Глава 6

Большой Крупп

Устрашающему Второму рейху 1871 года – сочетанию четырех королевств, пяти великих княжеств, шести просто княжеств, семи княжеств помельче, трех свободных городов и императорской территории Эльзас – Лотарингия, объединенных под властью одного германского кайзера, «Всевышнего», как называли его при дворе, необходимо было принять мудрую международную политику. Но переход произошел слишком быстро. У юнкерских лидеров остались те же тупые головы, которые были слепы в отношении ценности эссенской пушки и, как это ни невероятно, мешали Круппу в тот час, что должен был стать для него часом реабилитации. Каждое сражение от Верта до Парижа во время войны доказало, что крупповская сталь ценнее золота. И это признал весь мир: не только Китай и Сиам, но даже из далекого Чили к воротам сталелитейного завода прибыли люди, которые пригласили крупповскую миссию в Сантьяго и тем самым положили начало гонке вооружений, которая с тех пор охватила Латинскую Америку. Это увидели и конкуренты Эссена: продавцам Армстронга и Шнайдера-Крезо были направлены шифрованные депеши с предписанием день и ночь шпионить за агентами Альфреда. Проницательные немцы все понимали: подобно Герлицу, изучавшему уроки войны, они пришли к выводу, что «наряду с Клаузевицем, как военным философом, отцами методов ведения войны были Альфред Крупп, производитель вооружений, и Вернер фон Сименс, создатель телеграфа».

В то же время профессиональный штат кайзера расходился во мнениях в отношении фирмы, как повсюду стали называть Круппа. Подбельски пытался убедить «Всевышнего», что увеличение начальной скорости снаряда не столь важно; странно было слышать это от профессионального солдата, который только что был свидетелем величайшего военного достижения Пруссии, в том числе и форсированного похода Блюхера по мокрой сумеречной долине Ватерлоо. А Роон, перетащивший свою вражду с Круппом в послевоенную эпоху, предложил кайзеру отдать на слом стволы из литой стали и вновь взять на вооружение бронзовые орудия.

Альфред сопротивлялся. Он был уверен, что «французы, осознававшие свою неполноценность в артиллерийских дуэлях», приложат усилия к скорейшему перевооружению; значит, чтобы удержать результаты победы, Германия должна оставаться впереди. 13 апреля, через шесть недель после того, как условия мирного договора были приняты новой Национальной ассамблеей Франции в Бордо, он находился в Берлине и писал Мольтке: «Весьма покорно смею проинформировать вас, что предполагаю создать полигон для испытаний всех видов орудий и при этом вижу, что с учетом уже достигнутой степени эффективности и дальнейших шагов, направленных на ее повышение, в стране нет места, которое подходило бы с точки зрения безопасности и удобства наблюдений. Этот участок приблизительно в две немецкие мили в длину и одну в ширину должен быть незаселенным, необработанным, не пересеченным посредине дорогами, как можно более ровным, расположенным на железной дороге, поблизости от моего предприятия или по крайней мере недалеко от правительственного района Дюссельдорфа».

В ответ Мольтке предложил ему обратиться к «его величеству военному министру фон Роону». Это было нелюбезно. Фельдмаршал знал об их вражде. Тем не менее, 17 апреля Крупп бросил перчатку Роону, утверждая, что быстрое перевооружение жизненно необходимо, и предлагая «внести пожертвование в размере 25 тысяч талеров в расходы на проведение самых всеобъемлющих из сравнимых испытаний, которые, по всей видимости, будут относиться к полевым орудиям как из литой стали, так и из бронзы».

Ответ военного министра от 22 апреля привел его в ярость. «На данный момент, – говорилось в письме, – я воздержался бы от каких-либо определенных комментариев в отношении ваших предложений». Роон только выказал изумление «той легкостью, которую вы проявляете к своим собственным финансовым интересам». На следующий день Альфред обратился непосредственно к кайзеру. Он отмечает: «Предпочтение, которое ощущается сейчас во влиятельных кругах по отношению к принятию на вооружение 4-фунтовых бронзовых орудий, исходит от офицеров, хорошо известных своей оппозицией любому прогрессу, достигнутому на моем предприятии, и их неизменная приверженность бронзе доминирует во мнении и решениях большинства». А дальше прямо (и верно) заявляет: «Использование бронзы для производства вооружений – это разбазаривание людей, лошадей и материалов, бессмысленная трата напрасно вложенных в это дело сил; однако эти мощности сыграют решающую роль, если их использовать для создания прекрасных и самых эффективных орудий из литой стали. Вопреки сопротивлению и косным предрассудкам, литая сталь завоевала свое нынешнее положение как совершенно незаменимый материал и для военного, и для мирного времени». Европейцы 1871 года должны осознать, что они живут в стальном веке. «Железные дороги, величие Германии, падение Франции – все это принадлежит стальному веку; бронзовый век ушел в прошлое». Он вновь обратился с просьбой провести «сравнительные испытания». Уже сейчас, утверждал он, крупповская пушка, которая сокрушила Луи Наполеона, устаревает: «Нынешний тип орудия по сравнению с новым это почти то же самое, что игольчатое оружие рядом с самым современным». Сейчас необходима начальная скорость в 1700 футов. Альфред был готов испытать и поставить армии Вильгельма две тысячи таких орудий.

Вильгельм склонялся к тому, чтобы согласиться; он сказал Подбельски, что тот говорит чепуху. А Бисмарк согласился с Круппом в том, что большая часть контрибуций победителей должна быть израсходована на укрепление новой границы от мстительных французов. Но было не время третировать Роона. Он по-своему тоже внес немалый вклад в новую империю. Его организация армии сделала возможными молниеносные мобилизации 1866-го и 1870 годов, и офицерский корпус хорошо знал об этом. Позднее его можно было бы перехитрить. Пока же «пушечному королю» сказали, что он должен проявить терпение. Но этого-то как раз Альфред не мог. На пять недель он застрял в столице, обивая пороги военного министерства в Берлине, а в последний день написал клятвенное письмо Фойхт-Ретцу: «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Пруссия была вооружена лучше, чем до сих пор, и чтобы подавить растущее стремление самых влиятельных людей вновь принять на вооружение бронзовые орудия». Тем не менее, он вернулся в Рур побежденным. Седан, очевидно, ничего не изменил; пророку оказывали честь в каждой стране, за исключением его собственной. Его опять обхаживал Санкт-Петербург (он проницательно уклонился: «Если начнется война между Германией и Россией, что ни в коей мере нельзя считать невозможным, я явно не могу делать вооружения для использования против Отечества»). Не так давно он сам заигрывал с Луи Наполеоном и теперь понимал свою ошибку. В то же время гражданское руководство в Бирмингеме, штат Алабама, хотело, чтобы он перевел туда свои цеха. Он остался там, где и был, будучи уверенным в том, что прусская волна до него докатится: «Все военные власти и Комиссия по проведению испытаний всегда были против меня. Я взойду на вершину вопреки всем им, как и прежде».

Однако он становился немножко стар для того, чтобы играть в игру ожидания. Он считал, и не без оснований, что производители оружия, как и армии, имеют право на мирные передышки. Его личная жизнь оставалась хаотичной. В апреле у него не было даже примитивных земных благ. Из-за неудачного выбора французских строительных материалов – не говоря уже о назначении самого себя архитектором – вилла «Хюгель» оставалась без крова. Он ожидал, что подписание мирного договора даст возможность возобновить поставки камня из Шантийи, но из-за Парижской коммуны и ее последствий карьеры до осени были закрыты. По той же самой причине была недоступна Ницца, и в середине сентября Альфред взял жену и семнадцатилетнего сына в Англию. На зиму они остановились в Торквее: он нравился Берте, потому что его средиземноморские пальмы напоминали ей о Ривьере, а у мужа вызывал удовольствие тем, что здешние доки сыграли ключевую роль в оказании отпора испанской Армаде.

Фрау Крупп расслаблялась. Юный Фриц – рьяный ботаник – собирал образцы растений. Альфред бомбардировал Отечество письмами. Толщина его писем из Торквея и вставленных в них комментариев («На сегодня надо заканчивать, потому что я так устал»; «Ничего не могу поделать, если карандаш хочет писать»; «Пора идти спать. Помоги вам Бог разобрать мой почерк») свидетельствует о том, что он мало чем занимался кроме этого. Он продолжал запускать в Берлин елейные послания, заверяя кронпринца: «Ваш портрет передо мной днем и ночью». В прокуру он направил подробные инструкции о том, как чистить котлы, предупредив, чтобы «не использовалась некачественная железная руда, которая может быть заводскими отходами», а также морализаторские наставления и некоторые распоряжения по строительству. Он хотел начинать работы на трех жилищных объектах для крупповцев. Потом, «как только позволит погода», заняться Штаммхаусом: «В нем надо установить новые подоконники и пороги взамен тех, которые могли сгнить, и восстановить точно в таком же состоянии, в котором он был первоначально. В комнате А, как и прежде, должно быть только одно окно, все ставни и вентиляционные отверстия должны быть в форме сердечка… У этого маленького дома не будет никаких деловых функций. Я хочу, чтобы он оставался, пока существует завод, чтобы мои преемники, как и я, смотрели на этот памятник, на этот источник великого завода с чувством благодарности и радости. Пусть этот дом и его история вселяют мужество в малодушного и наполняют его уверенностью. Пусть он служит предупреждением о том, чтобы не презирать самого скромного и опасаться высокомерия».

Самым скромным в Эссене был замок, который должен прийти на смену Штаммхаусу и Гарденхаусу. Хотя известняк уже поступал и кое-где верх дома был сооружен, строители проинформировали Альфреда, что внутренняя отделка не будет закончена до следующего лета и что не может быть и речи о том, чтобы въехать в дом до 1873 года – на три года позже. «Мне все больше и больше кажется, что я буду разочарован, – писал он. – От Функе и Шюренберга (строители) я всегда получаю запоздалые объяснения о том, почему в последнее время дела не идут… Слова и обещания удовлетворить меня не могут. Я ожидаю дел и позабочусь о том, чтобы любой, кто проявит слабость в выполнении своих обещаний или хоть раз обманет меня, не получил другого шанса поступить так еще раз». 2 марта 1872 года он написал Фойхт-Ретцу: «С тех пор как я нахожусь здесь, я не занимаюсь ничем другим, кроме как строительством моего дома в Эссене». Вот уж неправда. В том же самом письме он попросил генерала сообщить, «какого успеха вы и князь Бисмарк добились с кайзером». Утверждения Королевской комиссии по испытаниям, писал он, могут быть быстро опровергнуты, «поскольку Комиссия по испытаниям Эссена присутствовала на всех и может на месте ответить на любой вопрос». Затем, на следующий день, в Торквей пришла телеграмма от Эрнста Айххофа. Стареющий кузен Берты сообщал о разладах на заводе. Альфред сразу же затребовал дополнительной информации: «Почему я не знаю о том, что там заварилось и кто это заваривает? Кто находится в оппозиции, кто бунтует и почему? Правда не может быть хуже предчувствий, которые уже возникают. Больше писать ничего не буду, а если всего, что я уже написал, недостаточно, то могу все урегулировать, приехав лично, и на это я уже решился».

Прежде чем уехать, он сорвал парик и показал Берте свои настоящие волосы, настаивая, чтобы она согласилась с тем, что он поседел с момента отъезда из Рура. Она согласилась, а потом сделала в своем блокноте запись: «Удивительно, как с многим можно мириться».

* * *

Разлад в Эссене произошел между прокурой и техническим отделом. Он был незначителен, но для «пушечного короля» стал поводом вернуться – и как раз вовремя: Фойхт-Ретцу удалось добиться проведения в Тегеле испытаний бронзы против стали. Круппа ожидал страстный отзыв: «