаилиты в Сирии. – Покушение на Абу Харда Иссу. – Заключенное с султаном Санжаром соглашение. – Смерть Хасана. – Его образ

    Название Аламут, столь известное в истории Востока, означает «гнездо стервятника» и своим происхождением обязано высокому месту, на котором расположена крепость. Она была построена в 860 году на вершине холма, который своими очертаниями напоминает лежащего льва, уткнувшегося носом в землю, с координатами, согласно Хаммеру, 50,5° восточной долготы и 36° северной широты. Она считалась самой неприступной из 50 крепостей такого типа, разбросанных в регионе Рудбар (Речная страна), горной местности, которая образует границу между персидским Ираком и северными провинциями Дилем и Таберистан и через который протекает Королевская река (Шахруд). Как только Хасан оказался хозяином этого стратегически важного места, он стал искать пути его укрепления. Он отремонтировал существовавшие стены и выстроил новые, пробурил колодцы, прорыл канал, который со значительного расстояния доставлял воду к самой крепости. Поскольку владение Аламутом сделало его и хозяином окрестных земель, он быстро научился относиться к местным жителям как к своим подданным, поощрял их к земледелию, разбил крупные сады фруктовых деревьев вокруг возвышенности, на которой находилась крепость.

    Но прежде чем у Хасана появилось время начать, а не то чтобы завершить планы по развитию своего хозяйства, он столкнулся с угрозой потерять все с таким трудом добытые плоды. Не стоило ожидать, что эмир, которого султан одарил провинцией Рудбар, будет спокойно наблюдать, как его самая мощная крепость перешла в руки врага династии Сельджукидов. У Хасана не хватило времени заполнить склады и амбары, когда он обнаружил, что все подступы к городу отрезаны войсками эмира. Жители были готовы покинуть Аламут, но Хасан проявил обычное для него умение силою духа воздействовать на умы и твердо заверил их, что именно в этом месте судьба будет на их стороне. Они поверили его словам и остались. Со временем их непреклонность измотала терпение эмира, и Аламут тем самым приобрел название «Обитель удачи». Султан, который поначалу презрительно относился к достижениям своего экс-министра, вскоре начал со все большей тревогой задумываться о его возможных конечных замыслах и в 1092 году приказал эмиру Арсланташу (Львиный камень) расправиться с Хасаном и его сторонниками. Арсланташ осадил Аламут. Хасан, хотя у него было не более 70 человек и ощущалась нехватка продовольствия, храбро оборонялся. В это время Абу Али, правитель Касвина, который тайно был одним из даев, не выслал 300 человек ему на подмогу. Они атаковали войска эмира внезапно ночью, одновременно небольшой гарнизон организовал вылазку. Войска султана обратились в бегство, и Аламут остался в руках исмаилитов. Практически в то же время Малек-Шах выслал войска против Хусейна Каини, который активно поддерживал действия Хасана Сабаха в Кухистане. Хусейн укрылся в Муминабаде – крепости почти столь же неприступной, как и Аламут, и войска султана напрасно пытались ее штурмовать. И именно в этот момент Хасан начал демонстрировать работу системы, о которой теперь стоит сказать подробнее. Престарелый визирь, великий и благородный Низам аль-Мульк, погиб от кинжалов его лазутчиков, да и султан быстро последовал за своим визирем в могилу не без помощи таинственного яда.

    Обстоятельства ныне были особенно благоприятными для реализации планов Хасана Сабаха. Со смертью султана Малек-Шаха разразилась гражданская война между его сыновьями за престол. Все военачальники и высокопоставленные чины были вовлечены в борьбу на той или другой стороне, и никому не было никакого дела до успехов исмаилитов, которые между тем продолжали набирать силу, и крепость за крепостью попадали к ним в руки. В течение десяти лет они получили контроль над основными крепостями персидского Ирака. Они подчинили Шахдор[26] (Жемчужина короля) и две другие крепости вблизи Исфахана, Халанхан у границ с Фарсом и Кухистаном, Дамаган, Кирдку и Фирузку в округе Комис, Ламсир и несколько других в Кухистане. Напрасно наиболее почитаемые имамы и правоведы распространяли свои фетвы (мнения, решения, оценки, выносимые по каким-либо вопросам, приравниваемые к вердикту. – Ред.) против секты исмаилитов и сулили им вечные муки в будущем; тщетно призывали они правоверных мечом справедливости освободить землю от этого безбожного и гнусного племени. Секта, сильная своими невидимыми узами единения и целеустремленности, развивалась и процветала. Кинжал мстил за тех, кто погибал от меча, и, как отметили европейские востоковеды, изучавшие это общество, «головы скашивались как богатый урожай под двойным серпом меча праведных и кинжала убийц».

    Появление исмаилитов в их новой форме организации в Сирии произошло во время Крестовых походов на Святую землю. Эту страну уже покорили турки-сельджуки, и различные вожди, контролировавшие Дамаск, Алеппо и другие города с их окрестностями, часть из которых находилась под турецким, а часть под сирийским влиянием, были в постоянной вражде друг с другом. Такая мощная внешняя сила, как последователи Хасана Сабаха, не могли не приниматься в расчет. Рисван, принц Алеппский, столь известный в истории Крестовых походов, в открытую поддерживал и покровительствовал им, при нем всегда находился представитель исмаилитов. Первым, кто занял этот пост, был астролог, после его смерти эта должность перешла к персидскому ювелиру по имени Абу Тахер Иссейг. Враги Рисвана почувствовали результат его союза с исмаилитами. Так, принц Имесса погиб от их кинжала, когда намеревался помочь замку Курдс, который был осажден графом Тулузским Раймондом.

    Рисван передал в руки Абу эль-Феттаха, племянника Хасана Сабаха, замок Сармин, расположенный в одном дне пути к югу от Алеппо, а его дай-эль-кебиру (Великий проповедник) – провинцию в Сирии. Правителем этой крепости был Абу Тахер Иссейг. Несколько лет спустя (в 1107 году) жители Апамеи обратились к нему за помощью в противостоянии своему египетскому наместнику Халафу. Абу Тахер взял под контроль город от имени Рисвана, но Танкред, находившийся в состоянии войны с принцем, подойдя и атаковав город, вынудил его защитников капитулировать. В качестве условия Абу Тахер выдвинул свободный выход для себя самого. Танкред, нарушив соглашение, схватил его и привез в Антиох, где тот оставался, пока за него не был уплачен выкуп. Абу эль-Феттах и другие исмаилиты посвятили себя мести сыновьям Халафа. Танкред тем временем отобрал у них другую сильную крепость – Кефрлана. Это можно отметить как первое открытое столкновение крестоносцев с ассасинами, как сейчас их уже можно называть. Теперь стоит объяснить и происхождение этого названия.

    По возвращении Абу Тахера в Алеппо произошло весьма примечательное покушение. Был такой богатый купец по имени Абу Хард Исса[27], заклятый враг исмаилитов, который истратил значительные суммы денег, пытаясь нанести им урон. Он как раз прибыл из Туркестана с обильно нагруженным караваном из 500 верблюдов. Исмаилит по имени Ахмед, уроженец Рея, тайно сопровождал его с момента выхода каравана из Хорасана с намерением отомстить за смерть отца, погибшего от стрел воинов Абу Харда. Прибыв в Алеппо, этот исмаилит немедленно обратился к Абу Тахеру и Рисвану. Жажда мести и надежда заполучить богатства враждебного купца заставили их тут же дать добро на убийство. Абу Тахер послал Ахмеду необходимое количество помощников, а Рисван обещал содействие своей стражи. В один из дней, когда купец в окружении своих рабов пересчитывал верблюдов, убийцы напали на него. Однако преданные рабы отважно защищали хозяина, и исмаилиты своей жизнью искупили вину. Сирийские принцы стали осыпать Рисвана упреками в столь скандальном нарушении законов гостеприимства, и он тщетно пытался оправдать себя, прикрываясь полным неведением. Поскольку увеличивавшаяся неприязнь жителей Алеппо к секте делала город местом небезопасным для жизни, Абу Тахер вернулся в Персию, свою родную страну, оставив своего сына Абу эль-Феттаха заниматься делами общества вместо себя.

    Захват замков и других укрепленных мест стал уже открытой и общепринятой задачей общества, целью которого, очевидно, была вся азиатская империя, и для реализации этого плана ни одно средство не оставалось незадействованным. В 1108 году была совершена отчаянная попытка завладеть хорошо укрепленным замком Хизар в Сирии, который принадлежал роду Монкад. Началось празднование Пасхи, когда мусульманский гарнизон по традиции спускался в город, чтобы принять участие в торжествах христиан, и, пока он отсутствовал, исмаилиты проникли в замок и заперли ворота. Когда ближе к ночи гарнизон вернулся, их просто не впустили. Но исмаилиты оказались слишком беспечными в своей уверенности, что крепость неприступна. Женщины подняли своих мужей по веревкам, выброшенным из окон, и непрошеных гостей быстро изгнали.

    В 1113 году, когда Мевдуд, принц Мосула, в праздничный день бродил по мечети в Дамаске, он был убит исмаилитом. Убийцу тут же изрубили на куски.

    Этот год тем не менее оказался почти роковым для сирийского общества. Рисван, их главный покровитель, умер. Евнух Лулу из стражи его младшего сына был заклятым врагом исмаилитов. Незамедлительно появился приказ об их полном истреблении, и в результате более 300 мужчин, женщин и детей было убито, еще 200 брошено в тюрьму. Абу эль-Феттах был замучен до смерти, его тело разрублено на части и сожжено у ворот, выходящих на Ирак, а голова провезена через всю Сирию. Однако их гибель не осталась неотомщенной. Кинжалы общества были направлены на правителей и вельмож, многие из которых пали их жертвами. Например, в 1115 году, когда атабек (от тюрк. «ата» – отец и «бек» – знатный; воспитатель наследников сельджукских султанов, наследственный титул. – Ред.) Тогтегин получил аудиенцию во дворе халифа в Багдаде, правитель Хорасана подвергся нападению трех исмаилитов, которые, вероятно, ошибочно приняли его за атабека, он и все нападавшие погибли. В 1119 году на губернатора Алеппо Бедия и его сыновей, направлявшихся во дворец к эмиру Ил-Гази, напали два ассасина. Бедий и один из его сыновей сразу были убиты стрелами, другие его сыновья зарубили убийц, но неожиданно появился третий, который нанес смертельный удар одному из сыновей, который уже был ранен. Убийцу захватили и привели к Тогтегину и Ил-Гази, которые приказали всего лишь заключить его в тюрьму, но тот утопился, чтобы избежать мести.

    Фактически к этому времени страх перед последователями Хасана Сабаха въелся глубоко в души всех властителей Востока, поскольку ничто не спасало их от кинжалов убийц. Соответственно, когда в следующем, 1120 году Абу Мухаммед, предводитель ассасинов в Алеппо, где они вновь обосновались, был послан к влиятельному Ил-Гази, чтобы потребовать от него передачи замка Шериф, находящегося вблизи этого города, тот побоялся отказать. Но жители Алеппо по призыву одного из сограждан (который быстро заплатил за свой совет жизнью), собравшись вместе, сровняли с землей стены замка, засыпали рвы и тем самым объединили его с остальным городом. Даже великий Нур-эд-Дин (Светоч Религии) несколько лет спустя был вынужден прибегнуть к такому же трюку, чтобы спасти замок Бейтлаха от перехода в руки исмаилитов.

    Такая же система была задействована и в Персии, где султан Санжар, сын Малек-Шаха, объединил под своим скипетром большую часть владений своего отца и Факр аль-Мулька (Слава королевства). Сын и преемник Низама аль-Мулька, а также Чакар Бег, выдающийся дядя султана, погибли от кинжалов лазутчиков Хасана Сабаха. Сам султан Санжар уже был готов отправиться в поход, намереваясь осадить Аламут и другие опорные пункты исмаилитов, когда утром, проснувшись, он обнаружил кинжал, воткнутый в пол недалеко от его кровати. Султан был перепуган, но сумел скрыть свой ужас, а несколькими днями позже пришла короткая записка из Аламута со следующими словами: «Не будь мы хорошо расположены к султану, кинжал пронзил бы его грудь, а не пол». Санжар вспомнил, что его брат Мухаммед, который осаждал крепости Ламсир и Аламут, умер внезапной смертью как раз в момент, когда те были на грани капитуляции, – событие настолько своевременное для ассасинов, что было вполне естественным увязать его с убийцами из Аламута, – и посчитал, что безопаснее всего не вставать на пути столь опасных противников. В результате он прислушался к предложению о мире, который был заключен на следующих условиях:

    1) исмаилиты не будут более укреплять свои крепости;

    2) они не будут покупать оружие и боевые устройства;

    3) они не будут продолжать обращать в свою веру местных жителей. В свою очередь, султан освободил исмаилитов от всех сборов и налогов в округе Кирдкох и назначил им в качестве ежегодных отчислений часть доходов региона Комис. Чтобы ясно представлять, какую мощь приобрело общество ассасинов, необходимо вспомнить, что султан Санжар был наиболее могущественным монархом Востока, что его власти подчинялись от Кашгара до Антиоха, от Каспия до пролива Баб-эль-Мандеб. Тридцать четыре года прошло с момента захвата Аламута и начала становления власти Хасана Сабаха. За все это время его никогда не видели за пределами замка Аламут, и было известно всего лишь два случая, когда он покинул свои покои, чтобы показаться на террасе. В тиши и уединении он обдумывал средства расширения влияния ассасинов, которыми он руководил, и сам своей собственной рукой писал законы и правила, которым они следовали. Он пережил большинство из своих старых соратников и первых учеников и остался бездетным, поскольку обоих своих сыновей приговорил к смерти: старшего – по подозрению в убийстве его верного адепта Хусейна Каини, а младшего – за нарушение заповеди Корана, запрещающей пить вино. Чувствуя приближение смерти, он призвал к себе в Аламут Кеаха Бузург Умейда (Кеах Доброй надежды), жившего в Ламсире, который был завоеван двадцать лет назад, а также Абу Али из Касвина и поручил им руководить обществом после себя. Первый был назначен духовником и наставником, а в руки последнего были переданы полномочия управляющего мирскими делами и внешними связями. После этого он мирно скончался, по всей видимости не осознавая или относясь безразлично к тому факту, что, создав это смертоносное общество, сделал свое имя объектом для проклятий, символом и крылатым выражением среди многих народов.

    Каким бы невзрачным ни вырисовывался образ Хасана Сабаха по скудным записям, дошедшим до нас и являющимся чем-то средним между предубеждением и ненавистью, ему нельзя отказать в обладании одним из лучших умов своего времени. Основатель империи или влиятельного общества – почти всегда великий человек. Однако, как представляется, Хасан имел то превосходство над Лойолой и другими основателями различных обществ, что он с самого начала ясно видел, чего можно достичь, и все свои планы строил, исходя из одной конечной цели. Определенно он обладал незаурядным умом, если мог заявить, что ему нужно лишь два верных последователя, чтобы сотрясти трон династии Сельджукидов, когда та была на пике могущества.

    Глава 5

    Внутренняя организация общества. – Присваивавшиеся исмаилитам имена. – Происхождение названия «ассасин». – Как Марко Поло описывал рай Старца Горы. – Как о нем рассказывали арабские летописцы. – Примеры степени повиновения фидави

    Итак, проследив историю этого примечательного общества, рассказав о его истоках и о том, как оно выросло из притязаний потомков Али на халифат, смешалось с мистическими учениями, позаимствованными, похоже, из Индии, можно перейти к описанию его устройства и секретных принципов существования, как это преподносится историками Востока.

    Хасан Сабах ясно понимал, что планы общества в Каире с точки зрения возможности обретения государственной власти были неполноценными. Даи могли оказывать влияние и могли завоевывать сторонников, но до тех пор, пока не будут заполучены укрепленные цитадели, а в душах властителей не поселится леденящий ужас, ничего действительно значимого не достигнешь. Поэтому он, во-первых, как было показано, сделался хозяином Аламута и других крепостей, а потом к даям и рифиикам добавил еще один класс, так называемых «фидави» (преданный) (точнее – жертвующей собой во имя веры. – Ред.), в задачу которых входило беспрекословное подчинение приказам своего начальника, чтобы без малейших вопросов и сомнений вонзать кинжал в грудь любой жертвы, на какую им укажут, даже если собственная жизнь будет немедленно пожертвована ради этого. Изначально одежды фидави (как у всех сект, выступавших против династии Аббасидов) были белого цвета; головные уборы, пояса и обувь – красного. Поэтому их стали называть белые (мубейяжах) и красные (мухаммери[28]), однако они с легкостью могли принимать любой облик, даже христианских монахов, чтобы осуществить свои смертоносные замыслы.

    В обществе существовала следующая иерархия. Во главе стоял сам Хасан и его преемники, носившие титул сейдна или сидна[29] (мой господин), и шейх аль-Джебал (Властелин Горы) – имя, данное по названию территории, ставшей главным местом сосредоточения сил общества. Последний из-за своего имени, часть которого – слово «шейх» – имеет двойное значение (как «синьор» во французском и итальянском означает и «более старший», и «господин»), ошибочно переводился ранними европейскими историками как «Старец Горы». В его подчинении находились даи-эль-кебиры (великие проповедники), коих было трое, для каждой из провинций: Джебал, Кухистан и Сирия[30]. Затем следовали даи, потом рифиики, еще ниже фидави и, наконец, лазики, то есть ученики.

    Хасан прекрасно понимал, что ни одно общество нельзя держать под контролем без ограничивающего влияния устоявшейся религии. Поэтому, независимо от того, каковы были его личные взгляды, он решил подчинить всех своих приверженцев наиболее строгим заповедям традиционного ислама, и, как уже отмечалось, фактически приговорил к смерти собственного сына за нарушение одной из них.

    Утверждается, что Хасан отменил две степени каирского общества, сократив их до семи, того количества, которое изначально планировал Абдалла Маймун, первым разработавший проект этого тайного общества. Помимо этих семи ступеней, по которым к знаниям постепенно восходили ученики, Хасан, как это называет Хаммер, в своде правил написал семь предписаний, или правил поведения наставников в его обществе. 1. Первое из них называлось Ашинаи-риск (Знание обязанностей), оно предписывало необходимость знать людскую натуру для отбора подходящих для вступления в общество кандидатов. Сюда относились поговорки, которые якобы были распространены среди даев, идентичные использовавшимся древними пифагорейцами, например: «Не возделывай бесплодную почву» (то есть не стоит впустую затрачивать усилия на неспособного человека); «Не разговаривай в доме с горящей лампой» (то есть молчи в присутствии представителей закона). 2. Второе правило называлось Теинис (Завоевание авторитета) и учило завоевывать умы кандидатов, потакая их пристрастиям и наклонностям. 3. Третье, которому не давалось название, наставляло погружать кандидатов в сомнения и затруднения, указывая на бессмыслицы в Коране и в традиционной религии. 4. Когда обучающийся добирался до этого уровня, он давал священный обет молчания и повиновения, всеми своими сомнениями он обязывался делиться только с наставником. 5. После этого его информировали о том, что все учение и существующие в обществе понятия исходят от величайшего человека в церкви и в государстве. 6. Тессеис (Подтверждение) было нацелено на проверку всего пройденного учеником и подтверждение его знаний. И наконец, 7. Теивил (Обучение символизму) учил аллегорическому методу интерпретации Корана и извлечению из его страниц любого смысла, какой отвечал их целям. Любой, кто проходил через все эти предписания и тем самым насквозь пропитывался духом общества, считался подготовленным даем и мог начинать заниматься важной работой – набором новых сторонников и расширением влияния общества.

    Необходимо вновь отметить, что подробные описания отдельных авторов, которые дошли до нас, относительно правил и доктрин секретных ассоциаций, должны восприниматься со значительной долей скептицизма, учитывая характер и источники информации, из которых мы их почерпнули. Когда Аламут захватили монголы во главе с Хулагу-ханом, он разрешил своему визирю, хорошо образованному Ата-Мелеку (Отец короля) Джовани осмотреть библиотеку и отобрать те книги, которые заслуживали, чтобы быть сохраненными. Визирь взял Коран и ряд других, ценных на его взгляд, книг. Остальные же, среди которых, как утверждается, были архивы и секретные правила, а также учения общества, он, после беглого ознакомления, отправил в костер. В своей исторической работе он написал о том, что обнаружил в тех книгах, и именно на него ссылается Мирхонд и другие авторы, почерпнувшие оттуда сведения, которые тем самым дошли и до нашего времени. Вполне ясно поэтому, что визирь хана Хулагу, будучи в библиотеке, мог приписать какие ему вздумается злодеяния обществу, которое было уничтожено его владыкой, и что его показания, соответственно, являются сомнительными. С другой стороны, его рассказ в определенной степени совпадает с тем, что рассказывалось о каирском обществе Макризи, и не противоречит духу суфизма.

    Последний, являющийся своего рода мистическим пантеизмом, видящим Бога во всем и все в Боге, может вызывать, как и фатализм, не только набожность, но и ее противоположность. В глазах того, кто видит Бога таким образом, разница между добром и злом может стираться и становиться незаметной, а преступление может постепенно перестать быть злодеянием и стать всего лишь средством на пути к благой цели. То, что исмаилиты-фидави убивали невинных людей без всяких угрызений совести, если им приказывали их вышестоящие лидеры, является бесспорным фактом, и нет ничего абсурдного, если предположить, что они были уверены в правоте своих деяний, способствующих установлению истины. Подобное благословение преступления распространено на Востоке. Постулат «цель оправдывает средства» слишком удобен по своей природе, чтобы во всех уголках света от него отказались, и убившие во Франции Генриха III и Генриха IV ассасины продемонстрировали искренность и преданность исмаилитов-фидави. Поэтому, не считая, вместе с Хаммером, лидеров исмаилитов всего лишь безжалостными, нечестивыми убийцами, втоптавшими в грязь религию и все возможные нормы морали, можно прийти к мнению, что их направляющей идеей был суфизм, реализованный в своих самых худших проявлениях.

    Последователи Хасана Сабаха назывались восточными исмаилитами, в отличие от африканской секты. Их также называли «банинийех» (сокровенный, тайный) из-за секретных толкований, извлекаемых из текста Корана, а также «мулхад» или «мулахид» (нечестивые), по приписываемой им доктрине безбожности. Эти названия были широко распространены для обозначения их секты и многих других, существовавших ранее. Именно под этим наименованием они стали известны венецианскому путешественнику Марко Поло. Тем не менее название, под которым они наиболее хорошо известны в Европе и которое далее будет в основном использоваться, – это «ассасины». Оно, очевидно, произошло от имени основателя их общества. Однако М. де Саси предположил, что восточный термин «хашишин», который крестоносцы превратили в «ассасин», происходит от гашиша, разновидности конопли, из которого делались опиумсодержащие наркотики. Фидави имели обыкновение принимать их перед тем, как совершить свою дерзкую миссию, либо для того, чтобы открыть себе очаровательные видения рая, обещанного шейхом аль-Джебалом.

    Это чрезвычайно любопытный вопрос, как Хасан Сабах ухитрился вселить в фидави полное безразличие к собственной жизни, дополненное духом беспрекословного подчинения приказам старших, которые они неизменно демонстрировали. Рассказывают[31], что для этого была задействована система, по которой у родителей покупались или другим образом приобретались крепкие здоровые дети. Их воспитывали в духе полного подчинения воле шейха, а для подготовки их к будущей миссии тщательно обучали на различных языках. В качестве их местожительства выбирались наиболее приятные места, удовлетворялись все их чувственные желания, и в самый разгар наслаждений к ним направлялись определенные люди, которые должны были еще больше распалить их воображение ярким описанием наивысших блаженств небесного рая, которые откроются тем, кто будет допущен отдыхать в его будуарах. Это счастье могло быть достигнуто лишь через славную смерть при исполнении приказа шейха. После того как подобные идеи вселялись в их сознание, восхитительные видения постоянно проносились перед их взорами, эти впечатления поддерживались употреблением упоминавшихся наркотиков, и молодые фидави с энтузиазмом томились в ожидании часа, когда смерть во исполнение приказа шейха откроет для них врата рая и впустит в мир вечного наслаждения и блаженства.

    Известный венецианец Марко Поло, побывавший в самых удаленных уголках Востока в XIII веке, по возвращении в Европу описал места, которые посетил, удивив увиденным соотечественников. Как обычно бывает в подобных случаях, его рассказам не поверили, и лишь исследования и открытия современных путешественников подтвердили, исключив все сомнения, правдивость Марко Поло, включая рассказы о Геродоте.

    Среди прочих удивительных рассказов, которые встречаются в путевых записках Марко Поло, есть история о людях, которых он называет «мулехетиты» (то есть «мулахиды»), и об их вожде – Старце Горы. Он правдоподобно описывает сущность этого общества и дает следующий фантастический рассказ способа, которым пользовался старец, чтобы привить беспрекословное подчинение в умы своих сторонников[32].

    «В прекрасной равнине, – пишет он, – зажатой между двумя высокими холмами, он разбил роскошный сад, в котором имеются все самые вкусные фрукты и благоухающие кустарники, какие только можно раздобыть. Разного размера постройки были возведены в различных уголках сада, которые были украшены золотыми узорами, картинами и обставлены мебелью, обитой дорогими шелками. При помощи проведенных в этих зданиях небольших трубопроводов ручьи вина, молока, меда и ключевой воды текли во всех направлениях. Жителями этих садов были элегантные и красивые девушки, обученные искусству пения, игре на всевозможных музыкальных инструментах, танцам и особенно умению обольщать и ублажать. Одетых в богатые наряды, их постоянно можно было видеть праздными и развлекающимися в саду и шатрах, охраняющие сад стражницы скрывались за дверями и не показывались в саду. Цель, которую преследовал хозяин, создавая такой поражающий воображение сад, была такая: поскольку Мухаммед обещал тем, кто подчинится его воле, блаженство рая, где в обществе прекрасных нимф будут найдены всевозможные виды чувственных наслаждений, то он желал, чтобы его последователи воспринимали его самого как пророка, равного Мухаммеду и способного допускать в рай тех, кому он выкажет свое благоволение. Для того чтобы никто без его дозволения не проник в эту прекрасную долину, он приказал возвести вокруг мощную и неприступную крепость, в которую можно было войти лишь по секретному пропуску. Также при своем дворе этот владыка воспитывал молодых людей в возрасте от 12 до 20 лет, отобранных из числа жителей близлежащих гор, у которых были способности к военному делу и которые проявляли качества беспримерной отваги. Ежедневно он проводил с ними беседы о рае, обещанном пророком и им самим, о том, как попасть туда. В какой-то момент он погружал от десяти до дюжины подростков в наркотический сон, после чего, когда они были в беспамятстве, переносил их в разные уголки сада. Пробудившись, юноши ублажались всеми теми прекрасными вещами, которые были описаны выше, и каждый из них находил себя окруженным прекрасными девами, поющими, играющими и выполняющими его пожелания с невероятной заботой, угощая его невиданными яствами и винами, до тех пор, пока он, опьяненный чрезмерными удовольствиями, посреди настоящих молочных и винных рек, не начинал верить, что находится в настоящем раю и не желает расставаться с его удовольствиями. Когда так проходило четыре или пять дней, их снова погружали в полубессознательное состояние и выносили из сада. Когда они приходили в себя и хозяин спрашивал, где они были, они отвечали:

    – В раю, милостью вашего величия.

    После этого перед слушающими с превеликим любопытством и удивлением придворными они подробно описывали сцены, участниками которых стали. Затем, обращаясь к ним, владыка говорил:

    – Наш пророк дал нам заверение, что тот, кто защищает своего Владыку, обретет рай, и, если вы проявите верность моим приказам, это счастье ожидает вас.

    Приведенные в эйфорию подобными словами молодые люди были счастливы получить приказ своего властителя и были готовы умереть на службе ему».

    Этой романтической истории, более уместной для чудес «Тысячи и одной ночи», нежели для серьезного исторического исследования, было в целом отказано в правдивости в тщательных исследованиях де Саси и Вилькена, компетентных историков Крестовых походов. Однако она находит подтверждение у Хаммера, трудам которого мы обязаны гораздо более подробным изложением деталей об обществе ассасинов. Этот пытливый ученый, как он полагает, нашел подтверждение этого рассказа в деталях похожих историй, встречающихся в работах некоторых арабских писателей, рассказывающих о жизни общества в Сирии. Поразительные легенды зачастую распространяются более широко, чем сухая правда. Поэтому все, что можно с уверенностью утверждать, основываясь на этих источниках, – это наличие одной и той же удивительной легенды, услышанной венецианским путешественником как на севере Персии, так еще и в Сирии, и в Египте. Ее правдивость может быть подтверждена фактами другого характера.

    В Сирет-эль-Хаким (Воспоминания Хакима), одном из примеров арабской исторической литературы, открытом Хаммером[33], имеется следующее описание садов в Массьяте – основном месте пребывания ассасинов в Сирии:

    «Наш рассказ возвращается теперь к Исмаилу – правителю исмаилитов. Он взял с собой людей с грузом золота, серебра, жемчуга и других драгоценностей, полученных от жителей побережья и частично от короля Египта Дахера, сына Хаким-биимр-Иллаха. Попрощавшись с султаном Египта в Триполи, они добрались до Массьята, когда жители близлежащих замков и крепостей вместе с Исмаилом и его людьми собрались для увеселений. Те надели самые нарядные одежды, которыми их снабдил султан, и украсили замок Массьят самыми красивыми и изысканными вещами. Исмаил со своими преданными людьми (фидави) так обставил свой въезд в Массьят, как никто ни до него ни после него не появлялся в этом городе. Он задержался там на некоторое время, чтобы принять к себе на службу еще людей, из которых он мог бы сделать новых фидави, преданных душой и телом.

    Рассчитывая на это, он приказал создать огромный сад, куда была проведена вода. Посредине этого сада он построил павильон высотою в четыре этажа. На каждой из четырех сторон были богато украшенные окна, объединенные четырьмя сводами с нарисованными золотыми и серебряными звездами. Здание было наполнено розами, фарфором, стеклянной посудой и кубками из золота и серебра. При Исмаиле были мамлюки (то есть рабы), десять мужчин и десять женщин, которые прибыли с ним с берегов Нила и едва достигли половой зрелости. Он одел их в шелка и самые изысканные ткани, нацепил золотые и серебряные браслеты. Колонны были покрыты мускусом и янтарем, а в четырех оконных сводах были размещены шкатулки с чистейшим мускусом. Стены были отполированы, и все это место было пристанищем этих рабов. Сад был разделен на четыре части. В первой произрастали груши, яблони, виноград, вишни, шелковица, сливы и прочие фруктовые деревья. Во второй были апельсины, лимоны, оливки, гранаты и многие другие фрукты. В третьей выращивались огурцы, дыни, бобовые растения и тому подобное. В четвертой находились розы, жасмин, тамаринды, нарциссы, фиалки, лилии, анемоны и другие цветы.

    Сад пересекался полноводными каналами, и все здание окружалось прудами и озерцами. Были там и рощи, в которых встречались антилопы, страусы, ослы и яки. Вблизи прудов можно было видеть уток, гусей, куропаток, перепелок, зайцев, лис и других животных. Вокруг здания главный исмаилит высадил стеною высокие деревья, разграничивающие разные части сада. Там же он построил огромное здание, разделенное на две части: верхнюю и нижнюю. Из последней крытые переходы вели в сад, который целиком был окружен стенами так, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, и все эти переходы и здания оставались скрытыми от взоров местных жителей. Прохладная галерея вела из этой части здания в расположенный еще ниже подвал. Это помещение служило местом для проведения собраний. Расположившись на софе напротив дверей, хозяин усаживал своих послушников, кормил и поил их в течение всего дня до вечера. С наступлением ночи, оглядевшись, он выбирал тех, чья стойкость понравилась ему, и говорил:

    – О единственный! Подойди, сядь рядом со мной.

    Так Исмаил усаживал рядом с собой на софе своих избранников и давал им напиток. Потом он рассказывал им о выдающихся и совершенных качествах имама Али, о его храбрости, благородстве, щедрости, пока они не засыпали, одурманенные силою бенжи[34], который им давался и никогда не давал сбоев, оказывая необходимый эффект в течение четверти часа так, что они падали почти в безжизненном состоянии. Как только человек падал без чувств, главный исмаилит вставал и, подняв его, переносил в спальню. Затем, закрыв двери, на плечах выносил спящего в прохладную галерею, расположенную в саду, и оттуда в павильон, где оставлял его на попечение своих рабов, дав им поручение выполнять все прихоти избранника. Для пробуждения на него поливался уксус. Когда тот приходил в себя, юноши и девушки говорили ему:

    – Мы ждем лишь, когда ты умрешь, ведь это место предназначено тебе. Это один из уголков рая, а мы гурии и дети рая. Если бы ты уже умер, ты навсегда остался бы с нами, но ты всего лишь спишь и скоро проснешься.

    Между тем главный исмаилит возвращался к собравшимся, убедившись, что его избранник проснулся и теперь не воспринимает ничего, кроме юношей и девушек невиданной красоты и в самых великолепных украшениях.

    Тот осматривался, вдыхал ароматы мускуса и ладана, приближался к саду, где видел животных и птиц, бегущую воду и деревья. Он завороженно смотрел на красоту павильона и ваз из серебра и золота, а юноши и девушки все это время продолжали развлекать его беседой. Все это оставляло его в замешательстве, невозможно было понять, бодрствовал ли он или продолжал спать. Когда проходило два часа, Исмаил возвращался в спальню рядом с воротами и входил в сад, где его встречали рабы и почтительно вставали вокруг него. После того как избранный замечал его появление, он обращался к нему со словами:

    – О господин Исмаил, сплю ли я или же все это наяву?

    Исмаил же отвечал ему:

    – О единственный! Поостерегись рассказывать об увиденном кому бы то ни было за пределами этого места! Знай, что Владыка Али показал тебе это место, которое предназначено тебе в раю. Знай, что в этот момент Владыка Али и я вместе с ним находимся в небесной стране. Поэтому не сомневайся ни минуты, служа имаму, который дал тебе возможность узнать его благословение.

    После этого Исмаил приказывал подать ужин. Яства приносились в золотой и серебряной посуде и состояли из вареного и жареного мяса с другими блюдами. Пока избранник ел, его обрызгивали розовой водой. Когда он просил испить, ему в золотых и серебряных кубках приносили изысканные напитки, в которые также была подмешана бенжи. Как только он засыпал, слуги Исмаила через галерею вновь переносили его в спальню и оставляли там. Исмаил же возвращался к собравшимся. Через некоторое время он вновь приходил к спящему, поливал его лицо уксусом, потом выводил его в общую комнату и просил одного из мамлюков потрясти его. Проснувшись в том же месте среди гостей, он восклицал: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк Божий!» Исмаил при этом приближался к нему, поглаживал, и тот, все еще оставаясь под глубоким наркотическим воздействием, был всецело предан своему хозяину, который затем обращался к нему:

    – О избранный, знай, то, что ты видел, не было сном, а одно из чудес, демонстрируемых имамом Али. Знай, что он начертал твое имя среди своих друзей. Если ты сохранишь все в тайне, можешь быть уверен в своем благословении, но, если ты заговоришь об этом, то навлечешь на себя негодование имама. Если ты погибнешь, ты станешь мучеником, но упаси тебя рассказывать об этом кому бы то ни было. Ты вошел в одну из дверей для друзей имама и стал членом его семьи, но если ты выдашь эту тайну, ты станешь одним из его врагов и будешь изгнан из его дома.

    Так этот человек становился одним из слуг верховного исмаилита, который подобным образом окружал себя преданными людьми, пока его репутация не утверждалась. Вот что рассказывается о верховном исмаилите и его Преданных».

    К этим красивым сказкам о рае Старца Горы необходимо добавить еще третью, рассказывающую о еще большем жульничестве, которую оставил образованный и почтенный шейх Абд ур-Рахман (Слуга Всемилостивейшего, то есть Бога) бен Ибубекр аль-Джерири Дамасский в двадцать четвертой главе своей книги, озаглавленной «Сборник разоблачений тайного искусства обмана»[35].

    Рассказав немного о Синане, руководителе ассасинов в Сирии, чье имя теперь представилась возможность упомянуть, шейх переходит к описанию уловки, которую тот использовал для обмана своих последователей:

    «Возле софы, на которой он восседал, была яма в полу, достаточно глубокая, чтобы в ней мог уместиться человек. Он прикрывал ее тонким куском древесины, оставляя лишь небольшое отверстие размером с человеческую шею. Сверху на дерево он клал бронзовый диск с дырой посередине и двумя заслонками. Затем, взяв одного из своих учеников, которому он предварительно дал значительную сумму денег, чтобы получить его согласие, и надев на шею диск с отверстием, опускал в яму так, чтобы была видна лишь шея человека. На диск выливалась свежая кровь, чтобы создать видимость, как будто голова была отрублена только что. Затем в комнату приглашались товарищи ученика, которым показывалось блюдо с головой их друга. Наставник говорил голове:

    – Расскажи своим товарищам, что ты видел и что тебе было сказано.

    Ученик отвечал, как ему перед этим было наказано.

    – Что бы ты предпочел, – продолжал учитель, – вернуться в этот мир к своим друзьям либо остаться в раю?

    – Зачем мне это нужно? – отвечала голова. – Возвращаться в этот мир после того, как я увидел мое пристанище в раю, гурий и все то, что Всевышний приготовил для меня? Друзья, приветствуйте мою семью и постарайтесь не ослушаться этого пророка, который является главным из всех пророков наших времен, как Всевышний сказал мне. Прощайте.

    Данные слова укрепляли веру присутствовавших. Однако когда они уходили, учитель помогал выбраться ученику из ямы и уже по-настоящему отрубал ему голову. Именно такими средствами, как это, он заставлял подчиняться своих людей».

    Приведенные выше рассказы, насколько правдивыми они бы ни были, подтверждают широко распространенное на Востоке убеждение, что горным владыкой задействовались некие необычайные средства для приобретения той власти, которой, как известно, он располагал над умами фидави. И в действительности это не такое уж невероятное предположение, что некий подобный трюк он периодически использовал. Поскольку, если вспомнить, что азиатское воображение очень сильно, особенно среди низших слоев общества, и то, что на Востоке мужчины редко видят других женщин, кроме членов собственной семьи, их правителю не составляло труда убедить юношу, которого он в состоянии оцепенения помещал в место, наполненное юными девами, что тот находится в настоящем раю, обещанном правоверным.

    Но, отложив в сторону гипотезы, можно обнаружить, что та же самая власть над умами своих последователей, приписываемая Хасану Сабаху и его преемникам, демонстрировалась и в наши дни лидером ваххабитов. Сэр Джон Малколм[36], на основании персидской рукописи, сообщает, что несколькими годами ранее один из тех сектантов, которые зарезали арабского вождя у Буссоры, будучи захваченным, не только отказался сделать что-либо во спасение своей жизни, но, наоборот, похоже, стремился к смерти. Было замечено, что он зажал в своей руке нечто, чем, похоже, дорожил больше, чем собственной жизнью. После того как этот предмет у него отобрали и изучили, оказалось, что это был приказ лидера ваххабитов о предоставлении изумрудного дворца и нескольких прекрасных рабынь в благословенном раю пророка. Необходимо, однако, признать, что данная история имеет мало общего с принципами секты ваххабитов, и можно предположить, что она базируется на каком-то недоразумении.

    Следующий пример беспрекословного подчинения фидави приказам Хасана Сабаха приводится уважаемым восточным историком[37]. Посол султана Малек-Шаха прибыл в Аламут, чтобы потребовать подчинения и повиновения от шейха. Хасан принял его в зале, в котором собрал нескольких своих сторонников. Подав знак одному из них, он сказал: «Убей себя!» Тут же кинжал молодого человека был вонзен в свою грудь, и его тело упало на землю. Другому он сказал: «Спрыгни вниз со стены!» Через мгновение его разбитое тело лежало на дне крепостного рва. Затем, повернувшись к пришедшему в ужас посланнику, он сказал: «У меня имеется 70 тысяч последователей, которые повинуются мне таким вот образом. Это и есть мой ответ твоему властителю».

    Почти такая же история рассказывается западным летописцем[38] о сирийских ассасинах. Когда Генри граф Шампанский в 1194 году путешествовал из Палестины в Армению[39], его путь пролегал через территорию исмаилитов. Их правитель выслал нескольких человек, чтобы приветствовать графа и попросить, чтобы по возвращении он остановился у них и воспользовался бы гостеприимством их замка. Граф принял приглашение. Когда он прибыл, дай-аль-кебир вышел ему навстречу, выказал ему все свое почтение, а также показал ему свои замки и крепости. Обойдя несколько из них, они в конце концов подошли к одной, башни которой поднимались на значительную высоту. На каждой из них стояло по два одетых в белое стражника. «Они, – заявил хозяин, указав на стражу, – повинуются мне куда лучше, чем подданные вашей христианской веры своим властителям». И по его сигналу двое из них бросились вниз, разбившись вдребезги. «Если вы пожелаете, – обратился он к пораженному графу, – все мои белые стражники сделают то же самое». Великодушный граф отклонил это предложение и откровенно признался, что ни один христианский властитель не может рассчитывать на подобное повиновение со стороны своих подданных. Когда он уезжал, вместе с многочисленными ценными подарками, дай-аль-кебир многозначительно сказал ему: «При помощи этих верных слуг я избавляюсь от врагов нашего общества».

    В восточной, да и в западной литературе подобная легенда часто рассказывает о самых различных персонажах, что является обстоятельством, позволяющим усомниться в ее правдивости целиком либо в каком-либо определенном случае. Эта притча, например, с небольшими отличиями в деталях, рассказывается об Абу Тахере, знаменитом руководителе карматов. Он после своего похода на Мекку, где уничтожил 30 тысяч жителей, забросал священный колодец Зимзим телами убитых, с триумфом увез сакральный Черный камень и набрался дерзости подойти к Багдаду, резиденции халифа, всего лишь с 500 всадниками. Первосвященник ислама, разгневанный таким оскорблением, приказал своему генералу Абу Саю взять 30 тысяч воинов и захватить наглеца в плен. Собрав войско, тот послал к Абу Тахеру своего человека, чтобы тот сказал ему, что из уважения к нему, как к старому другу, генерал советует Абу Тахеру, у которого такое малое войско, либо самому сдаться халифу, либо подумать о том, как скрыться. Абу Тахер спросил посланника, как много воинов у Абу Сая:

    – Тридцать тысяч, – ответил посланник.

    – Ему по-прежнему не хватает трех таких, как у меня, – заявил Абу Тахер и, подозвав к себе троих из своих людей, приказал одному зарезать себя, второму броситься в Тигр, а третьему спрыгнуть с обрыва. Его приказы были немедленно исполнены. После этого, повернувшись к посланнику, он сказал: – Тот, у кого имеются такие воины, не боится количества врагов. Тебя я пощажу, но знай, что очень скоро я увижу генерала Абу Сая прикованным на цепь среди моих собак.

    И действительно, в ту же ночь он атаковал и обратил в бегство войска халифа, а Абу Сай, попав к нему в руки, вскоре оказался прикованным цепью среди мастифов главы карматов[40].

    Описания рая шейха аль-Джебала и его власти над умами своих последователей по меньшей мере помогают понять образ жизни и характер мышления жителей Востока.

    Нить повествования теперь идет дальше и переходит к описанию деяний ассасинов, как они здесь называются.

    Глава 6

    Кеах Бузург Умейд. – Деятельность общества в Персии. – Захват замка Баниас в Сирии. – Попытка сдачи Дамаска крестоносцам. – Убийства, совершенные в период правления Кеаха Бузурга

    Кеах Бузург Умейд в точности пошел по стопам своего предшественника. Он выстроил мощную крепость Маймундис и дал почувствовать врагам общества, что оно все еще пропитано духом Хасана Сабаха. Султан Санжар, которого из-за заключенного на чрезвычайно выгодных для ассасинов условиях мирного договора правоверные мусульмане считали тайным сторонником их учения, в очередной раз открыто объявил себя их ненавистником и выслал армию, чтобы разрушить Кирдкох. Эти войска были разбиты высланными против них Кеахом бойцами. Но на следующий год Санжар мечом вырезал из секты огромное количество ее членов. Кинжал, как обычно, стал ответной мерой. Махмуд, преемник Санжара, безрезультатно испробовав поначалу силу оружия, послал своего старшего сокольничего Беренкеша в Аламут с пожеланием, чтобы к нему оттуда был отправлен посланник для заключения мира. Коях (Хозяин) Мухаммед Нассихи последовал за Беренкешем ко двору и поцеловал руку султана, который сказал несколько слов о заключении мира. Но когда Коях со своими спутниками выходил из дворца, на них напала толпа и растерзала их.

    Когда султан направил в Аламут посла, чтобы оправдаться в обвинении в соучастии в этом нарушающем общепринятые негласные законы преступлении, Кеах дал такой ответ: «Возвращайся к султану и скажи ему от моего имени: Мухаммед Нассихи доверял твоим коварным заверениям и отправился во дворец. Если ты говоришь правду, выдай убийц для справедливого суда. В противном случае жди моей мести». После отказа султана отдать убийц отряд ассасинов появился у ворот Касвина, они убили 400 человек и увели 3 тысячи овец, 200 лошадей и 200 волов. В следующем году султан захватил и некоторое время удерживал крепость Аламут. Но высланный им против Ламсира отряд из 2 тысяч человек бежал, даже не обнажив мечей, узнав, что против них ассасины выслали рифииков (товарищи). Вскоре после этого султан умер, и ассасины организовали еще одну вылазку в район Касвина, где захватили трофеи и пленников.

    Горный властитель не терпел соперников вблизи своего трона. Узнав, что некий Абу Хашим, потомок Али, присвоил себе звание имама в провинции Гилан, которая находилась к северу от Кухистана, и стал рассылать письма, призывающие людей принять его, Кеах написал ему и предложил отказаться от своих притязаний. Самопровозглашенный имам в ответ разразился бранью в отношении гнусного учения исмаилитов. Шейх незамедлительно выслал против него войска, захватил его в плен и после судебного процесса приговорил к сожжению на костре.

    Хотя, как это видно, общины ассасинов располагались в горных районах Ирака, на северо-западе Персии их власть имела такие особенности, что никакие расстояния не гарантировали защиту от них. Фидави могли быстро пересечь отделяющие их от жертвы регионы и вонзить кинжал в грудь любого властителя или визиря, которые навлекли на себя месть шейха аль-Джебала. Соответственно шах (король) Хауризма, страны, между которой и Ираком располагалась обширная провинция Хорасан, прибыл к султану Массуду, преемнику Махмуда, чтобы обсудить с ним план уничтожения этих грозных врагов всех правителей. Ранее шах Хауризма был вполне расположен к исмаилитам, но его глаза теперь открылись, и он стал одним из наиболее непримиримых их врагов. Султан Массуд, неизвестно по какой причине, одарил его землей, которую Беренкеш, старший сокольничий, получил от султана. Беренкеш, смертельно оскорбленный таким несправедливым обращением, вместе со своей семьей переехал на территорию исмаилитов и стал искать защиты у Кеаха, чьим врагом он до этого являлся. Политические соображения либо уважение к законам чести и гуманности заставили руководителя ассасинов предоставить защиту, о которой его просили. А когда шах Хауризма написал, напоминая Кеаху об их прежних дружеских отношениях, о ярой враждебности Беренкеша и призывал на этом основании выдать ему беглеца, шейх ответил: «Шах Хауризма верно говорит, но мы никогда не бросим молящих о помощи». Длительная и кровопролитная вражда между шейхом и шахом стала следствием этого отказа нарушить законы гостеприимства.

    Сирийское подразделение общества в это время начинает привлекать еще больше внимания, чем персидское, главным образом из-за его связей с крестоносцами, которые преуспели в создании империи, раскинувшейся от границ Египта до Армении. Персидский исмаилит Беграм Астрабадский, который, как утверждается, начал свою карьеру с убийства собственного отца, заслужил доверие визиря при дворе дамасского принца, который предоставил ему замок Баниас, или Паниас (в древности Баланиа), для использования в интересах общества. Это место, ставшее центром власти ассасинов в Сирии, располагалось в плодородной, хорошо орошаемой долине, примерно в 4 тысячах шагов от моря. Долина, через которую протекали многочисленные реки, питавшие ее, называлась Вади-аль-Джинн (Долина Демонов). «…Место, – как отмечает Хаммер, от взора которого не ускользают случайные совпадения, – одним своим названием заслуживает того, чтобы стать пристанищем ассасинов». Из Баниаса они распространяли свое влияние на близлежащие замки и крепости до тех пор, пока 12 лет спустя резиденция их руководителя не была перенесена в Массьят.

    Вскоре после этого Беграм пал в столкновении с жителями долины Таим, предводитель которых потерял брата, погибшего от кинжала ассасина. Его преемником стал Исмаил, перс, который продолжил поддерживать дружеские связи с визирем Дамаска, куда и послал на постоянное проживание человека по имени, как позже выяснится, совершенно напрасно данному, Абу эль-Вефа (Защитник преданности). Он добился такого расположения визиря и принца, что был назначен на должность хакима, верховного судьи. Приобретя таким образом власть и влияние, он немедленно стал искать наилучшие способы, как воспользоваться ими во благо общества – цель, которая всегда близка сердцу настоящего исмаилита. Укрепленное место на побережье, по его мнению, имело огромное значение для него, поэтому он придумал следующую уловку, чтобы овладеть Тиром.

    Франки уже более тридцати лет как обосновались на Востоке. Их бесстрашие и фанатичный героизм одновременно и наводили ужас, и вызывали восхищение у их мусульманских противников, а их доблестными всадниками демонстрировалось превосходное кавалерийское искусство. Они стали той внешней силой, на которую обратил внимание Абу эль-Вефа. Стоит отметить, что фанатические настроения еще не объединили всех мусульман в борьбе с носителями креста, и правители Алеппо, Дамаска и других районов Сирии не раз вступали в альянс с христианскими городами Иерусалимом и Антиохом. Абу эль-Вефа поэтому послал письмо и заключил тайное соглашение с Болдуином II, королем Иерусалима, в котором он обязывался в случае, если крестоносцы незаметно доберутся и появятся у стен Дамаска в пятницу, когда эмир и его придворные будут в мечети, открыть перед ними ворота города. Король в обмен должен был передать Тир в руки исмаилитов.

    Была собрана армия христиан, все бароны королевства встали в ее ряды, и сам король возглавил воинство. Только что сформированный рыцарский орден тамплиеров в первый раз поднял над полем боя свой флаг с полосками Босеан («окрашенный в два цвета» + см. сноску 71), который впоследствии стал хорошо известен во многих кровавых битвах. Принц Бернард из Антиоха, граф Понтиус из Триполи, храбрый Джосцелин из Эдессы повели своих всадников и пехотинцев, чтобы поучаствовать в захвате богатого города Дамаск. Окружающие озеро Тибериас горы были позади, и войско благополучно вступило на равнину между реками Абана и Фарпар. Но здесь их ждало поражение. Тадж аль-Молук (Монарший венец) Бузи, эмир Дамаска, вовремя раскрыл заговор хакима. Он казнил его вместе с визирем и приказал вырезать всех исмаилитов в городе[41]. Армия крестоносцев расположилась в районе Марж-Сафар, и пехотинцы начали грабить деревни, отбирая продовольствие, когда небольшой отряд отважных дамасских воинов выскочил из города и ринулся на них. Беззащитные крестоносцы падали под их ударами, неспособные сопротивляться. Остальные войска поспешили помочь или отомстить за своих соратников, когда внезапно[42] небо затянуло облаками, глубокая тьма окутала все вокруг, загремел гром, засверкали молнии, обрушился страшный ливень, и очень резко, что является обычным явлением на Востоке, дождь, потоки воды превратились в снег и лед, что лишь усилило ужасы этого дня. Суеверные и пораженные до глубины сознания крестоносцы увидели в этом жутком явлении незамедлительную реакцию Небес и решили, что оно ниспослано им в наказание за их грехи, а также вспомнили, что в этом же самом месте четырьмя годами ранее король Болдуин с горсткой людей одержал победу над армией Дамаска, чем та была страшно унижена. Единственный успех, которого они добились от этого похода, было приобретение замка Баниас, который исмаилитский комендант передал им в руки, чтобы под их покровительством он мог бы избежать участи своих собратьев.

    Баниас был отдан христианам в тот год, в котором Аламут был захвачен сельджукским султаном, в результате ассасины, как казалось, утратили свое могущество. Однако это общество содержало в себе механизмы самосохранения и, подобно гидре, разрасталось от своих ран. Аламут был очень быстро возвращен, а тремя годами позже Баниас снова стал резиденцией дай-аль-кебира. В это же самое время кинжал свирепствовал с непривычной яростью против всех, кого общество считало опасным, и в анналы правления Кеаха Бузурга Умейда вошел обширный лист знаменитых жертв.

    Первой из них стал известный Аксункур, принц Мосула, воин, которого одинаково боялись и христиане, и ассасины. Когда принц, вернувшись из Маары-Месрин, где мусульманская и христианская армии сошлись, так и не рискнув сразиться друг с другом, вошел в мечеть в Мосуле для того, чтобы совершить молебен, на него напали, не дав ему сесть на его привычное место, восемь ассасинов, одетых дервишами. Трое из них погибли от ударов мужественного эмира, но, прежде чем его люди успели прийти на помощь, он получил смертельный удар и скончался. Остальные убийцы стали жертвами ярости толпы, лишь один из юношей сумел скрыться. Арабский историк Кемаль-эд-Дин в этой связи рассказывает о необычной особенности фанатичного и спартанского духа, который был свойственен членам секты исмаилитов. Когда мать вышеупомянутого убийцы узнала, что грозный Аксункур убит, она выкрасила свое лицо, надела самые яркие одежды и украшения, радуясь, что ее сын оказался достойным умереть блистательной смертью мученика за благое дело имама. Однако когда она увидела его вернувшимся живым и невредимым, то обрезала свои волосы, почернела лицом и не смогла найти себе утешение.

    В следующем году (1127) погиб Мойн-эд-Дин, визирь султана Санжара. В данном случае ассасин выступил в роли конюха на службе у визиря. Когда Мойн-эд-Дин как-то днем зашел в конюшню, чтобы проверить своих лошадей, ассасин появился перед ним обнаженным, держа коня за уздечку. Как только ничего не подозревающий визирь подошел к нему, лжеконюх заставил животное встать на дыбы и, делая вид, что успокаивает своенравную лошадь, выхватил спрятанный под гривой небольшой кинжал и вонзил его в грудь визиря.

    Устроенная исмаилитам бойня принцем Дамаска не была забыта, и два года спустя кинжалом ему было нанесено две раны, одна из которых оказалась смертельной. Жажда мести не была удовлетворена его кровью, его сын и преемник Шимс аль-Мулук (Солнце Королей) погиб в результате заговора, ответственность за который была возложена на ассасинов. В списке жертв этого периода значатся имена судей Востока и Запада – муфтия Касвина, рейса Исфахана и рейса Тебриза.

    Восток во все времена изобиловал преступлениями. Человеческая жизнь там не имела той ценности, которую ей придавали в Европе, и кинжал с ядом легко задействовались для устранения внушающих опасения лиц, преодоления препятствий на пути амбиций либо для утоления жажды мести. Поэтому не следует с легкостью доверять обвинениям, выдвинутым против ассасинов, и считать их ответственными за убийства, которые не приносили им никакой пользы. Так, когда в это же время от рук убийц погиб фатимидский халиф Амир би-ахками-Илах (Ответственный за соблюдение законов Божьих), то имеются все основания полагать с большой вероятностью, что он стал жертвой мести не общества исмаилитов, которым он никогда не причинял вреда, а скорее семьи могущественного визиря Афдала, который был убит несколько ранее по приказу халифа.

    С гораздо более очевидными основаниями горному властителю может быть приписано убийство багдадского халифа Мостаршида. Сельджукские правители, предшественники Массуда, были вполне удовлетворены реальной властью, которую они имели в империи, когда-то повиновавшейся династии Аббасидов, и предоставляли этой Тени Господа на Земле несущественную привилегию чеканки монет королевства и пятничных богослужений в мечетях от его имени. Но Массуд даже эти права присвоил себе, и беспомощный преемник пророка был вынужден покориться унижению, с которым он ничего не мог поделать. В конце концов несколько недовольных военачальников со своими отрядами пришли к багдадскому халифу и убедили его, что одним дерзким движением он может низвергнуть власть турецкого султана и заполучить все его права. Халиф выслушал их доводы и, встав во главе армии, двинулся на Массуда. Однако удача отвернулась от него. При первом же столкновении основная часть багдадского войска бросила халифа, и он оказался пленником султана, который взял его с собой и заключил в Мараге. Там между ними было достигнуто соглашение, по которому халиф обязался не покидать более стен Багдада и платить ежегодную дань. Похоже, данный договор не понравился ассасинам, и, увидев хорошую для себя возможность, когда Массуд выехал на встречу с послами султана Санжара, они небольшой группой напали и убили халифа вместе с его свитой. Безжизненное тело командующего правоверными было изувечено самым возмутительным образом.

    После четырнадцати лет и трех дней залитого кровью правления Кеах Бузург Умейд умер. Изменяя принципам Хасана Сабаха, который, вероятно, желал подражать образу действия пророка и считал, что высший пост должен быть избирательным, он назначил преемником своего сына Кеаха Мухаммеда, руководствуясь то ли отцовской привязанностью, то ли считая его наиболее подходящей для этой роли личностью.

    Глава 7

    Кеах Мухаммед. – Убийство халифа. – Замки, захваченные в Сирии. – Суть вероучения исмаилитов. – Сын Мухаммеда Хасан выдает себя за обещанного имама. – Его сторонники наказаны. – Хасан становится наследником. – Он отменяет законы. – Выдает себя за потомка пророка. – Убит

    Политика общества не претерпела каких-либо изменений с приходом Мухаммеда. Кинжал продолжал карать его врагов, и с каждой павшей жертвой те, кто отстаивал права Исмаила и кого держали в строгом соблюдении заповедей Корана, не замечали ничего, кроме справедливой руки Небес, обнаженной для того, чтобы осуществить возмездие за преступления и незаконное присвоение прав. Горный властитель едва успел взять в свои руки бразды правления, когда Рашид, преемник последнего халифа, стремясь отомстить за убийство своего отца, собрал армию и отправился в поход на Аламут. Он достиг Исфахана, но здесь его поход и завершился. Четыре ассасина, которые специально для этого поступили к нему на службу, напали на него в палатке и зарубили. Когда эта новость дошла до Аламута, то были устроены великие торжества, и в течение семи дней и семи ночей трубы и литавры гремели с крепостных башен, возвещая окрестностям о триумфе кинжала.

    Сирийские владения исмаилитов к этому времени значительно расширились. Они выкупили у Ибн Амру принадлежавшие тому замки Кадмос и Кахаф, а также силою захватили у властителей Шейсера замок Массьят. Этот замок, расположенный на западной стороне горы Легам, напротив Антарадуса, с тех пор стал главным местом расположения исмаилитов в Сирии. Теперь обществу принадлежала вся береговая линия до Триполи на севере, а внутрь страны их владения простирались вплоть до Хаурана.

    Правление Мухаммеда оставило немного событий, которые могли бы проиллюстрировать историю ассасинов. Возможно, при нем было дано следующее описание сути вероучения исмаилитов людям, которых султан Санжар послал в Аламут, чтобы разузнать о нем[43].

    «Наше учение такое, – рассказал глава общества, – мы верим в единого Бога и признаем в качестве истинного знания и правой веры только то, что соответствует слову Божьему и наставлениям Пророка. Мы исповедуем их, как они нам даны в Священном Писании, Коране, и веруем во все, чему учил Пророк о Сотворении мира, о конце света, о вознаграждении и воздаянии, о Судном дне и о воскресении. Верить в это необходимо и никто не вправе самостоятельно судить о предписаниях Всевышнего либо исправлять хотя бы букву в них. Это фундаментальные основы вероучения нашей секты, и, если султан не согласен с ними, пусть он вышлет к нам одного из своих высокообразованных духовников, с которым мы могли бы обсудить этот вопрос».

    Такому кредо ни один правоверный мусульманин не мог что-либо возразить. Единственным вопросом было – в чем заключалась исмаилитская система интерпретации и какие еще доктрины они вывели из сакрального текста. Активное же использование кинжала фидави в достаточно ясной форме предполагало, что были и другие теории и что за портьерой скрывалось нечто плохо совместимое с общественными устоями и мирным существованием. Действительно, положение дел, при котором правители исмаилитов преподносили себя всего лишь слугами и представителями невидимого имама, само по себе вызывало серьезные подозрения, что могло помешать им приказать совершить какое-либо злодеяние, которое отвечало их собственным интересам, но прикрывалось именем невидимого хозяина. Совершенно не разбираются в человеческой природе те, кто считает, что на незамедлительное исполнение подобных приказов не согласятся невежественные и фанатичные члены секты.

    Гнилая сущность учения секты проявила себя достаточно быстро. Кеах Мухаммед оказался слабым, неумелым руководителем, не пользовался уважением у своих последователей. Они начали примыкать к его сыну Хасану, который имел репутацию человека поразительной эрудиции, с хорошим знанием традиций и текста Корана, искусного в его толковании и хорошо знакомого с науками. Хасан, то ли из тщеславия, то ли по политическим мотивам, тайно начал распространять утверждение, что он сам и есть имам, чей приход был обещан Хасаном Сабахом. Обуянные этой идеей, более информированные члены общества стали соперничать друг с другом в стремлении исполнить его указания, и Кеах Мухаммед, видя, как постепенно власть утекает от него, в конце концов решил проявить силу. Собрав членов общества, он в самых жестких тонах осудил распространяемую ересь.

    – Хасан, – заявил он, – мой сын, а я не имам, но лишь один из его проповедников. Любой, кто придерживается иного мнения, – неверный.

    Затем, как подобает настоящему ассасину, он подтвердил действием свои слова, казнив 250 приверженцев своего сына и навсегда изгнав такое же количество из крепости. Сам Хасан, чтобы спасти свою жизнь, был вынужден публично проклясть тех, кто придерживался новых взглядов, и написать трактаты, осуждающие их взгляды и защищающие позицию отца. Тем самым ему удалось избавить сознание престарелого руководителя общества от подозрений. Но поскольку он скрытно продолжал пить вино и нарушал некоторые другие заповеди, его сторонники лишь еще больше уверовали в то, что он и есть тот имам, с приходом которого все установления законов перестанут иметь какую-либо силу.

    Хасан был вынужден оставаться осторожным и скрывать свои взгляды при жизни отца, поскольку, какого бы мнения ни придерживались ассасины относительно способностей и интеллектуальных возможностей руководителя своей секты, они были убеждены, что обязаны подчиняться его приказам как исходящим от зримого представителя святого невидимого имама. И как высоко ни почитали бы они Хасана, его кровь пролилась бы в тот самый миг, как приказ об этом слетел бы с губ его отца. На как только умер Кеах Мухаммед, после двадцатичетырехлетнего правления, и верховный пост перешел к Хасану, он тут же решил сбросить маску и не только сам начал попирать законы, но позволил и стал поощрять своих подданных поступать так же.

    Соответственно, когда пришел месяц Рамадан (Великий пост у мусульман) 559 года от хиджры (1163 н. э.), он приказал всем жителям Рудбара собраться на эспланаде для молебна (мозелла) перед стенами замка Аламут. Обращенной в сторону Кеблы[44] по его приказу была построена трибуна, по четырем углам которой были размещены флаги разных цветов, близких исламу, а именно белого, красного, желтого и зеленого, то есть тех, которые противопоставлялись черному цвету Аббасидов.

    На 17-й день этого месяца народ, повинуясь его указаниям, в большом количестве собрался под стенами крепости. Через некоторое время вышел Хасан и взошел на трибуну. Все голоса стихли в ожидании слов шейха аль-Джебала. Он начал свою речь, ошеломив умы аудитории загадочными и невразумительными фразами. Через некоторое время, когда он ввел всех таким образом в заблуждение, Хасан сообщил, что посланник имама (то есть призрака халифа, который продолжал царствовать в Каире) прибыл и передал ему послание для всех исмаилитов, в котором обновляются и утверждаются новые фундаментальные принципы секты. Он продолжил заверять всех, что этим посланием врата Божьей милости и сострадания откроются для тех, кто последует и повинуется ему, что они являются избранными, что они освобождаются от всех налагаемых законом обязательств и избавляются от груза всех предписаний и запретов, что теперь он сопровождает их до дня воскресения и что все это является откровением имама. После этого он на арабском языке прочел Кутбех, молебен, который, по его словам, был получен от имама, а переводчик, стоявший у подножия трибуны, довел его до присутствующих следующим образом:

    – Хасан, сын Мухаммеда, сын Бузург Умейда, наш халиф (преемник), дай и худжет (доказательство). Все, кто следует нашему учению, должны прислушиваться к нему в вопросах веры и мирских делах и расценивать его указы как обязательные для выполнения, его слова как весомые. Его запреты не должны нарушаться, и его приказы должны расцениваться как наши собственные. Все должны знать, что наш повелитель проявляет к ним сострадание и ведет их дорогою к самому Всевышнему.

    Когда это заявление было доведено до сведения собравшихся, Хасан спустился с трибуны, приказал расставить столы и повелел прекратить пост и, как в праздничные дни, предаться всем видам развлечений, с музыкой, различными играми и состязаниями.

    – Потому что, – выкрикнул он, – сегодня день воскресения!

    В соответствии с тем, как исмаилиты интерпретировали Коран, это был день явления имама.

    То, что правоверные ранее лишь подозревали, нашло теперь подтверждение. Было провозглашено, без всяких иллюзий, что исмаилиты – это еретики, втаптывающие в грязь все наиболее очевидные и простые заповеди ислама. Поскольку, хотя они и могли попытаться оправдать свое поведение иносказательной системой толкования Корана, все это явно противоречило здравому смыслу и могло стать инструментом для одобрения любой гнусности под религиозным прикрытием. С этого времени термин «мулахид» (нечестивый) стал обычным и понятным обозначением для исмаилитов в устах правоверных мусульман. Что касается самих исмаилитов, то они были в восторге от совершенного и вели себя как освобожденные рабы. Они даже начали отсчет новой эры от 17-го числа (некоторые источники указывают на 7-е) Рамадана 559 года, того дня, когда явился имам. К имени Хасана отныне они добавляли: «Да прибудет в мире память о нем». Фраза, которая, как окажется, сама по себе использовалась при упоминании о нем. Так, историк Мирхонд уверяет, что заслуживающий доверия человек рассказывал ему о существовании следующей надписи над дверями в библиотеку Аламута:

    С Божьей помощью
    Путы законов он снял,
    Владыка сущего,
    Чье имя пребудет в мире.

    Безумие Хасана достигло своего апогея. Он посчитал ниже своего достоинства быть почитаемым, как его предшественники, всего лишь в качестве представителя имама на земле, но стал выдавать себя за истинного и настоящего имама, который наконец-то явился в мир. Он выслал письма во все поселения общества, требуя признать его в этом новом статусе. Ему все же хватило благоразумия, чтобы высказать в своих посланиях уважение званиям и заслугам подчиненных ему местных лидеров. Как это видно в следующем письме, высланном в Кухистан, где правил рейс Мозаффар: «Я, Хасан, сообщаю тебе, что я – посланник Всевышнего на земле, а мой посланник в Кухистане – рейс Мозаффар, кому жители этой страны должны повиноваться и воспринимать его слова как мои».

    Рейс возвел трибуну в замке Муминабад, где была его резиденция, и зачитал письмо жителям, большая часть которых с радостью вслушивалась в его содержание. Перед трибуной были накрыты столы, выставлено вино, звучали трубы и литавры, игра свирелей и флейт увеличивала веселье, и день отмены заповедей и законов превратился в торжество и празднество. Те немногие, которые искренне и честно исповедовали ислам, покинули край, который они посчитали прибежищем безбожия, и отправились искать другое пристанище. Другие, не столь решительные, остались, хотя и были шокированы тем, что были вынуждены ежедневно лицезреть. Подчинение приказам имама сой-дисант тем не менее было практически повсеместным и, согласно Хаммеру, которого вряд ли можно заподозрить в том, что он рассматривал систему Хасана как более свободную, чем подробно описанное им учение Магомета, «флаги неверия и самой бессовестной аморальности развевались теперь над всеми замками Рудбара и Кухистана, как примеры нового озарения и вместо имени египетского халифа со всех сторон разносилось имя Хасана как истинного преемника Пророка».

    Последнее утверждение представляло определенную сложность для Хасана, поскольку, чтобы соответствовать этой высшей позиции в глазах людей, необходимо было доказать кровное родство с пророком. То была высокая честь, на которую, как хорошо было известно, семья Хасана никогда не претендовала. Он мог взять на себя ответственность отменить заповеди Корана в свое удовольствие, и люди, чьим склонностям таким образом потакали, вряд ли стали бы тщательно выяснять, на каком основании он это сделал. Однако попытка отнять у фатимидского халифа почетное звание, которое он столь долго носил, и принять в его присутствии роль наместника Бога на земле могла оказаться слишком сильным потрясением и вызвать неприятие, если действовать без предосторожностей.

    Поэтому требовалось, чтобы он доказал кровное родство с Фатимидами. Он начал делать тонкие намеки относительно правдивости устоявшегося мнения о том, что он является сыном Кеаха Мухаммеда. Ранее уже рассказывалось, что, когда Хасан Сабах был в Египте, возникли разногласия относительно преемника на троне, при которых тот чуть не лишился жизни, выступив против могущественного главнокомандующего (Эмир аль-Джуйуш), и Несар, принц, которого халиф Мостансер видел в качестве преемника, был лишен своих прав под влиянием этого вельможи. Доверенные Хасана начали распускать слухи, что спустя год после смерти халифа Мостансера некий человек по имени Абу эль-Зейди, старавшийся сохранить свой визит в тайне, пришел в Аламут и принес с собой сына Несара, которого он оставил на попечение Хасану Сабаху. Последний в память о халифе и его сыне принял беженца с большими почестями и предоставил небольшую деревню у подножия Аламута под резиденцию молодого имама. Когда юноша вырос, он женился и у него появился сын, который получил имя «Пребудет в мире память о нем». В то же самое время, когда жена имама была прикована к постели в деревне, в замке разродилась супруга Кеаха Мухаммеда. Для того чтобы потомок Фатимы смог прийти к власти, на которую имел право, пользующаяся доверием женщина предприняла попытки и преуспела, незаметно подменив детей. Другие пошли еще дальше и не стеснялись предположить, что у молодого имама была интрижка с женой Кеаха Мухаммеда и что Хасан появился в результате супружеской неверности. Настоящее дитя амбиций, Хасан готов был охотно опорочить память своей матери и даже признать самого себя внебрачным ребенком, если только это поможет ему заставить людей поверить в его происхождение от пророка.

    Эти притязания Хасана на происхождение от Фатимидов породили дальнейшее разрастание бесчисленных сект, на которые распадались верующие ислама. Те, кто стал признавать это, получили название низаритов, а Хасан приобрел у них имя Владыка Воскресения (Каим-аль-Киамет), а самих себя они обозначили как секта воскресения.

    Правление тщеславного и безрассудного Хасана было недолгим. Он возглавлял общество только четыре года, после чего был убит шурином Намвером. Утверждается, что тот происходил из рода Буяха, который управлял халифами и их владениями до того, как власть перешла в руки к туркам-сельджукам.

    Глава 8

    Мухаммед II. – Притча об имаме Факр-эд-Дине. – Нур-эд-Дин. – Завоевание Египта. – Попытка покушения на жизнь Саладина

    Гибель Хасана была сполна отомщена его сыном и преемником Мухаммедом II. Смерть настигла не только убийцу. Месть, в ее восточном проявлении, распространилась на все его потомство обоих полов, мужчины, женщины, дети – все пролили кровь от меча палача. Мухаммед, которого тщательно готовили, обучив философии и литературе, был, как и его отец, переполнен тщеславием и амбициями и совсем не отступился от притязаний своих предшественников на имамат, но смог прожить гораздо более длительный срок, чем Хасан. При этом ему удалось сохранить хорошую репутацию образованного и талантливого человека среди своих образованных и сведущих в литературе современников, которых было немало, так как его правление растянулось на сорок шесть лет, а персидская литература быстро приближалась к своему кульминационному периоду. Не упоминая имена, малоизвестные читателям, стоит отметить в качестве подтверждения сказанного, что это было время, когда Низами Генж мелодичной рифмой воспевал любовь Хосру и Ширин, а также Меджнуна и Лейлы. Последнее произведение – это «Ромео и Джульетта» Востока, венец и жемчужина романтической поэзии Персии. Также в расцвете творчества был панегирист Инвири и множество историков, юристов, богословов.

    Одним из наиболее известных людей того времени был имам Факр-эд-Дин (Торжество Религии) Рази, который читал публичные лекции о законах в своем родном городе Рее. Он был оклеветан, что якобы тайно разделяет взгляды исмаилитов и даже является одним из их проповедников, поэтому принял за правило бранить и поносить эту секту. Каждый раз, поднимаясь на кафедру для чтения проповеди, он порицал и проклинал нечестивцев, не сдерживаясь в выражениях. Содержание его речей достаточно быстро долетело до орлиного гнезда шейха аль-Джебала, и фидави, получив приказ того, направился в Рей. Он появился там как студент, изучающий право, и стал прилежно посещать лекции просвещенного имама. В течение семи месяцев он тщетно выискивал возможность для осуществления своей миссии. Наконец однажды он обнаружил, что ученики оставили имама одного в комнате и ушли, чтобы принести еды для него. Фидави вошел, запер дверь, схватил имама, бросил на землю и приставил кинжал к груди.

    – Что ты задумал? – вымолвил ошеломленный имам.

    – Выпотрошить твое брюхо и грудь.

    – За что?

    – За что? За то, что ты с трибуны дурно говоришь об исмаилитах.

    Имам стал умолять и упрашивать, обещая, что если ему сохранят жизнь, то никогда более он не скажет ничего, что могло бы обидеть исмаилитов.

    – Я не могу тебе верить! – прокричал ассасин. – Вдруг, когда я уйду, ты снова начнешь вести себя как прежде и одним или другим хитроумным способом сумеешь освободить себя от уз своей клятвы.

    Тогда имам самой священной клятвой присягнул не отказываться от своих слов и не искать возможности освободить себя от клятвы. Ассасин поднялся и отступил от него, сказав:

    – Я не получал приказа убивать тебя, иначе я в любом случае прикончил бы тебя. Мухаммед, сын Хасана, передает тебе свое почтение и предлагает оказать ему честь, посетив его замок. Ты будешь обладать там неограниченной властью, и все мы будем повиноваться тебе как верные слуги. Мы презираем, так сказал шейх, площадные речи, которые отскакивают от наших ушей как горох от стены, но ты не должен оскорблять нас, потому что твои слова врезаются как удары гравера в камень.

    Имам ответил, что не в его силах отправиться в Аламут, но впредь он будет крайне осторожен, чтобы никогда с его губ не слетело ни слова, порочащего горного властителя. После этого фидави вытащил из-за пояса 300 золотых монет и, выложив их перед имамом, сказал:

    – Это тебе ежегодная плата, и по распоряжению дивана каждый год ты будешь получать такую же сумму от рейса Мозаффара. Я также оставляю для твоих учеников два кафтана из Йемена, которые шейх аль-Джебал послал тебе.

    Сказав это, фидави исчез. Имам взял деньги и одежду. И действительно, в течение нескольких лет ему регулярно выплачивалось пособие. Изменения в его речах сразу стали ощутимыми, – так, если раньше, говоря о каком-либо спорном вопросе, он имел обыкновение упоминать исмаилитов, выражаясь буквально так: «Что бы исмаилиты, прокляни и покарай их, Господи, ни говорили…», то теперь он ограничивался лишь фразой: «Независимо от того, что говорят исмаилиты…» Когда один из учеников спросил его о причинах подобной перемены, он ответил:

    – Мы не можем бранить исмаилитов, у них имеются очень острые и убедительные аргументы.

    Эта притча рассказывается различными персидскими историками и наглядно демонстрирует, как и случай с султаном Санжаром, приведенный выше, что исмаилиты не были столь безжалостными и кровожадными, чтобы не предпочесть путем мягких мер сделать врага безопасным для себя, а не лишать его жизни.

    Историки не зафиксировали других событий, связанных с восточным подразделением исмаилитского общества в длительный период правления Мухаммеда II. Поэтому теперь стоит обратить взор на Сирию, где блистательные имена, мелькающие в истории Востока и с которыми у правителя Массьята складывались враждебные или дружеские отношения, привлекают внимание к себе. Имена Нур-эд-Дин (Светоч Религии) и Салах-эд-Дин (Чистота Религии), или Норадин и Саладин – у западных писателей, а также английский король Львиное Сердце сразу же пробудят интерес читателя.

    Прославленный Имуд-эд-Дин (Столп Религии) Зенги, который нанес первый удар христианскому владычеству на Востоке, захватив Эдессу, вскоре погиб от руки раба. Его власть и титул атабека перешли к его сыну Нур-эд-Дину, который продолжил войну против христиан столь же активно, как и его отец, но с большей мягкостью и учтивостью, которые придавали блеск рвению и мужеству. Нур-эд-Дин представлял собой одного из наиболее совершенных персонажей, появлявшихся на Востоке. Он был щедр и справедлив, строг в соблюдении всех норм ислама. Он не был окружен роскошью и великолепием, не носил ни шелка, ни золота. Одной пятой от всех захваченных трофеев, что составляло его долю как владыки, он покрывал все свои расходы. Истинный мусульманин, он все больше и больше вовлекался в битвы священной войны – либо в великие, в которых шло противостояние со всем миром и его соблазнами путем поста и молитв, через обучение и ежедневное проявление добродетелей, которые требовались от него как от государственного мужа; либо в малые, которые велись силою оружия против врагов ислама. От этого соединения набожности и мужества он получил звания гази (победитель) и шахид (мученик). Притом что он не погиб, защищая веру, считалось, что он достоин всех наград, причитающихся настоящим мученикам. Несмотря на то что он был одним из наиболее опасных врагов, с которыми христиане когда-либо сталкивались, их историки отдают должное выдающемуся Нур-эд-Дину, а высокообразованный архиепископ Тире Уильям писал о нем: «Он был мудрым, умеренным человеком, который почитал Бога, в соответствии с верой его народа, удачливым и преумножающим наследие своего отца».

    Владение Мосулом и Алеппо сделало Нур-эд-Дина хозяином Северной Сирии. Южная часть этой страны находилась под властью дамасского принца. Атабек дважды безрезультатно осаждал Дамаск. В конце концов жители, опасаясь крестоносцев, сами предложили ему овладеть городом, и беспомощный правитель был вынужден покинуть его, получив Эмессу в обмен на «Королеву Сирии». Власть Нур-эд-Дина простиралась теперь от Евфрата до Святой земли, и его мысли были направлены на достижение главной цели – изгнание франков с Востока, тогда ему представилась бы возможность вернуть Египет под духовное покровительство династии Аббасидов.

    Разложение – неотъемлемая составляющая безграничной власти. Фатимидские предводители правоверных превратились всего лишь в кукол в руках своих министров, а за пост визиря, как это часто случалось с троном, стали сражаться с оружием в руках. В это время в Египте разгорелась гражданская война между Шавером и Даргамом, соперниками за визириат. Первый лично явился в Дамаск и предложил атабеку Нур-эд-Дину треть от доходов Египта, если тот поможет ему одолеть соперника. Без колебаний Нур-эд-Дин приказал Асад-эд-Дину (Лев Религии) Ширкуху (Горный лев)[45], курдскому правителю, который командовал его войсками при Эмессе, собрать войско и отправиться в поход на Египет. Ширкух подчинился с трудом, против своей воли и исключительно по настоятельному приказу Нур-эд-Дина, то же самое сделал и его племянник, тогда еще малоизвестный, но столь же заслуженно знаменитый впоследствии Саладин. Он оставил пиры и развлечения Дамаска и других сирийских городов, чтобы сопровождать своего дядю в трудностях и опасностях войны. На первых порах Даргам одерживал верх, но в скором времени был убит своим рабом, и Шавер заполучил власть, к которой стремился. Новый визирь попытался избавиться от своих союзников, что не входило в планы Нур-эд-Дина, и Ширкух со своими войсками занял позиции в северо-восточной части королевства, где он овладел приграничным городом Белбейс в самой восточной части Нила под предлогом получения обещанной Нур-эд-Дину одной трети доходов. Шавер, стремясь выпроводить столь опасных гостей, заключил тайное соглашение с Амальриком, иерусалимским королем, и обещал заплатить тому 60 тысяч дукатов за помощь в этом. Ширкух, получив подкрепление, двинулся в Верхний Египет, а Саладин принял под свое командование Александрию, которую он отважно защищал в течение трех месяцев против объединенных сил христиан и египтян. После нескольких сражений был заключен мир на условиях получения Нур-эд-Дином 50 тысяч дукатов и вдвое большей суммы в ежегодную уплату королю Иерусалима.

    Вскоре после этого беспринципная попытка захватить Египет была предпринята Амальриком по предложению магистра ордена госпитальеров, и Шавер в отчаянии вновь обратился к Нур-эд-Дину. К мольбе присоединился и халиф-призрак, выславший самый главный знак нужды на Востоке – локон своей женщины, что означало следующее: «Помоги! Помоги! Враг за волосы утаскивает женщину!» Белбейс был уже захвачен, и Каир находился под осадой христиан. Шавер сжег старый город и защищал себя самого и халифа в новом городе – современном Каире. Ширкух снова появился в Египте с еще большей армией, чем до этого[46]. Однако прежде чем он достиг осажденного города, Шавер и Амальрик пришли к компромиссу, и последний отвел войска, получив 50 тысяч дукатов. Ширкух тем не менее продолжил поход и разбил лагерь под стенами Каира. Халиф Адхад со своей высшей знатью решил принять полководца, и этот несчастный владыка начал жаловаться на тиранию и эгоистичность Шавера, который навлек столько несчастий на халифа и его королевство. Завершил же он пожеланием видеть голову визиря в руках генерала Нур-эд-Дина. Шавер, осознавая нависшую над ним угрозу, пригласил Ширкуха, его племянника и других военачальников на пир с целью расправиться с ними, но ловушка была раскрыта, и его голова покатилась к ногам халифа. Ширкух незамедлительно был назначен на освободившееся место с почетным титулом мелик-иль-мансур (Король-победитель), но лишь короткое время успел насладиться им, чему помешала его смерть, последовавшая спустя чуть более двух месяцев с момента его назначения. Его титул и командование армией перешли к племяннику Саладину, который фактически стал властителем Египта. Нур-эд-Дин, полагая, что пришло время установить и духовную власть династии Аббасидов, дал указание Саладину все должности, на которых находились шииты, заменить правоверными, а во всех публичных молитвах прославлять имя багдадского халифа. Но этот мудрый правитель, зная, что основное большинство населения Египта являлось убежденными приверженцами учения о том, что именно Фатимиды являются истинными преемниками пророка, не спешил выполнять данный приказ. Смерть фатимидского халифа была как нельзя кстати, выводя его из затруднительного положения. Адхад-ладин-Аллах, последний из потомков Моез-ладин-Аллаха – основателя династии, умер внезапно. По причине болезни – как утверждают восточные историки, от руки Саладина – согласно слухам, ходившим среди христиан[47]. Теперь, после устранения препятствий, молебны во всех мечетях Египта славили аббасидского халифа, и после 200-летнего господства власть западных исмаилитов здесь была окончательно сведена на нет.

    Нур-эд-Дин, который понимал, что власть его наместника становилась слишком сильной, чтобы быть подконтрольной, прибегнул к мудрому плану, задабривая его титулами и знаками доверия. Багдадский халиф выслал ему праздничный наряд и грамоту с благодарностью за возвращение под его духовное владычество территории, которая столь длительное время была враждебной его династии. Однако наиболее важным последствием своевременной кончины халифа для Саладина было приобретение накопленных Фатимидами богатств, которые перешли к нему в руки и которые он использовал для того, чтобы обеспечить преданность своих солдат и военачальников. Как пример восточной склонности к преувеличениям можно привести список этих сокровищ, как они перечисляются восточными летописцами. Так, по их заверениям, они состояли из 700 жемчужин, каждая из которых была такой величины, что не поддавалась оценке, изумруда длиною в целую пядь[48] и толщиною с палец, библиотеки, включавшей 2,6 млн книг, а также золота в монетах и просто в слитках, сабура (экстракта алоэ), янтаря и бессчетного количества военного снаряжения и оружия. Значительная часть этих несметных богатств была распределена Саладином среди своих солдат, остальное было направлено в течение десяти последующих лет на покрытие его военных расходов и строительство. Поскольку Саладина звали Юсуф (Иосиф), точно так же как и сына Якоба, министра короля Фараоха, можно предположить, что по египетской традиции два Юсуфа были слиты воедино, и деяния последнего были приписаны первому, поскольку для народных традиций весьма характерно перескакивать через века и даже тысячелетия и делать из нескольких героев одного, который совершает подвиги за всех.

    Пока Нур-эд-Дин был жив, Саладин продолжал признавать его верховенство, и когда, после смерти халифа, его владения перешли к сыну Малек-ис-Салеху, на монетах Египта было вычеканено имя молодого правителя. Поскольку Малек-ис-Салех был несовершеннолетним и находился в полном повиновении евнуху Камештегину, среди эмиров разрасталось недовольство. Тогда Сейф-эд-Дин (Меч Религии), кузен молодого принца, который возглавлял месопотамскую армию, решил вырвать владения у юного Малек-ис-Салеха. Все взоры были обращены на Саладина как единственного человека, способного сохранить страну. Он покинул Египет, взяв с собой всего лишь 700 всадников. Губернатор и жители Дамаска радушно открыли ворота перед ним. Хемс и Хама последовали примеру Дамаска. Саладин принял на себя управление под скромным титулом помощника юного атабека, чьи права он объявил себя готовым защищать при любых обстоятельствах. Он направился к Алеппо, где находилась резиденция Малек-ис-Салеха. Но защитники этого города под воздействием слезной мольбы молодого правителя, на которого, в свою очередь, вероятно, надавил евнух Камештегин, боявшийся потерять власть, выступили и обратили в бегство те небольшие силы, с которыми Саладин подошел к городу. Собрав более крупную армию, Саладин уже основательно осадил Алеппо, и Камештегин, отчаявшись, решил прибегнуть к вероломству. Он обратился к Синану, шейху ассасинов, который находился в Массьяте, разъясняя ему, насколько опасным врагом исмаилитов является отважный курд, который столь пылок в своем ревностном служении Аббасидам и положил конец династии Фатимидов, которая невероятно долго блистала среди сторонников прав Исмаила, имея значительную власть и почет. Евнух также напомнил, что, если Саладин преуспеет в своих амбициозных планах в Сирии, со всей вероятностью он обратит свою мощь против ассасинов и лишит их власти в этой стране. Эти доводы были подкреплены золотом, и шейх, не заставив себя долго уговаривать, незамедлительно отправил трех фидави, которые напали на Саладина в лагере у Алеппо. Покушение тем не менее провалилось, убийцы были схвачены и казнены. Саладин был приведен в ярость покушением на него и, прекрасно понимая, откуда дул ветер, с еще большим рвением продолжил осаду.

    Обнаружив преимущества, которые могут быть извлечены кинжалами фидави, Камештегин решил задействовать их против своих личных врагов. Визирь юного принца и два верховных эмира подготовили заговор по его устранению. Узнав об этом, евнух настроился опередить их и, улучив момент, когда Малек-ис-Салех готовился оседлать свою лошадь, приблизился к нему с просьбой подписать чистый лист бумаги под предлогом необходимости уладить дело огромной срочности и важности. Молодой правитель поставил свою подпись без каких-либо подозрений, и Камештегин тут же написал на этом листе письмо к шейху ассасинов, в котором Малек-ис-Салех якобы просил выслать людей, чтобы убрать с дороги этих трех эмиров. Предводитель исмаилитов с готовностью откликнулся на просьбу, поскольку полагал, что она исходит от его юного друга и соседа, и несколько фидави были направлены на исполнение его воли. Двое из них напали на визиря, когда тот выходил из восточных ворот мечети рядом со своим собственным домом. Но их на месте порубили на куски. Вскоре трое напали на эмира Муджахида, ехавшего верхом. Один из них схватился за край его плаща, чтобы лучше захватить его, но эмир пришпорил своего коня и вырвался, оставив в руках нападавших свой плащ. Толпа схватила ассасинов, двое из которых были опознаны как знакомые старшего конюха эмира. Один из них был распят, вместе с ним и конюх как соучастник. На груди последнего была размещена табличка со словами: «Таково вознаграждение покрывающего неверных». Других притащили во дворец и били по ступням, чтобы они сознались, почему решили совершить это преступление. В разгар пыток один из них прокричал: «Ты высказал пожелание нашему владыке Синану убить твоих рабов, а теперь караешь нас за исполнение твоей воли». Переполненный яростью, Малек-ис-Салех написал письмо шейху Синану с множеством гневных слов. Шейх не ответил ничего, лишь выслал назад подписанное халифом письмо. Историки умалчивают, чем закончилась эта история, также крайне трудно сказать, в какое именно время это произошло.

    Ассасины не прекратили свои покушения на Саладина, чья власть стала более опасной для них после того, как он лишил род Нур-эд-Дина его положения и владений. Он вновь подвергся нападению с их стороны в своем лагере у крепости Изаг. Один из них атаковал его и ранил в голову, но султан (он принял на себя теперь этот титул) схватил его за руку и прикончил. Подоспел второй – его зарезала стража, третьего и четвертого постигла та же участь. Запуганный такой упорной настойчивостью, султан на несколько дней укрылся в своем шатре и приказал всем незнакомым и подозрительным лицам покинуть лагерь.

    В следующем году (1176) султан, находясь в мире с прочими своими врагами, решил показательно отомстить тем, кто столь беспричинно покушался на его жизнь. Собрав армию, он вошел в горные районы, огнем и мечом опустошил территории исмаилитов и осадил Массьят. Власть сирийских исмаилитов была бы теперь уничтожена, если бы не вмешательство правителя Хамы, дяди султана, который, после мольбы Синана, уговорил племянника заключить мир на условии, что никогда больше никто не будет покушаться на его жизнь. Синан охотно пошел на эти условия и достойно выполнял свои обязательства, поскольку великий Саладин правил после этого пятнадцать лет, вел постоянные войны, захватил Иерусалим и Святую землю, подвергался опасностям на поле битвы и в лагере, но ни один ассасин никогда больше не приближался к нему с враждебными намерениями.

    Глава 9

    Синан – дай-аль-кебир Сирии. – Предложения принять христианство. – Его посол убит тамплиерами. – Рассказ кардинала де Витри об ассасинах. – Убийство маркиза Монферрата. – Охрана короля Ричарда

    Человека, управлявшего всеми делами общества в Сирии во времена Саладина и являвшегося одной из наиболее примечательных личностей, которые встречались в истории ассасинов, звали Рашид-эд-Дин (правоверный в религии) Синан, сын Сулеймана из Басры. Как множеству других самозванцев, которые время от времени появлялись на Востоке, ему хватило дерзости выдавать себя за воплощение Божества. Никто никогда не видел его за едой, питьем, спящим и просто сплевывающим. Его одежда была из грубой волосяной ткани. С восхода солнца до заката он стоял на высокой горе, произнося молебны перед людьми, которые внимали его словам как исходящим от самого совершенства. К несчастью для его репутации, со временем его слушатели обнаружили, что он прихрамывает при ходьбе из-за раны, полученной им от камня при сильном землетрясении 1157 года. Это не увязывалось с общераспространенной идеей безупречности, которая должна быть присуща телесному воплощению Божества. Образ Синана тут же развеялся, и те, кто только что превозносил Бога, теперь грозили смертью мошеннику. Синан не потерял самообладания, он попросил их оставаться спокойными, спустился со скалы, приказал принести еды, пригласил их на трапезу и убедительной силой своего красноречия заставил их признать себя единственным правителем, все единодушно поклялись в послушании и верности ему.

    Пренебрежение к хронологии у восточных историков либо у их европейских переводчиков и последователей зачастую настолько велико, что крайне сложно установить точное время определенного события, соответственно невозможно выяснить причины и основания, их вызвавшие. Упоминание землетрясения 1157 года тем не менее позволяет предположить, что примерно в это время Синан предъявил свои притязания на Божественность. А поскольку в то же самое время Хасан, сын Кеаха Мухаммеда, выдавал себя за обещанного имама, можно допустить, что именно это послужило примером, подтолкнувшим Синана на дерзкую попытку самостоятельно завладеть властью над сирийским подразделением исмаилитов.

    Синан, как и Хасан, был очень хорошо образованным человеком. Его труды до сих пор высоко ценятся остатками секты исмаилитов, все еще разбросанных по горам Сирии. Эти работы, как утверждается, состоят из хаотической смеси исковерканных отрывков из Евангелия и Корана, противоречивых догматов веры, гимнов, молитв, поучений и наставлений, которые непонятны даже для тех, кто принимает их и благоговейно к ним относится.

    Священные книги христиан, как видно, также были изучены шейхом Массьяты; благодаря почерпнутым знаниям из них, как он полагал, он сможет получить определенные преимущества. Военно-религиозный орден тамплиеров, история которого будет описана ниже, владел землями по соседству с ассасинами, и, обладая большей мощью, он, неизвестно в какое точно время, обложил последних данью. Дань составляла 2 тысячи дукатов, уплачиваемые ежегодно. Синан, для которого, похоже, все религии были одинаковыми и который обладал неограниченной властью над своими людьми, пришел к идее принять ту же религию, что и его соседи. Соответственно в 1172 году он отправил одного из своих самых мудрых и красноречивых министров с секретной миссией к королю Иерусалима Амальрику, предлагая от своего имени и от имени своего народа принять христианство, пройти обряд крещения при условии, если король заставит тамплиеров отказаться от требований дани в 2 тысячи дукатов и согласится впредь жить как добрые соседи, друзья и собратья по вере.

    Переполненный радостью от перспективы столь значительного обращения в свою веру, король охотно согласился удовлетворить пожелания правителя исмаилитов и одновременно заверил тамплиеров, что их орден ничего не потеряет, поскольку он будет уплачивать им 2 тысячи дукатов в год из собственной казны. Братство тамплиеров не стало возражать против этого соглашения. После нескольких дней пребывания у короля, где его принимали с почетом, исмаилитский посол отправился в обратный путь в сопровождении проводника и охраны, предоставленных королем, чтобы сопроводить его до самой границы владений исмаилитов. Они благополучно проследовали через земли Триполи и приближались к первым замкам исмаилитов, когда внезапно несколько тамплиеров выскочили из засады и убили посла. Тамплиерами командовал рыцарь по имени Уолтер дю Меснил, одноглазый, дерзкий, злобный человек, который в данном случае, как выяснилось, действовал по приказу вышестоящих братьев, которые не считали, что королевское обещание является гарантией уплаты 2 тысяч дукатов. Когда Амальрик в негодовании от этого низкого, предательского поступка собрал своих приближенных в Сидоне, чтобы определиться относительно дальнейших действий, и по их совету послал двоих из их числа к Адо де Сент-Аманду, магистру тамплиеров, для получения разъяснений по поводу этого чудовищного злодеяния, магистр стал защищаться, заявив, что наложил епитимью на брата дю Меснила и более того, безотлагательно отправил его в Рим, узнать, каково будет распоряжение святейшего отца относительно его судьбы, и на этом основании во имя папы король должен запретить применять насилие к вышеупомянутому брату. Король тем не менее не был безразличен к справедливости и к собственному достоинству. Вскоре после этого, когда магистр и несколько других тамплиеров были в Сидоне, он вновь собрал свой совет и с его согласия, послав своих людей, выкрал дю Меснила из обители тамплиеров и бросил его в темницу, где, вероятно, он и искупил бы свою вину за преступление, если бы не внезапная смерть короля. Все надежды на обращение исмаилитов в христианство рухнули.

    Именно по этому поводу архиепископ Тирский описывает, что ему удалось узнать об ассасинах. Поскольку все, что рассказывалось о них прежде, базировалось на восточных источниках, будет небезынтересно привести здесь сведения, предоставленные кардиналом де Витри, который продолжил и расширил записки архиепископа.

    «В провинции Фоениция, вблизи границ Антарадензийского города, который ныне называется Тортоса, проживают люди, окруженные со всех сторон горами и скалами, у них есть 10 замков, мощных и неприступных из-за узких проходов и отвесных скал[49]. Окрестности и равнины – самые плодородные со всеми возможными видами фруктов и злаков и восхитительные своим удобством. Количество этих людей, которые называются ассасины, как утверждается, превышает 40 тысяч[50]. Управлять собой они ставят человека не по праву наследования, а исключительно по заслугам, и называют его старец (Veterem seu Senem) не столько из-за его преклонного возраста, сколько за его превосходство в мудрости и достоинстве. Первый и верховный аббат этой безрадостной религии (выделено автором. – Пер.), исповедуемой ими, и место, откуда они ведут свои истоки и пришли в Сирию, находится очень далеко на Востоке около города Багдада и частично в провинциях Персии. Эти люди, которые не соблюдают правило раздвоенного копыта и не отличают святого от нечестивого, веруют, что смиренно проявляемое ими повиновение своему повелителю является достаточным для вознаграждения вечной жизнью. Таким образом, они привязаны к своему хозяину, которого называют Старец, такими узами покорности и повиновения, что нет ничего настолько страшного и опасного, чтобы они испугались предпринять или чтобы они не осуществили с радостным желанием и пылким стремлением по приказу своего владыки. Старец, их повелитель, приказывает переносить мальчиков этого народа в тайные и прекрасные места, и, прилежно обучив их самым разным языкам, посылает в различные провинции с кинжалами, приказав убить знатных христиан, равно как и сарацин, либо потому, что они по той или иной причине находятся во вражде с ним, либо по просьбе его друзей, либо же ради получения крупной суммы денег. За исполнение своих приказов он обещает им не имеющие предела радости в раю после смерти. Если им выпадает удача умереть, подчиняясь такому приказу, они своими товарищами почитаются как мученики, становятся святыми у своего народа и пользуются всеобщим уважением. Их родители одариваются множеством подарков от владыки, именуемого Старцем, и если они были рабами, то им дается полная свобода. Поэтому эти несчастные обманутые юноши, которые высылаются из стен монастыря (conventu) упомянутого братства в разные уголки мира, выполняют свои смертельные миссии с такой радостью и восторгом, проявляют при этом такие старание и рвение, перевоплощаясь самыми различными образами и перенимая повадки и одежду других народов, иногда прячась под внешностью купцов либо в других случаях под личиною проповедников и монахов, а также бесчисленно многих других образов, что вряд ли во всем мире найдется настолько осторожный человек, чтобы обезопасить себя от их уловок. Они презирают убийство мелких людишек. Знатные персоны, к которым они проявляют враждебность, либо откупаются большой суммой денег, либо ходят вооруженными в сопровождении отряда стражников, проводя свою жизнь в подозрениях и боязни гибели. Они следовали законам Мухаммеда и подчинялись его системе более прилежно и строго, чем другие сарацины, до того времени, когда один из их повелителей, который был одарен природным гением и занимался изучением различных летописей, начал со всем прилежанием читать и изучать учение христиан и Евангелие, восхищаясь силою чудес и святостью веры. Сопоставляя со всем этим собственную религию, он начал питать отвращение к несерьезному и абсурдному учению Мухаммеда и со временем, когда он познал истину, то стал постепенно отучать свой народ от богомерзких законов. По этой причине он убедил и повелел пить вино в умеренных количествах и есть мясо свиньи. В конце концов, после многих дискуссий и серьезных увещеваний своего наставника, они все в едином порыве согласились отказаться от обмана Магомета и, приняв благодать крещения, стать христианами».

    Из этого рассказа следует, что крестоносцы имели вполне ясное представление о природе и устройстве общества ассасинов. Кардинал де Витри прямо пишет о них как о религиозной общине, то есть об ордене с аббатом во главе. И возможно, схожесть, которую Хаммер прослеживает между ними и тамплиерами, что будет видно позже при описании общества последних, выглядит не столь уж странной, как может показаться на первый взгляд. Любопытно также видеть и христиан верящими в то, что шейх аль-Джебал тем или иным способом воодушевлял своих фидави на пренебрежение к собственной жизни и страстное влечение к райским удовольствиям.

    Кинжал не обнажался против христианского правителя с тех пор, как 42 года назад (1149) молодой граф Реймонд Трипольский был убит молящимся на коленях и алтарь оросился его кровью. Теперь еще более известная жертва должна была пролить кровь. А поскольку вопрос того, кто в действительности стоял за его гибелью, остался серьезной исторической загадкой, следует начать эту историю издалека.

    Маркиз Конрад Монферратский, хорошо известная личность в истории Третьего крестового похода, только что был назначен английским королем Ричардом Львиное Сердце своим наместником в Иерусалиме. В конце апреля 1192 года маркиз, находясь в Тире, отправился на обед к епископу Бове. Один автор пишет, что маркиза слишком долго пребывала в ванной, и ее супруг, не желая ужинать один, оседлал коня и поскакал на ужин к епископу, однако, обнаружив, что прелат уже окончил свою трапезу, вернулся к себе во дворец. Когда он проезжал по узкой улочке и приближался к заставе, двое ассасинов, выискивавших удобный случай, приблизились к нему. Один из них вручил ему послание, и, когда тот начал его читать, оба нанесли ему удары кинжалами с криком: «Тебе не следует быть ни маркизом, ни королем!» Одного из нападавших зарезали на месте, другой спрятался в близлежащей церкви и, согласно одному арабскому историку, когда раненый маркиз был перенесен в ту же самую церковь, ассасин вновь напал на него и довел свое преступление до конца. Другие же сообщают, что маркиза доставили домой во дворец, где он успел принять Святое причастие и дать последние указания своей жене. Обе версии, впрочем, не сильно противоречат друг другу.

    Напавшие ассасины были подростками, некоторое время, как утверждается шесть месяцев, жили в Тире, выискивая возможность для осуществления данного им поручения. Они имитировали обращение из ислама в христианство, или, как заявляют другие, изображали монахов, чтобы добиться доверия маркиза и получить больше возможностей подобраться к нему. Один из них даже якобы поступил на службу к нему, а другой – к Балиану Ибелинскому.

    Теперь же возникает вопрос: по чьему наущению было совершено это убийство? Имеется несколько как восточных, так и западных свидетельств, возлагающих вину на английского короля Ричарда. Летописцы, являющиеся подданными того, возмущенно отвергают эти обвинения, поддерживают его невиновность и некоторые нейтральные очевидцы. Прежде чем ознакомиться с этими свидетельствами, стоит отметить, что король Ричард был во враждебных отношениях с Филиппом-Августом, королем Франции. И хотя он отдал корону Иерусалима маркизу Монферрату, отношения между ними, мягко говоря, не были теплыми, они попросту враждовали. Наконец, в историческом облике английского короля нет великодушных рыцарских качеств, которые ставили бы его вне всяких подозрений в причастности к убийству.

    Из тех летописцев, которые обвиняют короля Ричарда в убийстве, лишь арабские историки, и это следует учитывать, относятся к его современникам.

    Следующий пассаж процитирован Хаммером из «Истории Иерусалима и Хеврона», он считает его достаточно убедительным с точки зрения виновности английского короля: «Маркиз 13-го числа месяца Раби-аль-аваль отправился посетить епископа Тирского. Когда он вы ехал, на него напали два ассасина, ударившие его своими кинжалами. Когда их схватили и растянули на стойках, они признались, что их нанял английский король. Они умерли под пытками».

    Боха-эд-Дин, друг и биограф Саладина, пишет о том же самом. Поэтому очевидно, что со временем пошли слухи об убийстве маркиза людьми, нанятыми английским королем, и Винисауф с другими английскими авторами стали заверять, что французы и друзья убитого маркиза задумали покрыть позором за это деяние короля Ричарда. Поскольку подобный способ избавления от недруга был более чем привычен на Востоке, вполне естественно, что арабские летописцы приняли эту версию без каких-либо сомнений. Одно это соображение делает их свидетельства сомнительными. Некоторые германские летописцы, руководствуясь широко распространявшимися не в пользу английского короля слухами в период, когда он был пленником в Австрии, также, не задумываясь, обвиняют его в убийстве маркиза. Однако они, как и предыдущие очевидцы, что уже отмечалось, предвзяты либо значительно удалены от места событий[51].

    В противовес данным утверждениям имеются единообразные свидетельства всех английских авторов, таких как Винисауф (участник и историк похода короля Ричарда), Гуведин, Уильям Бромптон Ньюбриджский. Сирийский епископ Абу-эль-Фраж упоминает свидетельства ассасина, которого пытали и который возложил вину на короля Ричарда, но добавляет, что правда появилась на свет позже. Гюго Плагон, рассудительный и беспристрастный автор, далекий от того, чтобы возлагать ответственность за смерть маркиза на короля Ричарда, указывает причину, заставившую главу ассасинов приказать убить маркиза, ту же самую, что будет упомянута ниже в письме, авторство которого приписывается Старцу Горы. Ригорд, который написал биографию Филиппа-Августа, никоим образом не обвиняет короля Ричарда в убийстве маркиза, однако рассказывает, что, когда Филипп был в Понтуазе, ему из-за моря были доставлены письма, в которых он предостерегался от опасности, так как по указанию английского короля были высланы ассасины (арсациды), чтобы убить его. «И к этому времени они уже зарезали родственника короля, маркиза». Филипп под воздействием этой угрозы, вероятнее всего мнимой, тут же окружил себя телохранителями с булавами. Арабский историк, Ибн-иль-Азир, друг Саладина, утверждает, что султан договорился со Старцем Горы покончить с обоими, Ричардом и маркизом, за 10 тысяч золотых, но Синан, посчитав, что не в его собственных интересах будет развязать руки султану, освободив его от английского короля, взял деньги и убрал с дороги одного лишь маркиза. Данная история выглядит совершенно маловероятной, поскольку вероломство явно не было присуще характеру Саладина. Тем не менее она подтверждает беспристрастность, которую столь справедливо приписывают арабским летописцам. Свидетельство Абулфеды заключается в следующем: «И тогда (в год 588 от хиджры, или в 1193 н. э.) был зарезан маркиз, властитель Суры (Тира), да проклянет его Всевышний, хвала чьему имени! Батини, или ассасин (в некоторых экземплярах «несколько батини»), который пришел в Сур в облике монаха, убил его»[52].

    Таким образом, видно, что факты в пользу английского короля преобладают, ни один автор из тех, что были близки к месту событий, не возлагает ответственность за убийство на него. Напротив, те, кто обладал возможностями быть наиболее хорошо осведомленными, презрительно относятся к подобным обвинениям как к абсолютной клевете, выдуманной французами. Однако имеется еще более, в своем роде, примечательный свидетель, если приписываемые ему слова действительно исходят от него, – Старец Горы собственной персоной. Бромптон приводит два письма, которые претендуют на то, чтобы быть написанными данной личностью. Одно – герцогу Австрийскому, другое – правителям и народам Европы. Последнее также упоминается Уильямом Ньюбриджским с некоторыми отличиями. Гиббон, которому, похоже, было известно лишь последнее, считает его «абсурдной и явной подделкой». Хаммер, чьи доводы будут рассматриваться ниже, берется доказать, что эти письмена поддельны. Раумер более рассудительно говорит лишь о том, что последнее не является подлинным в его нынешней форме.

    Вот данные документы в переводе:

    «Старец Горы приветствует Леопольда, герцога Австрийского. Поскольку некоторые короли и правители за морем обвиняют Ричарда, короля и властителя английского, в смерти маркиза, я клянусь Всевышним, да пребудет его власть вовеки, и верою, по которой мы живем, что он невиновен в его смерти, потому как причина смерти маркиза заключалась в следующем.

    Один из наших братьев возвращался из Сателии (Салтелейя) в наши пределы, маркиз захватил и убил его, грубо и внезапно нарушив обещание довезти его в Тир, присвоив при этом крупную сумму денег, которая была при нем. Но мы направили посланца к маркизу, требуя вернуть деньги нашего брата, а также во искупление его гибели, ответственность за которую он возложил на Реджинальда, правителя Сидона, мы стали через своих друзей искать правды, пока не выяснили, что это был сам маркиз, кто убил нашего брата и захватил его деньги.

    И снова мы направили к нему нашего посланника по имени Эурисус, которого тот намеревался швырнуть в море. Но наши друзья помогли ему спешно покинуть Тире, и, быстро вернувшись к нам, он все рассказал об этом. С этого самого часа мы возжелали убить маркиза. Потом мы послали двоих братьев в Тир, которые открыто, как это бывало раньше, на глазах у жителей Тира зарезали его.

    Итак, это было причиной смерти маркиза, и мы честно заявляем Вам, что его величество Ричард, король Английский, невиновен в смерти маркиза, а те, кто на этом основании причинил зло его величеству королю Англии, совершили это несправедливо и необоснованно.

    Знайте наверняка, что мы не убиваем никого в этом мире по найму или за деньги, если только нам первыми не причинили вреда.

    Извещаем, что данные письма составлены нами в нашей обители в замке Массьяте в середине сентября. В год от Александра M.D.&V.[53]».

    «Старец Горы приветствует правителей Европы и весь христианский народ.

    Мы не желаем, чтобы невиновность кого бы то ни было страдала из-за того, что мы сделали, поскольку мы никогда не причиняем зла невиновным и честным людям, но тем же, кто грешит против нас, мы, с Божьей помощью, не долго позволяем пребывать в радости от бед, причиненных нашему простодушию.

    Поэтому мы заявляем всем вам, свидетельствуя пред лицом того, кто, мы надеемся, нас спасет, что маркиз Монферратский был зарезан не по злому умыслу короля Англии, но справедливо погиб по нашей воле и приказу от рук наших приверженцев за то деяние, которым он причинил нам вред и которое, когда о том ему было напомнено, он отказался исправить. В наших правилах сначала предупреждать тех, кто в чем-либо несправедливо поступил с нами или с нашими друзьями, чтобы они принесли нам извинения, и если в этом они отказывают, тогда мы заботимся об отмщении со всей суровостью наших посланников, которые повинуются нам столь самоотверженно, что не сомневаются в своем щедром вознаграждении Всевышним, если они погибнут, исполняя наши приказы.

    Мы также узнали, что ходят слухи об этом короле, который якобы убедил нас, как менее порядочных и последовательных (minus integros et constantes), выслать нескольких людей для подготовки заговора против короля Франции, что вне всяких сомнений является нелепой выдумкой, и все подозрения совершенно безосновательны, поскольку, Бог тому свидетель, ни он до этого не предпринимал ничего против нас, ни мы, заботясь о собственном достоинстве, не позволили бы себе причинить незаслуженное зло кому бы то ни было. Прощайте».

    Здесь не будет отстаиваться подлинность этих двух документов, однако укажем на необоснованность некоторых претензий, предъявляемых к ним. Хаммер считает первое из писем очевидной подделкой, поскольку оно начинается клятвой на законе, а заканчивается указанием даты по эре Селевкидов. И то и другое, как он заявляет, было одинаково чуждым для исмаилитов, которые именно в это время начали попирать все законы и отказались от хиджры, единственного летоисчисления, известного в мусульманских странах, а новое началось с воцарения Хасана II. Далее, он усматривает в том обстоятельстве, что письмо от Старца Горы (шейха аль-Джебала) написано из Массьята, доказательство невежества крестоносцев, учитывая реального правителя исмаилитов и его месторасположение. Вилькен считает эти доводы убедительными. Они тем не менее потеряют свою силу, если иметь в виду, что письма являются очевидными переводами, а хозяином Массьята в то время был Синан, который несколькими годами ранее предлагал обратиться в христианство и, как представляется, был совершенно чужд нововведениям Хасана Просветителя. Синан вполне мог действовать по просьбе друзей короля Англии, одним из из которых наиболее верным был Генри Шампанский[54], который сменил Конрада Монферратского на троне, и написать эти письма в его оправдание. Также весьма вероятно, что переводы делались в Сирии, где арабский язык, без сомнения, понимался лучше, чем в Европе, и высылались либо самостоятельно, либо в сопровождении оригиналов. Переводчик мог заменить титул, которым Синан называл самого себя, на Старец Горы, который был бы лучше понят на Западе. Он же мог указать год эры Селевкидов (летоисчисления, употреблявшегося сирийскими христианами), соответствующий хиджре, использовавшейся лидером исмаилитов, либо же Синан вполне сам мог использовать это летоисчисление. В данном случае нет ничего, что хоть сколько-нибудь ставило бы под сомнение подлинность письма к герцогу Австрийскому. Хаммер считает выражение «наше простодушие» (simplicitas nostra) решающим доводом против достоверности второго письма. Стоит признаться, что этот аргумент не является весомым. Синан мог пытаться представить себя в качестве очень скромного, простого, невинного человека. Также можно усомниться в том, что европейский автор фальшивки стал бы рисовать главаря ассасинов – грозного Старца Горы – в столь выгодном для того свете, как это видно из двух представленных посланий[55].

    Однако имеется еще одна версия гибели маркиза Монферратского, которая, вероятно, более известна широкому кругу читателей, чем все предыдущие. Хорошо известный автор «Уэверли»[56] в своем историческом романе «Талисман» пишет, что Конрад сначала был ранен сыном короля Шотландии, сторонником короля Ричарда, а затем зарезан кинжалом, но не ассасинов, а своего собрата по злому умыслу магистра тамплиеров, не желавшего дать тому признаться в их общем преступлении.

    Никому не уступая в искреннем восхищении гением сэра Вальтера Скотта, нельзя не высказать пожелание, что ему не следовало бы писать после того, как он уже исчерпал обширное поле национальных характеров и обычаев, с которыми один лишь он был знаком и которые легли в основу ярких описаний «Уэверли» и его шотландского братства. Во всех его более поздних работах время от времени, без сомнения, появляются сцены, которые бы ли не по силам ни одному из его подражателей, однако, когда его муза выходит за пределы своей естественной среды обитания, она прощается с естественностью, правдой и умеренностью. Даже гений Скотта не способен нарисовать образ жизни, который он никогда не видел, место действия, где никогда не был.

    Роман «Талисман» можно считать ярчайшим примером этого. Географические особенности местности, хронология, историческая правда, восточные обычаи и отдельные персонажи – со всем этим здесь обошлись с великодушным снисхождением, а если по правде, то можно сказать – и с презрением. Поскольку, беспечный в своем стремлении «гарантированно доставить удовольствие», что, как известно, было присуще этому автору, он позволял своим несуразностям появляться по прихоти и капризу. Как представляется, восточные путешественники и географы были бы поставлены в тупик размещением фонтана Алмаз пустыни вблизи Мертвого моря, находящегося на самом деле на полпути между лагерями сарацин и крестоносцев. Последние же размещались, как утверждается, между Акрой и Аскалоном, то есть на морском побережье. Странным показалось бы и изображение бесконечной песчаной пустыни, простирающейся от Мертвого до Средиземного моря. Что же касается исторической правды, можно просто сказать, что вряд ли найдется в романе хотя бы одна сцена, строго соответствующая истории. И что можно было бы сказать относительно правдивости облика отдельных персонажей, если степенный, серьезный, религиозный Саладин буквально за год до смерти, будучи в расцвете лет, блуждает в одиночестве по пустыням как ищущий приключений рыцарь, поющий гимны дьяволу и пробирающийся под обликом лекаря в лагерь христиан, чтобы излечить от недуга английского короля, которого он в реальности никогда не видел и вряд ли бы пожелал видеть?[57] Можно привести еще множество других примеров, нарушающих всякую согласованность и точность в этом единственном романе[58].

    И пускай никто не думает, что бессмысленно изобличать ошибки выдающегося писателя. То впечатление, которое оказывают запечатленные на его страницах образы на юные умы, остается навсегда и нестираемо, и, если его не исправить, оно может привести к более серьезным ошибкам. Более того, «Талисман» искажает представления о правде и точности. Так, в примечании к одной из частей автор (вне всякого сомнения, с иронией) пытается поправить историков в их взглядах на историю. Естественным умозаключением из этого является то, что он сам занимался серьезными исследованиями и остается верным истине. Встречается и другой автор, который в истории кавалерии, как он сам это называет, утверждает, что «Талисман» изображает достоверную картину тех времен. Сэр Вальтер Скотт тем не менее сам раскрывает нам в предисловии к «Айвенго» секрет того, как ему удалось описать обстановку времен Ричарда Львиное Сердце. В описании того времени он присоединяется к Жану Фруассару, столь богатому на живописные описания рыцарской жизни. Немногие читатели этих романов знают о том, что это по образу, хотя и не по степени, похоже на то, как если бы в своих романах о Елизавете и Иакове I он обращался бы за описанием образа жизни в эти времена к страницам Генри Филдинга, поскольку разница во времени между правлением Ричарда I и Ричарда II, при котором писал Фруассар, столь же велика, сколь между правлением Елизаветы и Георга II. И в обоих случаях образ жизни претерпел соответствующие изменения. Однако общепринято полагать, что Средние века являются одним периодом с неизменными порядками и устоями, и все слишком склонны воображать, что описания Фруассара и тех, кто жил позже него, одинаково применимы ко всем векам этого периода.

    Глава 10

    Джеллал-эд-Дин. – Восстановление веры. – Его гарем осуществляет паломничество в Мекку. – Марриз, принцесса Гиланская. – Географические особенности местности между Рудбаром и Каспием. – Персидская романтическая литература. – Зохак и Феридун. – Кей-Каус и Рустем. – Как Фирдоуси описал Мазендеран. – История «Шахнаме». – Доказательство древности содержащихся в ней преданий

    Богохульное правление Мухаммеда II продолжалось долгих тридцать пять лет, в течение которых исмаилиты пренебрегали обычаями ислама. Мечети были закрыты, пост в Рамадан не соблюдался, священным временем для молитв пренебрегали. Однако данное положение вещей не могло продолжаться долго, людям нужна религия, они испытывают такую же естественную потребность в ней, как в пище, а те псевдофилософы, которые возомнили избавить их от нее, в данной попытке проявили лишь свое невежество и глупость. Очищение от распространенной веры является подходящей задачей для настоящего филантропа.

    Очень часто можно наблюдать, как сын проявляет качества прямо противоположные характеру его отца либо под влиянием сил природы, либо испорченный дурным обращением своего родителя. Это обычное явление проявилось и среди ассасинов. Мухаммед презирал соблюдение всех культовых обрядов. Его сын и преемник Джеллал-эд-Дин (Торжество Религии) Хасан, наоборот, уже с самых ранних лет стал выделяться ревностным отношением к предписаниям ислама. Открытая демонстрация его настроений вызвала серьезную вражду и подозрительность между ним и Мухаммедом. Отец боялся сына, а сын – отца. В дни приема посетителей, на которых должен был появляться Джеллал-эд-Дин, престарелый шейх в качестве предосторожности надевал под платье кольчугу и увеличивал количество телохранителей. Его смерть, случившаяся, когда его сын достиг 25 лет, некоторыми историками приписывается, хотя, вероятно, без достаточных для этого оснований, яду, который был подмешан его преемником.

    То, что Джеллал-эд-Дин унаследовал бразды правителя, никем не оспаривалось. Приняв наследство, он незамедлительно начал расставлять все вещи по местам, как они находились до времени Да пребудет в мире память о нем. Мечети были отремонтированы и открыты. Призывы к молебну зазвучали с минаретов, как раньше, а священные собрания для богослужения и проповедей снова начали проводиться по пятницам. Имамы, чтецы Корана, проповедники и самые разные учителя были приглашены в Аламут, где их с почетом принимали и щедро вознаграждали. Джеллал-эд-Дин написал своим наместникам в Хузистане и Сирии, известив о том, что сделал, и предложив последовать его примеру. Он также написал халифу, могущественному шаху Хауризма и всем правителям Персии, заверив их в искренности своей веры. Всюду его послы были приняты с почетом, и халиф, а также все другие государи в своих ответных письмах присвоили ему титул принца, которого никто из его предшественников не удостаивался. Имамы и знающие шариат люди громко приветствовали обращение горного властителя к праведной вере, они одарили его званием Новый мусульманин. Когда жители Касвина, всегда враждовавшие с исмаилитами, усомнились в его правоверности, Джеллал-эд-Дин снисходительно попросил их направить в Аламут пользующихся уважением людей, чтобы он имел возможность убедить их в этом. Они пришли, и в их присутствии он бросил в костер стопку книг, которые, по его словам, были написаны Хасаном Сабахом и содержали тайные правила и предписания общества. Он заклеймил Хасана и всех его последователей, после чего посланники вернулись в Касвин полностью уверенные в его искренности.

    На втором году своего правления Джеллал-эд-Дин предоставил еще одно доказательство искренности своих религиозных убеждений, разрешив или, возможно, приказав своей матери, жене и их многочисленным служанкам совершить паломничество в священный город Мекку для богослужения у могилы пророка. Впереди каравана паломников, в соответствии с обычаем, от самого Аламута несли священное знамя, а обычная в подобных случаях[59] раздача воды паломникам женщинами из гарема горного владыки осуществлялась с таким размахом и щедростью, что более чем затмила щедроты великого шаха Хауризма, чей караван на пути в Мекку достиг Багдада в то же самое время. Халиф Насир-ладин-Иллах даже уступил дорогу стягу паломников из Аламута, и данное проявление пристрастности навлекло на него гнев могущественного властителя Хауризма. Последний дважды впоследствии собирал войско на войну с наследником пророка. С первым, состоявшим почти из 300 тысяч человек, он двинулся на Багдад и достиг Хамадана и Холуана, но неистовая снежная буря вынудила его отступить. Во второй раз он собрал свои силы, когда орды Чингисхана вторглись в его владения. Его сын и наследник возобновил реализацию планов отца и дошел до Хамадана, но снова вмешалась снежная буря, не давшая разрушить город мира. Поскольку мощь монгольского завоевателя теперь стала огромной и угрожающей, мудрый властитель Аламута тайно отправил к нему посланника, чтобы заверить в своей покорности и почтении.

    Джеллал-эд-Дин принимал более активное участие в политических делах своих соседей, чем его предшественники. Он заключил союз с атабеком Мозаффер-эд-Дином (Заставляющий Религию побеждать), правителем Азербайджана, против властителя Ирака, который был их общим врагом. Он даже посетил атабека в его дворце, где был принят с высочайшей роскошью, и атабек ежедневно выделял тысячу динаров для убранства стола гостя. Оба правителя обратились за помощью к халифу и получили ее, вновь выступили в поход, убили иракского государя и назначили нового вместо него. После отсутствия в течение 18 месяцев Джеллал-эд-Дин вернулся в Аламут, успев за это время своими разумными действиями значительно усилить славу о своей правоверности. Теперь он задумал породниться с одной из древнейших правящих династий страны – заключить брак с дочерью Кей-Кауса, правителя Гилана. Последний, дав свое согласие, поставил условие – чтобы халиф не возражал. В Багдад были отправлены гонцы, которые быстро вернулись с одобрением Насир-ладин-Иллаха, и принцесса Гиланская была отправлена в Аламут.

    Упоминание Гилана и Кей-Кауса дает возможность, которую нельзя упустить, внести разнообразие в повествование, совершив экскурс в другие регионы Персии и ее романтическую литературу, который позволит бросить луч поэтического света на завершающую часть истории темных и тайных деяний исмаилитов.

    Горный район Демавенд, на южном склоне которого расположен Рудбар – территория исмаилитов, составляет северную часть иракской провинции Аджими, или персидского Ирака. Далее до Каспийского моря простираются плодородные территории, частично холмистые, частично – равнинные. Эта страна делилась на пять округов, которые в те времена были обособленными и независимыми друг от друга. У самого подножия гор находились Таберистан и Дилем, первый – на востоке, второй – на западе. Дилем известен тем, что был родиной династии Буяха, которая, поднявшись из неприметного положения с титулом амира-аль-омра (суверен), приобрела при халифе почти царскую власть над Персией, удерживая ее в течение полутора веков[60]. К северу от Дилема располагался Гилан, а к северу от Таберистана – Мазендеран, древняя Гиркания. Между этими четырьмя провинциями находились Руян и Ростемдар, примечательный тем, что в течение 800 лет управлялся одной династией правителей, в то время как в соседних государствах династия за династией возникали и рушились. В этих областях названия королевских родов напоминают о древней истории Ирана (Персии), как реальной, так и вымышленной, о чем повествует поэма Фирдоуси, персидского Гомера. Династия Каупара, которая правила в Руяне и Ростемдаре, утверждала, что берет свое начало от известного кузнеца Гаваха, который поднял свой фартук как знамя революции против ассирийского тирана Зохака. Род Бавенда, который правил почти семь веков, правда с двумя перерывами, в Мазендеране и Таберистане, происходил от старшего брата Нуширвана Справедливого, наиболее прославленного монарха династии Сассанов.

    Этот регион – родина персидской литературной классики. Когда, как о том повествуют их романтические легенды, Джимшид, третий иранский монарх после Каямарса, царствовал довольно долго и счастливо, его обуяла гордыня от своего процветания, и Бог лишил его своего расположения. В его владения вторгся Зохак, правитель Таузиса (ассирийцев, или арабов), и подданные отступились от него. И после продолжительных скитаний по разным укромным местам он попал в руки победителя, который пилой разрезал его на куски. От потомков Джимшида был рожден ребенок Феридун, которого, как только он появился на свет (в деревне Вереги в Таберистане), его мать Фаранук отдала на воспитание пастуху, и он вскармливался молоком буйволицы по кличке Пурмайех. Зохаку между тем привиделся сон, в котором ему явились два воина, приведшие с собой третьего, вооруженного дубиной, набалдашник которой был в виде головы коровы. Воин ударил его по голове этой дубиной, схватил и приковал цепью в горной пещере. Зохак с криком проснулся и велел позвать к себе всех священников, астрологов и мудрецов, чтобы они истолковали этот сон. Те боялись вымолвить хоть слово, но потом рассказали о рождении и вскармливании Феридуна, которому было предначертано низвергнуть его. От этой новости Зохак оцепенел. Придя в себя, он послал гонцов во все концы страны, чтобы те нашли и убили рокового ребенка. Однако Фаранук была начеку, и она отвезла сына к знаменитой горе Эльбурз, где оставила его на попечение благочестивому отшельнику. После долгих поисков Зохак нашел то место, где первоначально был спрятан Феридун своей матерью, и в гневе он убил прекрасную и ни в чем не повинную буйволицу Пурмайех.

    Зохак изображается самым отвратительным тираном. Действуя по наущению дьявола, он убил собственного отца, чтобы взойти на трон. После этого его советник из преисподней принял облик юноши и стал его поваром. Он готовил ему самые разнообразные необычайные и изысканные блюда, после которых обычная человеческая пища была грубой и безвкусной. В качестве вознаграждения он просил лишь об одном – разрешении поцеловать плечо короля. Зохак с готовностью согласился с этим на вид умеренным требованием. Однако из тех мест, которых коснулись губы дьявола, выросли две черных змеи. Напрасно были перепробованы все возможные способы избавиться от них, тщетно их пытались отрезать, как растения, они вырастали вновь. Лекари были в замешательстве. Наконец, сам дьявол пришел под видом лекаря и сказал, что единственное средство удерживать их в спокойствии – это кормить их человеческим мозгом. Утверждается, что целью дьявола было избавиться таким образом от всего человеческого рода.

    Казалось, что замысел дьявола будет осуществлен. Каждый день убивалось по два человека и змей кормили их мозгом. Со временем двое из поваров тирана обнаружили, что мозг человека, смешанный с мозгом барана, столь же хорошо удовлетворяет монстров. И из тех двух человек, которых ежедневно отправляли к ним на заклание, они тайно одного отпускали. Те, кто таким образом спасся, стали прародителями курдов, поселившихся в горах к западу от Персии. Среди же обреченных стать пищей для змеев был сын кузнеца Гаваха. Пораженный до глубины души отец отважно предстал перед тираном и стал возражать против несправедливости такого деяния. Зохак спокойно выслушал его и отпустил сына. Он также выдал ему грамоту, адресованную ко всем провинциям империи, превозносящую добродетели тирана и призывающую всех поддержать его в борьбе с юным претендентом на трон. Однако Гавах, вместо того чтобы выполнить предписание, разорвал послание тирана и, подняв свой кожаный фартук на копье подобно знамени, призвал всех жителей Ирана подняться с оружием в руках на защиту Феридуна, законного наследника трона Джимшида.

    Тем временем Феридун, достигший шестнадцатилетия, спустился с Эльбурза и, придя к своей матери, стал умолять ее рассказать, от кого он был рожден. Фаранук все ему рассказала, после чего юный герой в душевном порыве поклялся сразиться с тираном и отомстить ему за гибель отца. Но его мать, учитывая огромную силу Зохака, молила отказаться от этой цели, заклиная оставить все подобные мысли и спокойно радоваться всему хорошему, что есть в жизни. Но тут появилась многочисленная армия во главе с Гавахом, ищущая законного наследника трона. Феридун радостно вышел им навстречу. Украсив кожаный флаг золотом и драгоценными камнями и нарисовав на нем луну, дал ему название Дирефш-и-Гавани (Фартук Гаваха) и избрал его в качестве флага Иранской империи. Каждый последующий король, как гласит легенда, добавлял на него по драгоценному камню, и Дирефш-и-Гавани сверкал на поле битвы, как солнце. Затем Феридун позвал кузнецов и на песке нарисовал для них дубину с головой буйвола на конце, а когда те сделали ее, назвал палицу Гоупейгор (Коровья морда) в память о своей кормилице. Покинув свою мать, он выступил против тирана. Ангел спустился с небес, чтобы помочь правому делу, и войска Зохака бросают своего властителя, он попадает в руки Феридуна, который, по наставлению ангела, заключает его в пещеру горы Демавенд. Феридун, вступив на трон своих предков, правил столь милосердно, решительно и справедливо, что его имя в Персии до сих пор символизирует идеал совершенного монарха[61].

    Мазендеран не менее прославлен в персидской литературе, чем регион у подножия Демавенда. Он был ареной опасностей, с которыми столкнулся легкомысленный Кей-Каус (как предполагается, Киаксар в греческой литературе), и сказочных приключений под названием «Семь подвигов витязя Ростема», этого персидского Геркулеса, который пришел ему на помощь. Когда Кей-Каус взошел на трон Ирана, он упивался своим богатством и властью. Дэв (демон), стремящийся заманить его в ловушку и уничтожить, принял образ странствующего менестреля и, явившись к нему ко двору, стал умолять разрешить ему спеть перед падишахом (императором). Ему позволили, он запел, восхваляя Мазендеран: «Мазендеран стоит того, чтобы шах задумался о нем; розы вечно цветут в его садах; его холмы украшены тюльпанами и жасмином, воздух нежен, земля ярка в своих красках, ни холод, ни жара не угнетают прекрасную страну, весна навеки пребывает там, соловьи поют не переставая в садах, и олени счастливо гуляют по лесам. Почва никогда не устает приносить плоды, воздух всегда наполнен благоуханием, розовой воде подобны потоки, тюльпаны беспрерывно цветут на лугах, реки чисты, а их берега улыбаются, там всегда ты сможешь видеть охотящегося сокола. Все области там процветают изобилием пищи, безмерны накопленные там сокровища, цветы склоняются в почтенье перед троном, а вокруг него стоят люди в богатом золотом облачении. Кто не жил там, тот не знал удовольствий, поскольку неведомы тому времена радости и богатства».

    Рис. 2. Иллюстрация к поэме Фирдоуси «Шахнаме»


    Рис. 3. Иллюстрация к поэме Фирдоуси «Шахнаме»


    Кей-Каус был легко обманут искусителем и, желая завладеть столь богатой страной, повел туда огромную армию. Шаху Мазендерана помог сильный демон и колдун по имени див Сеффид (Белый див), напустивший своим волшебством на иранского шаха и его войско непроглядную тьму, в которой они все были бы уничтожены, если бы вовремя не прибыл Ростем, который, преодолев все выстроенные на его пути магические препятствия, убил дива Сеффида и освободил своего правителя.

    Кей-Каус, как дальше рассказывает поэт, разработал безумный проект вознесения на небо, который он попытался осуществить следующим образом. Был построен помост, на котором разместили трон для монарха, по его углам поставили четыре дротика с кусками козьего мяса на них и привязали четырех голодных орлов внизу. Птицы, стараясь добраться до мяса, подняли помост в воздух, однако, когда их силы иссякли, вся конструкция с королем-аэронавтом рухнула в пустыню, где он был найден Ростемом и другими воинами.

    Судьба книги «Шахнаме» (Книга царей), в которой содержатся эти легенды, является одной из самых любопытных в литературе. Фанатичные арабы, которые захватили Персию, бешено ненавидели всякую литературу без разбору, равно как и религию этой страны. А когда во времена аль-Мансура и его преемников Харуна ар-Рашида и аль-Мамуна арабы сами начали уделять внимание литературе и науке, то стали развивать греческие науки и поэзию на своем родном языке. Персидская же литература в это время чахла в забытье, и традиционный, героический и мифологический эпос этой нации стирался из памяти. Но правитель одной из областей, ревностно относившийся, как выяснилось, к достоянию персидской нации, собрал его в коллекцию, объединив все в единое прозаическое повествование. Получившуюся книгу назвали «Бостан-наме» (Книга-сад). Она пользовалась огромной славой в Северной Персии, где, вдали от дворцов халифов, персидские обычаи, язык и национальный характер сохранились гораздо лучше. А когда турецкая династия Самени основала империю в этой части Персии, султан Мансур I из этого рода приказал поэту Дакики переложить «Бостан-наме» в стихи на персидском языке. Поэт принялся за работу, но успел написать не более тысячи строф, как погиб от рук убийцы. Не нашлось никого, кто был бы в состоянии продолжить его работу, и она приостановилась более чем на 20 лет, пока прославленный Махмуд Гизни, покоритель Индии, ознакомившись с «Бостан-наме», не передал его трем наиболее известным поэтам своего времени по одной из его частей для переложения в стихи. Пальма первенства была присуждена Ансери, который в поэтической форме передал легенду о Сохрабе, убитом своим отцом Ростемом, – одну из наиболее трогательных и волнующих историй, написанных на каком-либо языке. Султан присудил ему звание Царя поэтов и повелел положить на стихи всю книгу. Однако Ансери, не уверенный в своих силах, уклонился от этой работы, и некоторое время спустя познакомился в Хорасане с сыном Шериф-шаха, поэтом из Тузы Исааком по прозвищу Фирдоуси (Райский[62]). Ансери представил того султану, который с удовольствием поручил работу Фирдоуси. Поэт с энтузиазмом принялся за работу во славу своей страны, и в течение 30, а по некоторым оценкам – всего лишь 8, лет он почти закончил поэму, не дописав около 2 тысяч строк, которые были добавлены другим автором уже после смерти Фирдоуси.

    «Шахнаме» не имеет себе равных и является лучшей поэмой мусульманского Востока. Она состоит из 60 тысяч рифмованных двустиший и охватывает историю Персии от древних времен до момента ее завоевания арабами. Повествование ведется воодушевленно и живо, больше напоминая западную лирическую, нежели обычную героическую поэзию.

    Фирдоуси писал свою поэму в начале XI века по книге, которая существовала задолго до него, он упоминает ее как «старая книга». Поэтому не требуется доказательств, что он не придумал легенды, представленные в «Шахнаме», они выглядят именно как древние, передававшиеся из поколения в поколение персидским народом. Эти легенды были широко распространены в Персии почти за шесть веков до него. Именно для того, чтобы обозначить этот любопытный факт, и была главным образом приведена выше легенда о Зохаке и Феридуне.

    Армянский историк Моисей Хоренский, который описывал 440 год, следующим образом относился к человеку, которому была посвящена его работа: «Как поверхностные и пустые небылицы о Бюраспе Астиаге могли добиться хоть какой-то твоей благосклонности или же почему ты навязываешься нам утомительным толкованием абсурдных, безвкусных, бессмысленных сказаний персов о нем? А именно о его первой вредоносной выгоде, полученной от служащих ему демонических сил, и как не могли обмануть они того, кто сам был обманом и ложью? Затем о поцелуе в плечо, откуда появились змеи, и как после этого приумноженное зло уничтожало человечество, насыщая чрево, до тех пор пока в конце концов некий Родон не заковал его в медные цепи и не заточил в горе под названием Демавенд, о том, как Бюрасп был волочен по холму Родоном, как тот заснул по дороге, но проснулся и дотащил пленника до пещеры в горе и напротив поместил рисунок, так чтобы, страшась его и удерживаемый цепями, он никогда больше не сбежал и не уничтожил мир».

    Здесь, несомненно, целиком пересказывается история о Зохаке и Феридуне, ходившая в Персии в V веке, и все, кто задумывался об особенностях древних преданий, должен был сознавать, что они существовали там многими веками ранее. Даже имена почти такие же. Если убрать первый слог из имени Феридун, оно становится почти Родон, а Бюраспи Аждахаки (имя в армянском тексте) означает дракона Бюраспа: Зохак, очевидно, очень схоже с последним словом. Это сказание вряд ли могло быть придумано во времена династии Сасанидов, которые к тому времени были на троне еще не более двух веков, и еще менее вероятно это в период властвования парфянских Аршакидов, которым претило все персидское. Поэтому необходимо перенестись еще в более ранние времена Кейанидов, или Ахеменидов у греков. И вполне вероятно, что сказание о Зохаке и Феридуне было известно войску, которое Ксеркс вел на покорение Греции.

    Тем, кто сведущ в восточной истории, хорошо известно, что, когда основатель династии Сасанидов взошел на персидский трон в 226 году, он приказал восстановить все, насколько это возможно, до того состояния, которое существовало во времена Кейанидов, от которых он, по собственным утверждениям, якобы происходил. Его преемники последовали по его стопам. Однако поскольку Персия на протяжении пяти с половиной веков находилась под властью греков и парфян, вполне возможно, что достоверных сведений о положении дел в древности не осталось. Выход был найден в обращении к передававшимся из уст в уста легендам этой страны, а поскольку сказание о Зохаке и Феридуне, как было показано выше, было одним из наиболее примечательных из них, оно тут же было принято как подлинная часть национальной истории, и было создано знамя, олицетворяющее Фартук Гаваха, которое, согласно описанию поэта, украшалось новым драгоценным камнем с приходом каждого очередного монарха династии Сасанидов. Эта гипотеза очень легко объясняет то обстоятельство, что это знамя осталось совершенно не замеченным греческими летописцами, в то время как неоспоримым фактом является его захват арабами в битве при Кадисе, положивший конец могуществу Персии, – ситуация, которая поставила в тупик сэра Джона Малколма.

    И наконец, можно упомянуть, что историки и некоторые другие обоснованно полагают, что тьма, обрушившаяся по магии Белого дива на Кей-Кауса с его армией в Мазендеране, совпадает с солнечным затмением, предсказанным Фалесом и которое, по Геродоту, заставило расступиться армии медийцев и лидийцев, готовившихся сразиться друг с другом. Однако, как представляется, не следует придавать большое значение подобным совпадениям. Сказаниям не свойственно сохранять в памяти подобного рода факты, а вымысел их вполне возможен. Единственными сведениями, присутствующими в ранних частях «Шахнаме» и согласующимися с греческой историей, являются те, что повествуют о юности Кей-Хусру и которые очень похожи на то, что Геродот писал о Кире Великом.

    Глава 10 (продолжение)

    Смерть Джеллал-эд-Дина. – Характеристика Ала-эд-Дина, его преемника. – Шейх Джемал-эд-Дин. – Астроном Насир-эд-Дин. – Визирь Шериф аль-Мульк. – Смерть Ала-эд-Дина. – Приход к власти Рукн-эд-Дина, последнего шейха аль-Джебала

    Правление Джеллал-эд-Дина, которое, к несчастью для общества, длилось всего лишь двенадцать лет, не было запятнано кровью. И нет оснований ставить под сомнение выводы историков-востоковедов, полагающих, что его вера в ислам была искренней и непорочной. Возможно, его добродетель и стала причиной смерти, поскольку его жизнь, как поговаривали, была прервана ядом, подсыпанным его собственной родней. Его сын Ала-эд-Дин[63] (Величие Религии), пришедший ему на смену, был всего восьми лет от роду, однако, в соответствии с учением исмаилитов, он, как зримый представитель имама, в определенной степени был лишен обычных несовершенств людей, и его команды расценивались как исходящие от того, чьи полномочия он представлял. Юному Ала-эд-Дину подчинялись так же безоговорочно, как любому из его предшественников. По его приказу кровь пролили все родственники, кто был заподозрен в причастности к убийству отца.

    Ала-эд-Дин оказался слабым, неумелым правителем. Его интересы распространялись на кормление и присмотр за овцами, все свои дни он проводил в загонах среди пастухов, в то время как дела общества были пущены на самотек. Все введенные его отцом ограничения были отменены, и каждому было позволено делать то, что он сам считал правильным. Слабые умственные способности данного правителя приписываются тому обстоятельству, что на пятом году правления у него само по себе открылось обильное кровотечение, и его целитель не знал причин. Результатом этого стала крайняя степень немощности и меланхоличность, которая более его никогда не покидала. С этого времени никто не отваживался дать ему совет ни относительно его здоровья, ни по состоянию дел в обществе, не рискуя при этом быть «вознагражденным» пыткой или немедленной смертью. Потому от него все скрывалось, и у главы общества не было ни друга, ни советника.

    И все же Ала-эд-Дин не был лишен достойных качеств. Он уважал и ценил знания и ученых людей. Так, по любому возможному случаю он проявлял почтение к шейху Джемал-эд-Дину Гили, жившему в Касвине, и высылал ему ежегодно в дар 500 динаров на покрытие его бытовых расходов. Когда жители Касвина обвинили ученого шейха в том, что тот живет на щедроты неверных, он ответил: «Имамы объявили, что казнить исмаилитов и конфисковать их имущество законно. Не является ли еще более законным воспользоваться их собственностью и деньгами человеку, если они отдают их добровольно?» Ала-эд-Дин, который, вероятно, узнал об обвинениях против его друга, довел до сведения жителей Касвина, что исключительно ради шейха он не трогает их, в противном случае он бы насыпал землю Касвина в мешки, надел бы их на шеи жителей города и привел бы всех в Аламут. Имеется и следующий пример уважительного отношения к шейху. Гонец с письмом от шейха был настолько опрометчив, что передал его, когда горный властитель был пьян. Ала-эд-Дин приказал дать тому сто ударов по пяткам, выкрикнув при этом: «О безмозглый дурак, подать мне письмо от шейха, когда я был пьян! Тебе следовало дождаться, когда я выйду из купальни и приду в чувство».

    Прославленный астроном Насир-эд-Дин (Победа Религии) также заслужил расположение Ала-эд-Дина, который стремился к общению с ним. Однако философ, проживавший в Бокаре, не проявил ни малейшего желания принять его. Ала-эд-Дин поэтому приказал дай-аль-кебиру в Кухистане доставить несговорчивого мудреца в Аламут. Когда Насир-эд-Дин однажды прогуливался в садах в пригороде Бокары, его внезапно окружили какие-то люди, которые, указав на лошадь, заставили его сесть на нее, сказав, что тому нечего бояться, если он будет вести себя спокойно. Астроном напрасно спорил и протестовал, он был уже далеко по дороге на Кухистан, который был в 600 милях от Бокары, прежде чем его друзья узнали о случившемся. Правитель Кухистана извинялся как мог за то, что был вынужден сделать. Философ был отправлен в Аламут, чтобы предстать перед Ала-эд-Дином, и именно в период его пребывания там им была написана прекрасная книга под названием «Наставления Насира» (Аклаак-Насири)[64].

    При правлении Ала-эд-Дина произошло следующее событие, которое очень хорошо демонстрирует образ действия ассасинов. Султан Джеллал-эд-Дин, последний властитель Хауризма, хорошо известный своим героическим сопротивлением Чингисхану, поставил эмира Аркана губернатором в Нишабур, который тесно граничил с исмаилитской территорией Кухистаном. В отсутствие Аркана, который потребовался султану, оставленный им вместо себя заместитель совершил несколько разрушительных набегов на Кухистан, разорив области Тим и Кайн. Исмаилиты потребовали возместить ущерб, однако единственным ответом на их жалобы и угрозы со стороны заместителя губернатора стал лишь один из обычных для Востока символичных жестов: навстречу эмиссару он вышел в поясе, за которым была заткнута охапка кинжалов, которые он бросил к ногам исмаилита либо в знак того, что не опасается кинжалов их общества, либо давая понять, что сам может играть с ними по тем же правилам. Однако исмаилиты не относились к числу тех, кого можно было безнаказанно провоцировать, и вскоре после этого трое фидави отправились в Кунжу, где Аркан находился в свите султана. Они подстерегли эмира, когда он вышел за стены города, напали и убили его. Затем поспешили к дому визиря Шерифа аль-Мулька (Благородство Религии) и проникли в его спальню. К счастью, в это время он был на приеме у султана, и убийцы его не застали, а только тяжело ранили одного из его слуг. Затем они отправились на улицы города и, торжественно шествуя, во всеуслышание стали заявлять, что они ассасины. Тем не менее они не смогли скрыться, не поплатившись за свое безрассудство, – столпившиеся жители забили их камнями насмерть.

    Посланник исмаилитов по имени Бедр-эд-Дин (Полнолуние Религии) Ахмед между тем держал путь ко двору султана. Он сразу же остановился, как только узнал о том, что произошло, и послал гонца к визирю узнать, следует ли ему продолжить свой путь или вернуться обратно. Шериф аль-Мульк, боявшийся обидеть ассасинов, попросил его продолжить путь и, когда тот прибыл, продемонстрировал ему все свое уважение. Целью миссии Бедр-эд-Дина было получение компенсации за грабежи, совершенные на территории исмаилитов, и передача крепости Дамаган. Визирь пообещал удовлетворить первое требование, ни секунды не колеблясь, и относительно второго требования у него возникло не больше затруднений. Был составлен документ, передающий исмаилитам крепость, которую они жаждали получить на условии выплаты ими ежегодно в королевскую казну суммы в 30 тысяч золотых монет.

    Когда дела были улажены, султан отправился в Азербайджан, а посол исмаилитов остался гостем визиря. В один из дней после пышного пира, когда вино, которое они пили в нарушение запрета, ударило им в голову, посол рассказал визирю на условиях конфиденциальности, что среди пажей, слуг, стражников и другой прислуги было несколько исмаилитов, которые были непосредственно вокруг султана. Визирь, приведенный в смятение и одновременно любопытствующий узнать, кто из обслуги представляет опасность, стал умолять посла указать на них и в качестве гарантии, что ничего дурного с ними не произойдет, подарил свой платок. Немедленно по сигналу посланника пять человек из числа обслуживавших палату слуг выступили вперед, признав себя ассасинами. «В такой день и в такой час, – сказал один из них визирю, – я мог бы убить тебя никем не замеченный и безнаказанный. И если я этого не сделал, то лишь потому, что у меня не было приказа от моих повелителей». Визирь, боязливый от природы и еще больше запуганный действием вина, разделся до рубахи и взмолился к их душам, чтоб они сохранили ему жизнь, заявив, что он столь же верный раб шейха Ала-эд-Дина, как и султана Джеллал-эд-Дина.

    Как только султан узнал о бесхребетности и трусости своего визиря, он выслал гонца с самыми резкими укорами и приказом без промедления сжечь заживо пятерых исмаилитов. Визирь, хоть и не желал, но был вынужден подчиниться и в нарушение своего обещания отправил пятерых слуг на костер, в котором те сгорели, возликовав, что оказались достойными мучений в услужение великого шейха аль-Джебала. К смерти был приговорен и визирь, допустивший на службу исмаилитов. После этого султан уехал в Ирак, оставив визиря в Азербайджане. Пока он был там, к нему прибыл посланник из Аламута, который, получив аудиенцию, молвил следующее: «Ты отправил пятерых исмаилитов на костер. Во искупление их жизни заплати 10 тысяч золотом за каждого из этих несчастных». Визирь осыпал почестями гонца и приказал своему секретарю подготовить обычную форму документа, которым он обязывался платить исмаилитам ежегодно 10 тысяч золотых, помимо того, что он за них будет вносить в казну султана 30 тысяч. Шериф аль-Мульк после этого был заверен, что он может больше ничего не опасаться.

    Вышеприведенная весьма примечательная история основывается на надежном источнике, поскольку рассказана Абу-эль-Фита Низави, секретарем визиря в жизнеописании султана Джеллал-эд-Дина.

    Астроном Насир-эд-Дин был не единственным пленником Аламута. Ала-эд-Дин послал как-то просьбу к атабеку Мозаффару-эд-Дину в Фаристан, чтобы тот отправил ему талантливого лекаря. Просьбы из Аламута нелегко было игнорировать, и атабек направил имама Беха-эд-Дина, одного из наиболее известных врачевателей своего времени, в горы Джебала. Знания имама оказали огромную помощь властителю, но, когда лекарь попросил разрешения вернуться к своей семье, выяснилось, что все отпущенные ему дни суждено провести в Аламуте, если только он не переживет своего пациента.

    Освобождение имама тем не менее произошло быстрее, чем он ожидал. Ала-эд-Дин, у которого было несколько детей, назначил старшего из них, Рукн-эд-Дина (Поддержка Религии), своим наследником, когда тот был еще ребенком. По мере того как Рукн-эд-Дин взрослел, ему начали выказывать такое же уважение, как и отцу, и расценивать его команды столь же обязательными к выполнению. Ала-эд-Дин был обижен и заявил, что передаст право наследования другому ребенку, однако, поскольку это напрямую нарушало один из принципов исмаилитов, а именно что первое наречение наследником всегда единственно верное, на это никто не обратил внимания. Рукн-эд-Дин, опасаясь за свою жизнь, которой теперь угрожал отец, удалился в надежную крепость, где мог бы ждать времени, когда его позовут на смену. Между тем тирания и капризность Ала-эд-Дина дали повод многим влиятельным лицам вокруг него опасаться и за свою жизнь, и они решили упредить его. В Аламуте был человек по имени Хасан, уроженец Мазендерана, который хоть и не был исмаилитом, имел мерзкую и распутную натуру. Он был объектом ухаживаний со стороны Ала-эд-Дина и соответственно имел свободный и постоянный доступ к нему. На нем был остановлен выбор как на агенте, и завербовать его оказалось несложным. Ала-эд-Дин, чья любовь к кормлению и ухаживанию за овцами никогда не уменьшалась, построил для себя деревянный дом рядом с загоном для овец, в котором он собирался жить после ухода от дел и где он потворствовал своей тяге ко всевозможным излишествам. Хасан из Мазендерана улучил момент, когда Ала-эд-Дин лежал пьяным в этом доме, и выстрелил ему в шею стрелой. Рукн-эд-Дин, который, по слухам, был соучастником заговора, приняв на себя роль кровного мстителя, казнил убийцу и всю его семью, а тела их предал огню. Однако подобный акт показной справедливости не освободил Рукн-эд-Дина от подозрений, и жесткие обвинения в отцеубийстве посыпались на него со стороны матери.

    Потеря исмаилитами своего влияния уже началась. Рукн-эд-Дин едва взошел на престол, как узнал, что приближается враг, любое сопротивление которому бесполезно.

    Глава 11

    Монголы. – Против исмаилитов выслан Хулагу. – Рукн-эд-Дин подчиняется. – Захват Аламута. – Уничтожение библиотеки. – Судьба Рукн-эд-Дина. – Расправа над исмаилитами. – Святой Луис и ассасины. – Миссионерская деятельность по обращению жителей Кухистана. – Заключение

    Полвека прошло с того момента, когда глас монгольского пророка на берегах Зелинга сообщил племенам этой нации о своем видении, в котором Великий Бог, восседая на своем троне, объявил, что один из их вождей Тимуджин должен стать Чингисханом (Великий хан), и подчинившиеся племена, возглавляемые Тимуджином, начали свой успешный завоевательный поход, растянувшийся от края Азии до границ Египта и Германии. Теперь верховная власть над монголами была в руках Мангу, внука Чингисхана и правителя, который стал известен европейцам преимущественно благодаря долгому пребыванию при его дворе известного венецианца Марко Поло. Монголы еще не вторглись в Персию, хотя при самом Чингисхане они уже низвергли и лишили владений могущественного султана Хауризма. Тем не менее было очевидно, что этой стране не избежать судьбы столь многих обширных и мощных государств и очень скоро будет найден повод, чтобы ее заполонили орды монголов.

    Рассказывается, хотя это и не выглядит правдоподобно, что к Невиану, монгольскому военачальнику, контролировавшему северные границы Персии, приехали посланники от халифа Багдада, попросившие сопроводить их ко двору Мангу. Целью их миссии было намерение убедить Великого хана выслать его непобедимые войска, чтобы избавиться от этого отребья – банд исмаилитов. Мольба посланников была поддержана Верховным судьей Касвина, который в это же самое время находился при дворе Мангу, где он появился одетым в кольчугу, чтобы защититься, как он объяснил, от кинжалов ассасинов. Хан приказал собрать армию. Его брат Хулагу был поставлен во главе ее, и, когда он был готов выдвинуться вперед, Мангу обратился к нему со следующей речью: «С тяжелой кавалерией и мощным войском я посылаю тебя из Турана в Иран, страну могущественных царей. Тебе надлежит теперь строго соблюдать и в большом, и в малом законы и установления Чингисхана и покорить страны от Оксуса до Нила. Приближай к себе благодарностью и наградами покорных и смиренных, беспощадно обращай в пыль забвения и невзгод всех непокорных и сопротивляющихся вместе с женами и детьми. Когда ты покончишь так с ассасинами, начни завоевание Ирака. Если халиф Багдада выйдет навстречу с готовностью служить тебе, ты не должен причинять ему вреда, если откажется, пусть разделит участь остальных».

    Армия Хулагу была усилена тысячью китайских огнеметателей для управления осадными орудиями и забрасывания горючей нефти, известной в Европе под названием «греческого огня». Она выступила в месяц Рамадан 651 года от хиджры (1253 н. э.). Поход Хулагу был настолько неспешным, что два года спустя он еще не пересек Оксус. На противоположном берегу этой реки он предался развлечению охотой на львов, однако наступили такие сильные холода, что большая часть лошадей погибла, и ему пришлось ждать следующей весны, прежде чем продолжить поход. Все властители стран, которым угрожала опасность, высылали в монгольский лагерь эмиссаров, чтобы заявить о своей покорности и повиновении. Ставка Хулагу теперь располагалась в Хорасане, откуда он направил послов к Рукн-эд-Дину, правителю исмаилитов, требуя подчинения. По совету астронома Насир-эд-Дина, который был его советником и министром, Рукн-эд-Дин послал письмо к Байссуру Нубину, одному из военачальников Хулагу, наступавшему на Хамадан, с заявлением о покорности и намерении жить в мире со всеми. Монгольский генерал рекомендовал Рукн-эд-Дину, поскольку сам Хулагу уже приближался, дождаться и обратиться к тому лично. После некоторой задержки верховный исмаилит согласился направить своего брата Шахиншаха в сопровождении сына Байссура в расположение войск монгольского владыки. Между тем Байссур, по приказу Хулагу, вторгся на территорию исмаилитов и подошел к Аламуту. Войска ассасинов заняли высокий холм вблизи этого места. Монголы атаковали их, но отбрасывались прочь при каждой попытке штурма. Вынужденные прекратить атаки, они занялись сожжением жилищ и разграблением близлежащих селений.

    Когда Шахиншах добрался до лагеря Хулагу и уведомил о готовности его брата покориться, горному властителю были направлены следующие приказы: «Поскольку Рукн-эд-Дин направил к нам своего брата, мы прощаем ему преступления его отца и его последователей. Он же сам, учитывая, что за время своего краткого правления не был виновен ни в каких преступлениях, должен разрушить свои замки и явиться к нам». Одновременно были направлены приказы Байссуру о прекращении разграбления Рудбара. Рукн-эд-Дин начал сносить часть из укреплений Аламута и вместе с этим попросил отложить на год свое появление перед Хулагу. Однако приказы монголов были обязательными для исполнения. От него потребовали прибыть немедленно и передать защиту своих территорий монгольскому представителю, исполняющему приказы Хулагу. Рукн-эд-Дин сомневался. Он вновь послал отговорки и попросил больше времени. Также в доказательство своей покорности он приказал правителям Кухистана и Кирдкоха отправиться в лагерь к монголам. Знамена Хулагу теперь развивались у подножия Демавенда вблизи исмаилитской территории, и снова пришли приказы в Маймундиз, где укрылся Рукн-эд-Дин со своей семьей: «Правитель мира теперь прибыл к Демавенду, и медлить больше нельзя. Если Рукн-эд-Дин желает несколько дней подождать, он на это время может направить своего сына». Испуганный властитель заявил о готовности послать своего сына, но, поддавшись уговорам своих женщин и советников, вместо своего собственного отправил сына раба того же возраста, попросив, чтобы его брат мог вернуться. Хулагу вскоре узнал о подлоге, но посчитал недостойным отвечать на это иначе, как отослав обратно ребенка, сказав, что тот слишком юн, и запросив его старшего брата, если таковой имеется, взамен Шахиншаха. Одновременно он отпустил Шахиншаха со словами: «Скажи своему брату разрушить Маймундиз и прийти ко мне. Если его не будет, Всевышний знает, что последует».

    Монгольские войска теперь занимали все холмы и долины, а Хулагу лично появился перед Маймундизом. Ассасины сражались храбро, но Рукн-эд-Дину не хватило духу стоять до конца. Он послал к монгольскому властителю своего другого брата, сына, визиря Насир-эд-Дина и высокопоставленных представителей общества с богатыми подарками. Насир-эд-Дину надлежало превознести силу исмаилитских укреплений, чтобы получить благоприятные условия для своего хозяина, но вместо этого он сказал Хулагу не обращать на них внимания, заверив, что звезды сошлись в предсказании падения исмаилитов и солнце их могущества быстро катится к закату. Была достигнута договоренность о сдаче крепости на условии предоставления права выхода. Рукн-эд-Дин, его министры и друзья вошли в лагерь монголов в первый день месяца зу-эль-кадех. Его богатства были разделены между монгольскими войсками. Хулагу проявил сострадание, говорил с ним мягко и принимал как гостя. Насир-эд-Дин стал визирем у завоевателя, который впоследствии построил для него обсерваторию в Мераге.

    Монгольские военачальники были направлены во все крепости исмаилитов в Кухистане, Рудбаре и даже в Сирии с приказами от Рукн-эд-Дина к комендантам сдаться или разрушить их. Таких сильных крепостей было более сотни, и в одном лишь Рудбаре было разрушено более сорока. Три из наиболее укрепленных замков в этой провинции, а именно Аламут, Ламсир и Кирдкох, не спешили подчиниться, их управители на требования монголов отвечали, что будут ждать, пока Хулагу появится лично. Через несколько дней монгольский завоеватель со своими пленниками был у Аламута. Рукн-эд-Дин был приведен к стенам и приказал коменданту сдаться. На его приказ внимания не обратили, и Хулагу, не теряя времени, переместил свой лагерь к Ламсиру, оставив часть войск на осаду Аламута. Жители Ламсира незамедлительно вышли, присягнув на верность, а несколько дней спустя прибыли посланцы из Аламута, уговаривая Рукн-эд-Дина заступиться за них перед братом Мангу. Завоеватель проявил сдержанность, он позволил им свободно покинуть город, дав три дня на то, чтобы вывезти свои семьи и пожитки. На третий день монгольские войска получили разрешение на вход и разграбление крепости. Они устремились, жаждая добычи, в доселе неприступное, теперь покинутое орлиное гнездо и вычистив его от всего, что только там осталось. Обшаривая подземные тайники в поисках сокровищ, им часто, к своему изумлению, приходилось проваливаться в мед или плавать в вине, поскольку там находились большие резервуары с вином, медом и зерном, вырубленные в плотной скале, обладавшей такими свойствами, что хотя, как утверждается, они были заполнены еще во времена Хасана Сабаха, зерно осталось неиспорченным, а вино не скисло. Это необычное явление было расценено исмаилитами как чудо, сотворенное основателем их общества.

    Когда Аламут попал в руки к монголам, Ата-Мелек (Отец короля) Джовани, прославленный визирь и историк, стал умолять Хулагу разрешить осмотреть хорошо известную библиотеку этого замка, которая была создана Хасаном Сабахом и расширена его преемниками, чтобы отобрать из нее те труды, которые будут достойны оказаться в руках хана. Разрешение было с готовностью дано, и он начал изучение книг. Но Ата-Мелек был или слишком убежденным правоверным мусульманином, или слишком ленивым исследователем, чтобы наилучшем образом использовать представившуюся ему возможность. Все, что он сделал, – это, использовав простой метод, отобрал из коллекции Коран и несколько других книг, которые ему показались ценными, а остальное вместе со всем философскими атрибутами отправил в пламя костра, как нечестивое и еретическое. Так были уничтожены все архивы общества, а наш единственный источник информации относительно доктрины, законов и истории составляет то, что сам Ата-Мелек рассказал в своих воспоминаниях по результатам поисков в архивах и книгах аламутской библиотеки до свершения над ними аутодафе.

    Судьба последнего представителя династии, насколько бы невзрачным и незначительным ни был его образ, всегда интересна именно тем обстоятельством, что он был последним и, следовательно, воплощал в себе историю всех своих предшественников. Поэтому следует дорассказать историю о немощном Рукн-эд-Дине.

    Когда Хулагу, по завершении своей военной кампании в Рудбаре, вернулся в Хамадан, где оставил своих детей, он взял с собой Рукн-эд-Дина, с которым продолжал обращаться по-доброму. Здесь правитель ассасинов был очарован одной монголкой из очень низкого сословия. Он испросил у Хулагу разрешения жениться на ней, и по распоряжению правителя свадьбу отпраздновали крупными торжествами. Затем Рукн-эд-Дин взмолился послать его ко двору Мангу-хана. Хулагу, хотя и удивленный такой просьбой, также пошел навстречу и в качестве сопровождения отправил отряд монгольских воинов. Одновременно он наказал по дороге заставить гарнизон Кирдкоха, который продолжал оказывать сопротивление, сдаться и разрушить крепость. Рукн-эд-Дин, проезжая мимо Кирдкоха, сделал, как ему было велено, но в личной записке коменданту в то же самое время написал, чтобы тот держался, сколько это будет возможно. По прибытии в Кара-Курум, резиденцию хана, ему не предоставили аудиенции, но передали следующую записку: «Так говорит Мангу: Ежели ты демонстрируешь покорность нам, почему не была сдана крепость Кирдкох? Возвращайся и сровняй с землей все оставшиеся замки, тогда ты сможешь быть удостоенным чести видеть наш императорский лик». Рукн-эд-Дин был вынужден вернуться, и вскоре после пересечения реки Оксус его эскорт, вынудив его слезть с коня под предлогом отдыха, зарезал Рукн-эд-Дина своими мечами.

    Мангу-хан был решительно настроен на истребление всей расы исмаилитов, и приказы об этом уже достигли Хулагу, который только и ждал их исполнения до тех пор, пока не сдастся Кирдкох. Поскольку защитники этой крепости продолжали сопротивляться, он не рискнул ждать и дальше. Приказы о повальном истреблении были отданы, и 12 тысяч исмаилитов пали их жертвами. Процедура была короткой. Где бы ни был встречен член секты, ему без всякого суда приказывалось встать на колени, и его голова немедленно катилась с плеч. Хулагу послал одного из своих визирей в Касвин, где жила семья Рукн-эд-Дина, и все они были казнены, кроме двух (как утверждается, женщин), которых оставили, чтобы утолить жажду мести принцессы Булган Халун, чей отец Джагатай погиб от кинжалов ассасинов.

    Хулагу (который двинулся на Багдад, чтобы положить конец империи халифов) вверил осаду Кирдкоха заботам наместников Мазендерана и Руяна. Крепость оборонялась три года, и ее осада осталась отмеченной таким примечательным и забавным событием. Все произошло в начале весны, когда один поэт по имени Курби из Руяна пришел в лагерь. Он начал петь на диалекте Таберистана известную народную песню о весне, начинающуюся строчками:

    Когда солнце из Рыб возвращается в Овна,
    Знамена весны развеваются высоко на утреннем ветру[65].

    Эта песня пробудила в умах военачальников и солдат воспоминания о красотах весны, и непреодолимое стремление к наслаждению ими охватило всю армию. Не думая о последствиях, они прекратили осаду и начали радоваться времени цветов в благоухающих садах Мазендерана. Хулагу был чрезвычайно разгневан, услышав об их поступке, и выслал войска против них, но простил после принесения ими соответствующих извинений и уверений в покорности.

    Власти исмаилитов в Персии пришел конец. Халифат, уничтожение которого было их главной целью, был также в процессе крушения, а могущество монголов распространилось на весь Иран. Армия монголов не преуспела в захвате исмаилитских крепостей в Сирии, но по прошествии четырнадцати лет то, чего они не смогли добиться, завершил великий Байбарс, черкесский мамелюк, султан Египта, который упразднил все опорные пункты ассасинов в сирийских горах и уничтожил их власть в этом регионе.

    Последнее соприкосновение ассасинов с западными христианами, о котором можно прочитать, было с французским королем Людовиком IX (святым Луисом). Уильям из Нангиса пишет (хотя история и представляется сомнительной), что в 1250 году двое из арсацидов были отправлены во Францию убить этого правителя, которому к тому моменту исполнилось лишь 22 года (ошибка в возрасте, поскольку Людовик IX родился в 1214 году и правил с 1226 года. – Пер.). Старец Горы, однако, раскаялся и послал других людей предупредить французского монарха. Они прибыли вовремя, первые были раскрыты, за что король осыпал их всех подарками и отпустил с щедрыми дарами для их хозяина.

    Не обсуждая далее эту пустую легенду, можно с большей уверенностью положиться на сведения Жана де Жуанвиля о том, что в 1250 году святого Луиса, проживавшего в Акре после его пленения в Египте, ожидали посланцы от Старца Горы, целью которых было добиться при посредничестве короля возмещения дани, уплаченной тамплиерам и госпитальерам. Как бы избегая естественного ответа, который мог бы последовать, посол сказал, что его хозяин посчитал совершенно бесполезным жертвовать своими людьми, убивая руководителей этих орденов, поскольку на смену им незамедлительно будут назначены столь же достойные люди. Это было утром, и король пожелал, чтобы те к вечеру вернулись. Когда посланники снова появились, при Людовике находились магистры тамплиеров и госпитальеров, которые неоднократно повторенные предложения назвали самыми нелепыми из всех, какие они когда-либо слышали, и заверили посланников, что если бы не благочестивость их собственных душ и уважение к просьбе короля, то они побросали бы визитеров в море. Исмаилитам было велено уйти и в течение пятнадцати дней принести оправдательные документы королю. Те отбыли и, вернувшись к назначенному сроку, сообщили монарху, что их владыка в качестве высочайшего проявления своих дружеских чувств высылает ему свое собственное одеяние и золотое кольцо. Они также принесли шашки и шахматные доски, украшенные янтарем, слона и жирафа (орафле) из хрусталя. Король, чтобы не быть превзойденным в щедрости, направил в Массьят посольство с подарками, состоящими из багряниц, золотых чаш и серебряных ваз для главного исмаилита.

    Теоретические воззрения будут существовать и распространяться даже через много лет после того, как исповедовавшая их секта или общество потеряло всю светскую власть и почет. Через 70 лет после того, как был разрушен Аламут, в период правления Абу-Зейда, восьмого правителя после Хулагу, выяснилось, что почти все жители Кухистана были приверженцами исмаилитской веры. Монарх, являвшийся правоверным суннитом, посоветовался с правителем этой области, в результате чего было решено послать туда миссионеров из числа образованных и ревностных священнослужителей для обращения еретиков. Во главе этой группы был поставлен благочестивый и правоверный шейх Имад-эд-Дин из Бухары, другими ее членами стали два его сына и четыре других хорошо образованных улема (законовед), всего семь человек. Полные энтузиазма и рвущиеся реализовать свои добрые намерения, они отправились в путь. Прибыв в Каин, главный город области, со скорбью и негодованием выяснили, что там нет никого, кто бы исповедовал традиционный ислам. Мечети лежали в руинах, не было слышно ни утренних, ни вечерних призывов к молитве, нельзя было найти ни школы, ни больницы. Имад-эд-Дин решил начать свою миссию с обычного призыва на молитву. Надев в качестве меры предосторожности кольчуги, он и его спутники взошли на террасу замка и все вместе на разные стороны выкрикнули: «Скажи: Аллах велик! Нет другого Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его. На молитву, на доброе дело!» Жители, для которых эти звуки были непривычными и враждебными, сбежались в твердом намерении сделать из миссионеров мучеников. Но эти добродетельные люди, чье рвение не было лишено благоразумия, хотя и были вооружены, не стали вступать в схватку. Они спрятались в акведуке, где оставались до тех пор, пока народ не разошелся, и когда они снова вышли из укрытия, то опять взошли на террасу и воззвали к молитве. Народ снова сбежался, и опять миссионеры скрылись. Так, настойчивостью и при мощной поддержке местного правителя они постепенно приучили уши жителей к проявлениям правоверности. Много лет спустя султан Шахрух, сын Тимура, решил направить комиссию для установления религии в Кухистане. Во главе нее он поставил Джеллали из Каина, внука Имад-эд-Дина, человека образованного, талантливого и отличного писателя. Джеллали посчитал, что он стал избранником Небес именно для этой цели, поскольку его дед возглавлял предыдущую миссию. Во сне ему явился пророк и вручил метлу, чтобы очистить пол, что было интерпретировано им как указание вымести нечестивое безверие из страны. Поэтому он с радостью принял на себя эту обязанность и после одиннадцати месяцев странствий отчитался о положительном отношении к вере жителей Кухистана, за исключением некоторых дервишей и им подобных, которые были приверженцами суфизма.

    В наши дни, почти шесть веков спустя после крушения исмаилитов, секта все еще существует как в Персии, так и в Сирии. Но, как и анабаптизм, она утратила свою устрашающую суть, став всего лишь одной из разновидностей теологических ересей в исламе. Сирийские исмаилиты проживают в восемнадцати деревнях вокруг Массьята и выплачивают ежегодно 16,5 тысячи пиастров правителю Хагмы, который назначает их шейха или эмира. Они разделены на две секты, или партии, – сувейдани, названные по имени одного из их шейхов, и хизиреви, которые так наречены за их почитание Хизира, хранителя Колодца жизни. Внешне они выглядят твердыми приверженцами заповедей ислама, но утверждается, что они верят в Божественность Али, несотворенный огонь как источник всего сущего и шейха Рашид-эд-Дина Синана как последнего наместника Бога на земле.

    Персидские исмаилиты живут преимущественно в Рудбаре, но встречаются почти повсеместно на Востоке и даже в качестве торговцев появляются на берегах Ганга. Их имам, корни которого они возводят к Исмаилу, сын Джаффар ис-Садика, находится под защитой персидского шаха и проживает в деревне Кех округа Кум. Так как он, по их вероучению, является воплощенным сиянием Всевышнего, к нему относятся с небывалым благоговением и совершают паломничество из самых удаленных мест для получения его благословения.

    Таким образом, выше была изложена история происхождения, возвеличивания и спада грозного общества, сопоставимого лишь с иезуитами по размаху влияния и единству замысла и сути. Но, в отличие от последнего, их целью было исключительно сотворение зла, а развитие замешено на крови. Поэтому оно не оставило ничего, что апологеты этой веры могли бы заявить в защиту. Несмотря на это, история этого общества всегда будет составлять занимательную и поучительную главу в книге о человеческой расе.









     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх