ГЛАВА XXI

Старые боярские дома на Никольской улице. – Наталья Борисовна Долгорукова. – Князь И. М. Долгоруков. – Характеристика его. – Родовой дом князя Долгорукова в Москве. – Рассказы Лаврентия о французах. – Портретная галерея. – Сыновья князя. – Старый русский обычай давать разные имена детям. – Царская невеста Мария Хлопова. – Доброта князя Долгорукова. – Судьба невесты Петра II. – Князь Василий Долгоруков. – Упадок построек в Китай-городе. – Сломка части стены Китай-города.

В настоящее время почти все дома на Никольской улице принадлежат торговым людям, за исключением одного дома Шереметевых, но было время, когда там, как мы упоминали выше, возвышались одни дворы бояр.

Руководствуясь описью Китай-города 1626 года, мы видим, что в шести саженях от Спасского монастыря стояли каменные палаты князей Юрия Хворостинина и Феодора Волхонского, а подле Никольского монастыря был двор князя Юрия Буйносова и потом князя Кантемира. Между Мироносицким монастырем и двором немчина Юрия Клинкина находился двор князя Феодора Телятевского. Далее были дворы бояр: князя Воротынского, Ивана Шереметева, Марии Воронцовой, у Старых Полей к Пушечным воротам, дворы Алексея Левашева, князей Д. Трубецкого, И. Хованского, М. Долгорукова; в 1644 году, по словам И. Снегирева, на Никольской улице, упоминается двор князя А. Ю. Сицкого, против церкви Успения Богородицы.

В 1793 году, в приходе «Жен Мироносиц» имел дом генерал-кригскомиссар М. С. Потемкин. Изо всех боярских домов, как мы уже заметили, уцелел на этой улице один только дом Шереметева, прежде бывший князя Черкасского; строение его занимало обе стороны улицы; на одной были его палаты, а на другой, где дом Глазунова, стоял Потешный двор.

На главном дворе возвышались обширные палаты фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева. В январе 1730 года в хоромах его выставлено было несколько оконец на улицу; под одним из окон стояла в слезах, убитая горем, молодая дочь его, Наталья Борисовна, и с ужасом глядела на печальную процессию, которая проходила по улице.

На колеснице, увенчанной императорской короной, везен был гроб юного монарха, покрытый державной мантией; шнуры от балдахина с золотыми кистями держали полковники.

Перед ними шли архиерей и архимандриты со знатным духовенством; генералы и полковники несли на бархатных подушках короны и государственные регалии; орден св. Андрея Первозванного нес жених Шереметевой, князь Иван Алексеевич Долгорукий, в гвардейском майорском мундире, сверх его в длинной черной епанче, с флером на шляпе до земли; волосы у него были распущены, сам бледен, как смерть.

«Поравнявшись с окном, – как пишет княгиня Наталья Борисовна, – Долгорукий взглянул плачущими глазами с такою миною: кого погребаем? Кого в последний раз провожаю? Я так обеспамятела, что упала на окошко, не могла усидеть от слабости. Потом и гроб везут – отступили от меня уже все чувства на несколько минут, а как опомнилась, оставя все церемонии, плакала, сколько мое сердце дозволяло, рассуждая мыслью своей: какое это сокровище земля принимает!..»

Дочь Шереметева оплакивала благодетеля своего жениха, императора Петра II, скончавшегося от оспы в Головинском дворце на 15 году своего возраста. Она хорошо знала, что теряют они с кончиною императора; ждала опалы, но никак не думала, что ей предстоит ссылка в Сибирь, а мужу ее – четвертование в Новгороде.

Князь Иван Алексеевич был старший из внуков знаменитого князя Григория Федоровича. Родился он в 1708 году и воспитывался в Польше под надзором деда своего. В 1725 году он был назначен гоф-юнкером ко двору царевича Петра Алексеевича, вскоре сделался его любимцем и неразлучным собеседником с утра до ночи и спутником всех его поездок и забав.

По вступлении на престол Петра II был призван, к собственному несчастью, принять деятельное участие в событиях той бурной и жестокой эпохи. В то время при дворе враждовали две партии; самую многочисленную составляли приверженцы старинных обычаев: князья Долгоруковы, Трубецкие, Голицыны, Репнины, Ромодановский, Нарышкины, сильные огромным богатством и родством с царским домом; не менее богатые Апраксины и такие же состоятельные Лопухины, изгнанные от двора и близкие родством с юным императором, родная бабка которого, первая супруга Петра Великого, разведенная и постриженная царица Евдокия Федоровна, была из роду Лопухиных.

К этой партии примыкало почти все духовенство и большая часть родовитого дворянства. Вожаком этой партии был при воцарении Петра II князь Дмитрий Михайлович Голицын, старший брат фельдмаршала, человек очень умный и, по словам современников, «муж надменности великой, ненавидевший чужеземцев и беспрестанно повторявший: «Какая нужда нам в обычаях заморских, деды наши обходились и без них, а мы разве глупее своих дедов?» Ненавидела эта партия особенно князя Меншикова, графа Петра Андреевича Толстого и барона Остермана. Вторую партию составляли все иностранцы, служившие в России, и несколько русских, веровавших в предначертания Петра Великого.

Из числа немцев были: вице-канцлер барон Остерман, воспитатель юного Петра II, затем генерал Миних, полководец блистательный, недавно поступивший на русскую службу, но уже приобревший большое влияние на войско, затем граф Левенвольде, тайный агент герцогини Курляндской, граф Девьер, князь Меншиков, отец обрученной невесты императора, Толстой, П. И. Ягужинский и затем родня Анны Иоанновны – Салтыковы и Спешневы. Возрастающее могущество главного лица этой партии, Меншикова, внушало общее опасение, и молодой князь Иван Алексеевич Долгорукий, снабжаемый наставлениями врагов Меншикова, сумел в разговорах поколебать во мнении юного Петра честолюбивого Меншикова.

Наговоры подействовали, и всемогущий баловень судьбы, в течение целой четверти века сокрушавший все козни придворные, пал перед происками девятнадцатилетнего юноши.

По словам испанского посла, Дюка де Лириа, Петр II одарен был умом от природы необыкновенно беглым, соображением быстрым, душою доброю и благородною, но был молод! Неограниченный властелин своей особы и желаний на тринадцатом году от роду, уже юноша в отношении крепости телесной, юный монарх жил без руководителей на свободе.

Царица Евдокия Феодоровна, освобожденная юным внуком, хотя и думала управлять им, но ей это не удавалось. Петр ежедневно бывал у нее в монастыре, ласкал ее, но избегал даже оставаться с ней наедине. В чаду забав Петр не слышал наставления поседевшего в делах своего министра Остермана, и когда тот решался говорить ему истину, то Петр обнимал его, целовал, называл своим другом, но через полчаса отправлялся на охоту или к забавам другого рода. Царевна Елизавета Петровна тоже не любила говорить о делах, и хотя сперва к ней племянник и питал нежную привязанность, но вскоре охладел и перестал с нею видеться.

В январе 1728 года Петр II со всем двором отправился в Москву для коронования. Пребывание в Москве понравилось царю; обширные леса, в то время окружавшие Москву, представляли много удобств и приволья для охоты, так любимой Петром, а его придворным приверженцам старинных обычаев нетрудно было убедить его навсегда основать пребывание в Москве, оставив Петербург провинциальным городом.

Юный монарх в частые поездки свои на охоту в окрестностях Москвы посещал подмосковное село Горенки, отца князя Ивана Долгорукого; здесь он увидел сестру его, Екатерину, красавицу, пленявшую стройностью своего стана, белизною лица, глазами томными, очаровательными, полюбил ее и решился на ней жениться. Княжна уже любила молодого секретаря австрийского посольства графа Милезино, но по просьбе родных отказала ему и согласилась на брак с Петром. Петр II, прожив в Горенках девять недель, возвратился в Москву и, собрав весь двор, велел Остерману объявить о предстоящем своем браке, и все шли целовать руку княжны, которую в то же время велено было поминать на ектенье, и дан ей титул «ее высочества государыни-невесты». 30 ноября, в день св. Андрея, совершилось обручение.

В этот день весь двор и дипломатический корпус собрались в большой зале. По словам князя Щербатова, во время обручения «государь и его невеста были окружены Преображенского полка гренадерами, которые круг их под начальством своего капитана, князя И. А. Долгорукова, батальон каре составляли»; князь Иван ранее обряда сам отправился за своею сестрою в Головинский дворец, где она пребывала со своею фамилиею. Из Головинского дворца торжественное шествие отправилось в золотых каретах.

По приближении невесты ко дворцу вдовствующая царица с царевнами вошла в залу, посреди которой был постлан большой персидский ковер; на верхнем конце поставлен был стол, покрытый золотою парчою, на столе золотое блюдо с крестом и двумя золотыми тарелками, а на тарелках лежали обручальные кольца. При входе княжны ее встретили гофмаршал Д А. Шепелев и обер-церемониймейстер барон Абисбах.

Прибыв в залу, она села в кресла, подле аналоя, имея около себя вдовствующую царицу, царевен и свою мать с родными. Кресла для императора были приготовлены напротив. По правую сторону было назначено стоять иностранным министрам, а по левую – князьям Долгоруким. Обер-камергер подвел невесту под балдахином, который держали шесть генералов.

Архиепископ Новгородский Феофан Прокопович совершил обручение. Все, за исключением вдовствующей царицы, целовали руки у обрученных.

Существует рассказ: когда подходили к руке невесты, то эту руку, лежавшую на подушке, поддерживал сам император; вдруг невеста встает со своего кресла и сама подает свою руку одному из подошедших; этот один был граф Милезино. Друзья подхватили его тотчас под руки и увезли домой. Потом отправились смотреть фейерверк, а с фейерверка – на бал, недолго продолжавшийся по случаю усталости невесты, которая возвратилась домой в семь часов пополудни в карете, запряженной восемью лошадьми, в сопровождении кавалергардов, пажей и гайдуков.

Свадьбе назначено было совершиться 19 января. Император пожаловал отцу невесты 12 000 дворов крестьянских. За обручением следовали беспрерывные празднества. Так, 6 января, в день Крещения, при совершении водосвятия полки Преображенский и Семеновский выстроены были на льду Москвы-реки под начальством князя Ивана. Невеста прибыла на эту церемонию в санях, на запятках которых стоял сам государь. Их сопровождала большая свита и кавалергарды. Они пробыли на льду четыре часа.

В тот же вечер Петр жаловался на головную боль, а на другой день у него открылась оспа. Во время болезни император по неосторожности подошел к раскрытой форточке и простудился еще сильнее, и 17 января всякая надежда на выздоровление была потеряна. Петр II скончался в половине второго часа с 18 на 19 января, в тот самый день, когда назначено было бракосочетание.

Опасность болезни императора была известна всему двору, и потому в ночь его смерти было большое собрание как сановников государства, так и духовных лиц.

После кончины императора князь Иван Долгоруков вышел из его опочивальни и, сказав всему собранию, что умерший император объявил своею преемницею на престол свою обрученную невесту. «Да здравствует императрица Екатерина!» – закончил он, обнажая свою шпагу; но ни один голос не раздался в ответ ему.

Такое недоверие сильно смутило брата провозглашенной императрицы; он, вложив шпагу в ножны, вышел из дворца и уехал домой. Политическая его роль была сыграна, но права невесты скончавшегося императора были еще раз предъявлены в Верховном совете его отцом.

Князь Алексей Долгорукий представил верховному собранию духовную, подписанную будто бы императором Петром II, о назначении его невесты наследницей русского престола, но, потеряв вскоре всякую надежду защитить это завещание, он должен был взять его назад.

Вскоре члены Совета решили избрать курляндскую герцогиню Анну Иоанновну, но просили, однако ж, до получения ее ответа не объявлять народу ни о кончине Петра II, ни об избрании новой государыни, ни для того, чтоб не поминали ее на ектенье самодержицею, ибо объявить об условиях, ограничивающих власть ее, члены Совета не решались до получения ее собственного согласия на эти условия.

Между тем необходимо было поминать на ектенье или императора, или императрицу, и потому хотя вся Москва знала о кончине Петра II, но все-таки в церквах после его смерти долго молились о его здравии и долгоденствии. Впрочем, это подлежит еще большему сомнению. Но прежде еще вступления на престол Анны Иоанновны все уже предвидели падение семьи Долгоруковых.

В то утро, когда скончался Петр II, родные графини Натальи Борисовны Шереметевой съехались к ней в дом так рано, что она еще спала; когда она проснулась, ей объявили о смерти императора. Это известие поразило ее ужасом: «Ах, пропала, пропала! – твердила она, – я довольно знала обыкновение, что все фавориты после своих государей пропадают: чего было и мне ожидать?» Вечером того же дня приехал ее жених, и они возобновили друг другу клятву, что их ничто не разлучит, кроме смерти.

Долгоруким между тем становилось все опаснее и опаснее. Бирон о них публично отозвался, что не оставит дома этой фамилии. Каково было тогда княжне Наталье Борисовне!

Родные не переставали убеждать ее, чтобы она кинула Долгорукова, но она была непреклонна и не хотела оставить человека, которому дала слово любить его неизменно и навсегда. Попробовали было отложить свадьбу, но и это не помогло; тогда все отступились от непоколебимой девушки: она может выйти замуж, но никто из родных не повезет ее к венцу. «Сам Бог отдавал меня замуж, а больше никто», – говорит она в своих записках.

Старший брат ее был болен оспой, младший, боясь заразиться этою болезнью, жил в другом доме; все родные оставили ее, и только две старушки, дальние ее родственницы, решились проводить ее из Москвы в село, в котором жили Долгоруковы и где назначена была в апреле свадьба.

Свадьба была самая скромная и ничем не походила на пышное обручение, на котором была вся императорская фамилия, все чужестранные министры и весь генералитет.

Обручение было в доме Шереметева накануне Рождества Христова; совершал его архиерей с двумя архимандритами. Кольца жениха и невесты стоили 18 000 рублей. Родственники жениха одарили невесту богатыми дарами: часами, бриллиантовыми серьгами и пр. галантереями, а брат невесты подарил жениху шесть пудов серебра, старинные великие кубки и фляги золоченые. На третий день, когда княгиня Наталья Борисовна с мужем собралась ехать с визитами к родным молодого, приехал из Сената секретарь и объявил отцу князя, чтоб он со всем своим семейством немедленно ехал из Москвы в дальние деревни, из которых без указа никуда бы не выезжал.

Отправились они в дорогу в самую распутицу, на тяжелых городских лошадях с неопытными кучерами; ночевать им приходилось иногда прямо в поле, даже на болоте, и не раз несчастной женщине приходилось испытывать смертельный страх; однажды им пришлось ночевать в деревне, которая ожидала нападения разбойников.

Скоро их нагнал капитан гвардии и объявил им высочайший манифест, что они, князья Алексей и Иван Долгоруковы, состоя при Петре II, не хранили его здравия, не допускали его жить в Москве, но под видом забав и увеселений увозили его в дальние места; несмотря на его младые лета, которые еще к супружеству не приспели, довели его до сговора с дочерью князя Екатериною, расстроили его здоровье, разграбили императорские дорогие вещи на несколько сот тысяч рублей, которые у них отобраны, и потому за все эти продерзости и преступления лишаются они чинов и кавалерий.

Объявленные преступники по приезде в деревню поместились в крестьянской избе. Здесь думали они прожить в забвении, но забыты Бироном они были только три недели. После этих дней приехал сюда гвардейский офицер с солдатами, расставил караульных у всех дверей и объявил князю указ, которым повелено сослать его с женою и детьми в Березов и держать их там безвыездно за крепким караулом.

По приезде на место ссылки у нее родился сын Михаил. Более девяти лет прожили в Березове несчастные князья Долгоруковы. Князь отец и жена его там скончались.

В 1739 году муж Натальи Борисовны был схвачен ночью и увезен из своего семейства под строгим караулом. Это новое гонение Бирона было уже окончательное.

Всех Долгоруких свезли в Новгород, там их судили, пытали в разных преступлениях и, наконец, осудили и казнили 8 ноября. Князьям Василию Лукичу, Сергею и Ивану Григорьевичам отрубили головы, а князя Ивана Алексеевича колесовали.

Все они умерли героями, с твердостью. Князь Иван Алексеевич во все время страшной казни молился Богу.

О несчастной судьбе своего мужа Наталья Борисовна не знала до восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны; в ее царствование последняя была возвращена в Петербург. Здесь она не могла привыкнуть к светской жизни и удалилась в Киев, в монастырь, где и окончила свою трудную и скорбную жизнь схимницею Зиюля 1771 года.

Несчастья и житейские напасти не щадили княгиню Наталью Борисовну даже и тогда, когда она была под схимой. Один из ее сыновей, князь Димитрий Иванович, воспитанный в Москве, статный красавец, одаренный прекрасным сердцем, влюбился в одну бедную и незнатную девушку. Родственники вооружились против этого брака. Он долго боролся с чувством сильной любви, но сердце превозмогло рассудок и он сошел с ума – ему было только двадцать лет; под присмотром матери он жил в Киеве и в Никольском монастыре проходил монашеский искус. Жизнь пустынная успокаивала его, но не исправляла рассудка; мать его, ни о чем уже не помышлявшая, как о душе и спасении ее, захотела постричь его – она просила на то дозволения у Екатерины, но царица не согласилась на это, и князь остался только послушником, ходил в церковь, постился, надел власяницу и вскоре умер.

Родной внук этой Наталии Борисовны был известный поэт своего времени, князь Иван Михайлович Долгоруков, прозванный современниками «губаном» и «балконом» за непомерно широкую нижнюю челюсть и толстую губу. Он десяти лет был полковником – этот чин выпросил ему у короля Польского, Станислава Понятовского, дядя, барон А. Н. Строганов, командовавший тогда Кирасирским полком где-то на границе с Польшею. Четырнадцати лет князь поступил в Московский университет; он так отлично говорил по-латыни, что на этом языке объяснил римскому императору Иосифу II устройство одной машины, которую ему там показывали. Двадцати лет он поступил в военную службу, сперва в московский гарнизон и затем в гвардию. Служба гвардейская сделала его известным великому князю Павлу Петровичу, наследнику престола. Князь очень понравился ему за свое остроумие. Долгорукий часто играл на тогдашних благородных спектаклях; актер он был очень талантливый и раз, играя у принцессы Гольштейн-Бек, был принят даже за известного актера Офрена, до того игра этого любителя была превосходна. Слава первоклассного актера довела его до двора цесаревича в Гатчине; здесь в спектакле, который давала великая княгиня Мария Феодоровна для сюрприза своему супругу, ему привелось играть роль отца в драме «Преступная честность».

Долгоруков, чтобы не попасться на глаза великому князю, проживал в какой-то нежилой комнате дворца, выходил гулять только по ночам и питался чуть ли не одним печеным картофелем. Этот спектакль утвердил вполне славу хорошего актера за Долгоруким. В награду за спектакль ему хотели подарить золотые часы, но ему выпала еще лучшая награда: он жил в Гатчине еще три дня, обедая и ужиная за столом великого князя; с этого времени начинается его личное знакомство с великим князем, и в это же время он познакомился со своею будущей женой Смирной, играя с нею в придворных спектаклях.

Жена его многим была обязана своему несчастью; отец ее был казнен Пугачевым. Мать с четырьмя сыновьями и двумя дочерьми осталась в самом бедственном положении. В одно из путешествий Екатерины она нашла случай подать ей просьбу об определении детей в учебные заведения. Первая супруга Павла, княгиня Наталья Алексеевна, взяла четырехлетнюю дочь ее под свое покровительство, поместила в Смольный монастырь и затем по окончании взяла себе во фрейлины. Смирная и жила во дворце. Свадьба ее с Долгоруковым была отпразднована великолепно при дворце.

Как о самой свадьбе, так и об этом времени Долгоруков воспел в стихах под заглавием «Везет».

Везло и мне…
Везло, когда в дворянску шайку
Попал театрить во дворце!..
Ходил за стол к его обеду;
И на вечернюю беседу
Дверей никто не затворял!
А как женился я, то, право,
Такой был бал, огонь, забава,
Каких я вечно не давал!

Князь Долгоруков был женат два раза, второй раз на вдове Пожарской, урожденной Безобразовой; обе его жены были красавицы и очень его любили, несмотря на то, что он был очень некрасив или, вернее, даже безобразен. Долгоруков это знал и чувствовал, и очень мило над собою подшучивал, говоря: «Мать-натура для меня была злою мачехой, оттого у меня и была такая скверная фигура, а на нижнюю губу материала она не пожалела и уж такую мне благодатную губу скроила, что из нее и две могли бы выйти, и те не маленькие, а очень изрядные».

Князь также очень мало обращал внимания на свой туалет и был очень неряшлив в домашнем быту и с короткими своими. Его современница Е. П. Янькова рассказывает: «Несмотря на свою неприглядность, князь заставлял забывать в разговоре, что некрасив собой; бывало, слушаешь его умные речи и замысловатые шутки, а каков он из себя – об этом и позабудешь».

Преосвященный Августин отзывался о нем, как о человеке большого ума. «Князь, – говорил он, – вельми умен, но не вельми благоразумен». А. Т. Болотов говорит о нем, что он на проказы был большой ходок и в бытность пензенским вицегубернатором в провиантских делах и подрядах так напакостил, что на все государство был разруган от Сената. Та же Янькова говорит про него, что он – человек честный и хороший, в дружбе очень преданный, он все имел, чтоб сделать себе карьеру, и при этом, как сам говаривал, «никогда не мог выбиться из давки».

Он всю жизнь свою провел под тяжелым гнетом долгов и врагов. Это потому, быть может, что он был великий мастер на всякие приятные, но ненужные дела, а как только представлялось какое-нибудь дело важное и нужное, точно у него делалось какое затмение ума: он принимался хлопотать и усердно хлопотал – и все портил, и много раз совершенно бы погиб, если бы влиятельные друзья и сильные помощники не выручали его из беды!


П. Верещагин. Новая площадь в Китай-городе


Долгоруков место вице-губернатора получил довольно отважно; он адресовал на имя императрицы письмо, в собственные руки, в котором говорил, что желал бы трудиться и быть полезным. Ответом было назначение его вице-губернатором.

О своей службе в Пензе он говорит, что тогда он еще любил службу страстно, «в восхищении юного человека, который на все смотрит с желанием – образовать свет и сделать лучшим; я писал не приказным слогом, и не авторским, а вдохновенным самой природою, т. е. так, как я думал и чувствовал».

Возвращаясь к характеристике князя И. М. Долгорукова, мы видим, что в Пензе он прослужил до самой кончины Екатерины II. Довольный своей судьбою, здесь он написал «Камин в Пензе». Это произведение имело большой успех, было переведено на французский язык, и даже Делиль просил прислать ему в Париж этот перевод. В Пензе князь испытал много неприятностей. Так, его даже «в клоб с подпиской не пускали».

Живя в этом городе, князь любил по вечерам поиграть в карты без чинов, со всяким даже разночинцем, по этому случаю он говорит:

«Везде выказывать свой чин., по-моему, есть самое низкое свойство; я любил в своем месте быть настоящим председателем, а дома или в гостях – человеком лет в тридцать, резвым и веселым. Что за польза государю и отечеству в принужденной измене наших нравов, когда они в настоящем виде не ведут к развращению нравов».

На этот случай князь написал комедию в стихах: «Дурылом, или Выбор в старшины». Главное лицо в ней был владимирский оригинал Дуров, кроме его еще три лица списаны с натуры; прочие характеры вымышлены. При восшествии на престол императора Павла он был отставлен от дел, но вскоре опять получил место в Москве; здесь он продолжал службу до восшествия на престол императора Александра I.

В 1802 году князь получил место владимирского губернатора; здесь Долгоруков выстроил здание для сохранения ботика и остатков дома Петра I и богадельню для матросов-инвалидов, и открыл в 1805 году Владимирскую губернскую гимназию.

После этого он был избран в почетные члены Московского университета; он надел университетский мундир с чувством благородной гордости.

«Этот кафтан, – пишет он в своих записках, – который я поистине могу назвать благоприобретенным, будет во всю жизнь мою лучшим моим нарядом. Ни клевета, ни зависть его с меня не снимут!»

Про эксцентричный характер Долгорукова много рассказывал М. Дмитриев – последний говорит, что он дурачился до безумия. Бывало, придет к нему и скачет по стульям, по столам, так и уйдешь от него, не добившись слова благоразумного. Любил хорошо есть и кормить; как скоро заведутся деньги, то задавал обеды и банкеты. Долгоруков, как добавляет Дмитриев, весьма странно одевался и ходил по улицам в одежде полуполковой и полуактерской, из платья игранных им ролей.

В 1812 году он получил отставку от службы – этот тяжелый год был во всех отношениях черным годом для Долгорукова; он выехал из Москвы 31 августа, за два дня до вступления неприятеля; родовой дом уцелел от пожара – спас его лакей Лаврентий, «препьяный человек», как его характеризует князь. Он остался в доме самовольно.

Во время нашествия французов в дом Долгорукова были поставлены два генерала. Лаврентий у них сделался и шутом, и слугой; он с солдатами вместе пил и гулял, а начальникам прислуживал, и так им понравился, что был у них дворецким и распорядителем по части увеселений.

Этого слугу сперва били и даже раз ранили, но потом уже он сам бил и покровительствовал другим. Он служил при столе генералов, прибирал трупы солдат, которых они расстреливали, таскал к ним вместе с их денщиками всякую добычу, причем, вероятно, не забывал и себя, но, при всем этом, когда загорелся дом, он упросил генералов, чтобы они помогли его отстоять, и генералы приказали солдатам работать. Дом таким образом спасся от всеобщего пожара, и стены его остались целы. Важнее всех услуг в глазах Долгорукова была еще услуга Лаврентия та, что он успел из домовой церкви вытащить антиминс, найденный им на полу, – с сохранением последнего Долгоруков не лишался права возобновить свою домашнюю церковь. После московского разгрома Долгоруков поселился в этом уцелевшем доме.

Дом князя был в приходе Воздвижения на Вражке101: большие старинные тесовые хоромы в один этаж стояли среди обширного двора. Позади дома, к Москве-реке, был большой заброшенный тенистый сад.

Вдали, за Москвой-рекой, виднелись сады, леса, деревня Фили и кладбище, на которое постоянно, мечтая, сматривал хозяин дома. Внутренность дома была не только некрасива, но даже неопрятна, особенно передняя, где даже старые обои висели лоскутьями. Под конец жизни князь хотя и переделал две-три комнаты, но непорядок все так же царил в хоромах.

В доме также не было никаких украшений, но на стенах – и в доме, и во флигеле – были развешаны фамильные портреты князей Долгоруковых. Тут были портреты Якова Федоровича Долгорукова и несчастного фаворита Петра II, князя Ивана; портрет жены его, Наталии Борисовны, висел в домовой церкви. Был здесь и портрет императора Петра II и княжны Екатерины Долгоруковой, с которой он был помолвлен, над портретом была надпись:

«Добрая надежа».

В одной из зал был построен домашний театр. Дом князя всегда был полон родных и гостей; здесь жили его сестра с мужем и воспитанницей, какая-то еще дальняя родственница-старушка с племянницей и простодушный старичок, И. Н. Классон; большой почитатель Наполеона и доктора Гала, он служил когда-то в военной службе и потом жил тридцать лет в доме князя. Некогда он с князем подвизался в приготовлении французских кушаний.

В доме же Долгорукова жили и все его дети, которые, по странностям отца, имели по два имени: одно, данное им при крещении, а другое, данное им самим отцом, которым они и назывались. Так, Рафаил назывался Михайлой, Антонина – Варварой, Евгения – Наталией. Обычай такой – давать два-три имени – у нас на Руси употреблялся издавна и водился еще в удельные времена. У русских, по словам Н. Костомарова, долго было в обычае кроме христианского имени иметь еще другое прозвище или некрестное имя.

В XVI и XVII веках мы встречаем множество имен или прозвищ, которые употреблялись чаще крещеных имен, например: Смирный, Козел, Паук, Злоба, Шестак, Неупокой, Беляница, Нехорошко, Поспелко, Роспута, Мясоед, Кобяк, Китай102; даже священники носили такие имена. Прозвища классические, столь обыкновенные впоследствии в семинариях, были в употреблении еще в XVII веке; так, еще в 1635 году встречается фамилия Нероновых.

Иногда у некоторых было три имени: прозвище и два крещеных, одно явное, другое тайное, известное только тому, кто его носил, духовнику да самым близким.


В. И. Суриков. Охота царя Михаила Федоровича на медведя. 1897 г.


Это делалось по верованию, что лихие люди, зная имя человека, могут делать ему вред чародейственными способами, и, вообще, иногда легко сглазить человека.

Случалось, что человека, которого все знакомые знали под именем Дмитрия, после кончины, на погребении, духовник поминал Федотом, и только тогда открывалось, что он был Федот, а не Дмитрий.

Иногда крещеное имя переменялось на другое по воле царя; например, девицу Марию Хлопову, взятую в царский двор с намерением быть ей невестою государя, переименовали в Анастасию; но, когда государь раздумал и не захотел взять ее себе женою, тогда она опять стала Марией.

Судьба этой несчастной красавицы, жертвы интриг придворных страстей, очень романтична. Считаем нелишним привести вкратце ее скорбную повесть: Мария Хлопова была подруга детства царя Михаила Феодоровича, по вступлении на престол царя была выбрана им себе в невесты и жила уже в «верху». Но вследствие неприятных отношений родственников Хлоповой к Салтыковым последние решились погубить ее во что бы то ни стало. Будущую царицу окружили всякими предосторожностями, но ее враги достигли своей цели.

Предание говорит, что в селе Покровском, куда ездил царь с невестой на гулянье, он вручил Марии на прощанье ларец с сахарными леденцами и заедками, зная, что она их любит, но одна из подкупленных женщин подменила некоторые из них отравленными; Мария, не подозревая последнего, поела; у нее ночью явилась ужасная боль в желудке, а затем рвота и упадок сил.

Недоброжелатели ее встревожили двор словами: «Черная немочь, черная немочь!», и этого было достаточно для пагубы Хлоповой. Слухи эти были приговором для Марии, следствием которого вышло распоряжение сослать нареченную Анастасию «с верху», а затем последовал и указ о сослании несчастной Марии с родственниками в Сибирь, в Тобольск.

В ссылке Мария провела в Тобольске четыре года, после чего была перемещена по указу царя в Верхотурье; здесь ей дано было хорошее помещение, в половине воеводского дома. Затем Хлопову переместили, по указу опять же царя, из Верхотурья в Нижний Новгород.

Посылая последний указ, государь тайно вручил посланцу письмо к Настасье и несколько подарков. Царь Михаил опять объявил царице-матери, что он хочет вступить в брак с Хлоповой, но последняя на то ему согласия не дала; назначенный осмотр невесты подтвердил, что Анастасия во всем здорова. Салтыковы же, признанные в этом деле виновными, были удалены в ссылку и подверглись опале патриарха Филарета Никитича.

После этого уже был послан в Нижний боярин Шереметев, который и объявил отцу Хлоповой, что царь взять ее себе в супруги не изволил. И повелено Хлоповой со всем семейством жить в Нижнем, и велено давать им корм против прежнего более, и ежегодно отпускать значительную сумму денег. Мария вскоре умерла, боготворимая всеми за свою кротость и любовь к ближним.

Но, возвращаясь к Долгорукому, мы видим, что он, несмотря на недостаточность состояния, умел делиться и с другими.

Сам князь не нажил ничего, отец его не оставил ему тоже наследственного богатства. Главною причиною упадка их состояния было падение фамилии князей Долгоруких при Бироне.

Как мы уже выше говорили, неожиданная кончина Петра II уничтожила могущество этой фамилии, и конфискация развеяла все их богатство.

Таким образом, несмотря на свое более чем скромное житье, князь И. М. Долгоруков иногда давал званые вечера или домашние благородные спектакли, на которые к нему приезжала вся московская знать.

Театр был его страстью, спектакли у князя были лучшие в Москве; в его театре играли Ф. Ф. Кокошкин, А. М. Пушкин, лучшие тогдашние актеры-любители. Сам князь являлся всегда в ролях комических, его игра была превосходна, непринужденно-естественная и свободна, и ничем не напоминала декламаторскую игру его учителя Офрена. Глядя на него, все помирали от хохота.

Многие из тогдашних москвичей осуждали страсть Долгорукова играть в театре. Это дошло до князя, и он в записках своих на это обвинение отвечает так:

«Говорили, что мне не под лета и несогласно с моим чином выходить на сцену. Об этом да позволят мне поспорить. Я сделаю только один вопрос: позволительно ли было мне в мои года и в моем чине играть по целым дням в карты и разоряться в больших партиях и с большими господами из одного подлого им угождения или, спрятавшись дома, кое с кем осушивать за жирным столом дюжину бутылок шампанского? Или, наконец, держать в тайне сераль наложниц и наполнять Воспитательный дом несчастными жертвами? Спрашиваю: простительнее ли это театра? О! если бы я все делал по примеру других, я уверен, что меня менее бы злословили! Мне было пятьдесят лет, это правда; но я был здоров и жив! Я был тайный советник, но в отставке; следовательно, не занимая никакой должности в государстве, обращался в массу граждан, свободных распоряжаться своими забавами!»

В Великом посту у князя собиралось литературное общество, членами которого были С. Т. Аксаков, М. Н. Загоскин, А. А. Волков, А. Д. Курбатов и М. П. Телегин. Умер князь Долгоруков в Москве 4 декабря 1823 года и похоронен в Донском монастыре.

Князь при жизни много писал стихотворений; он, как сам выражается, сделался поэтом потому только, что ему некуда было девать излишество мыслей и чувствований, переполнявших его душу. К собранию своих стихотворений он поставил эпиграф:

Угоден – пусть меня читают,
Противен – пусть в огонь бросают!
Трубы похвальной не ищу!

Трудно определить общий характер стихотворений князя Долгорукова: по внешней форме они принадлежат к лирическим, а по содержанию – к сатире. Песни князя Долгорукова в свое время многие были положены на музыку и пелись.

Из других Долгоруких, занимавших также видную роль при Петре II, был еще князь Василий Владимирович Долгоруков (1667–1746), крестный отец императрицы Елизаветы Петровны. Молодость свою он провел в Малороссии, где отец его был городовым воеводою; сам же он служил в корпусе Мазепы и затем состоял при Скоропадском.

Князь считается одним из лучших представителей боярства XVII века; он был строгой честности и говорил всегда одну только правду. Скупой на похвалы, испанский посол Дюк де Лириа про него говорит следующее:

«Фельдмаршал Долгоруков был человек с умом и значением, честный и достаточно сведущий в военном искусстве. Он не умел притворяться, и его недостаток заключался в излишней откровенности и искренности. Он был отважен и очень тщеславен – друг ревностный, враг непримиримый. Он не был открытым противником иностранцев, хотя не очень их жаловал. Вел он себя всегда благородно, и я могу сказать по всей справедливости, что это был русский вельможа, более всех приносивший чести своей родине».

Князь Долгоруков отличался храбростью во время шведской войны и Прутского похода; Петр, зная его безупречную честность, выбрал его в председатели комиссии для рассмотрения злоупотреблений князя Меншикова, и последний был жестоко, но справедливо обвинен Долгоруким.

Долгоруков, будучи генерал-поручиком и андреевским кавалером, лишился в 1718 году по делу царевича Алексея Петровича чинов, ленты и всего имения и был отправлен в ссылку в Казань. По розыску открылось, что он хулил Петра за строгие реформы, и на него пало еще подозрение, что он помог царевичу бежать за границу.

В день коронования Екатерины I он был принят на службу полковником, и через год ему были возвращены прежние ордена и чины, и даже часть имения, оставшаяся после раздачи другим лицам.

Но Меншиков не мог терпеть Долгорукого, и он был отправлен на Кавказ главнокомандующим Низовым корпусом, расположенным во вновь завоеванных персидских землях. Князь здесь привел в подданство России девять провинций, лежащих на юг от Каспийского моря, основал новые крепости и улучшил состояние наших войск.

С восшествием на престол Петра II князь был вызван в Москву и возведен в фельдмаршалы, и ему подарены были богатые волости и более тысячи душ крестьян. Но недолго князь Василий Владимирович пользовался своими наградами; с воцарением императрицы Анны Иоанновны он впал, как и все Долгорукие, в немилость; имение было отобрано, сам он сослан сперва в Иван-город и затем, после, в Соловецкий монастырь, где и пробыл до восшествия на престол Елизаветы Петровны.

Эта государыня возвратила ему все отнятое у него. Он умер в Москве в 1746 году бездетным, имение его перешло к родным его братьям, в числе которых был предок недавно скончавшегося князя Владимира Андреевича Долгорукого, бывшего долгое время московским генерал-губернатором.

Возвращаясь опять к описанию «Китай-города», мы видим, что во времена Петра Великого, по перенесении столицы в Петербург, эта часть Москвы стала заметно падать и приходить в разрушение. Стены Китая в эти годы стали обваливаться, в башнях открыты были лавки мелкими чиновниками.

К стенам также были пристроены лавчонки, погреба, сараи, конюшни от домов. Нечистота при стенах все больше и больше увеличивалась, заражала воздух. Более всего таких лачужек и плохих построек в этом центре города было на землях, захваченных духовными властями. Церковное духовенство не только в подворьях, но и на церковных землях завело погреба, харчевни и даже под церквами поделало цирюльни103.

Начальник кремлевской канцелярии П. С. Валуев входил к обер-полицеймейстеру А. А. Беклешову в 1806 году с прошением; последний предлагал митрополиту Платону свести такие заведения с церковных земель. Платон не согласился, представив в ответ, что оттого много потерпят как церковные доходы, так и церковнослужители, которых состояние было весьма посредственно и близко к бедному.

Особенно во всем Китай-городе было место самое грязное и неблагообразное, так называемая «певчая», большая и малая, т. е. дома, принадлежавшие владению синодальных певчих, которые сами здесь не жили, а отдавали постройки внаймы. Дома эти были большею частью деревянные, разделенные перегородками на маленькие комнаты, углы и чуланы, в которых в каждом помещалось особое заведение или жила семья.

Здесь с давних пор были «блинни», харчевни, малые съедобные, трактиры, кофейные и разные мастерские, чрезвычайно набитые мастеровыми и жильцами. На случай пожара эта местность представляла большую опасность вследствие близости к торговым рядам и невозможности тут действовать пожарным. В 1804 году здесь все деревянные строения, как противозаконные, были сломаны и оставлен был один трактир.

При китайской стене были построены 204 деревянные лавки в 1783 году, с дозволения графа З. Г. Чернышева, а каменные в 1786 году, по воле графа Я. А. Брюса; земля для них дана была без платы, с тем, чтобы только застроили пустое место и содержали тут мостовую. Прочие здания при стенах построены, по словесному дозволению обер-полицеймейстера Архарова, около 1780 года, а большая часть владельцев и сами не знали, как они достались их предкам, и не имели на них никаких документов.

За стеною от Воскресенских до Никольских ворот стояли постройки не менее безобразные. В старину предполагали стену от Никольских до Варварских ворот сломать для площади и для сделания удобной проезжей дороги, вместо тогда здесь бывшей тесной и излучистой, проходившей мимо церкви Иоанна Богослова, что под Вязом между Ильинскими и Никольскими воротами.

От Варварских ворот до Москворецкого моста стена была больше других всех, по низменности места и потому, что больше других была заложена пристройками от домов, лавками и амбарами, так что одни только ее зубцы были видны. К этой-то стене больше всего стекали нечистоты, застаивались и производили смрад.

Скоплению нечистот много содействовали фортификационные земляные укрепления, бастион и ров, которых в древности никогда не было. Ими были заложены все стоки из города, издавна проведенные и прежде строго оберегавшиеся.

В 1807 году часть стены Китая в поле, против Воспитательного дома, мимо которой был запрещен и проезд, обрушилась на 21/2 сажени, а смежные растрескались. На починку их нужно было 190 000 руб. сер. А. А. Беклешов еще в 1805 году представлял стену Китая с башнями от ворот Никольских до Москворецкого моста сломать, как ненужную и ветхую, а на месте ее сделать бульвары для гулянья – император Александр I на это не согласился, желая сохранить все древние строения в Москве в их первобытном виде.

Ров подле стены Китай-города был везде завален мусором, особенно против присутственных мест. Он служил свалкою всяких нечистот и ямою для окрестных жителей и прохожих – его расчистили только в 1802 году.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх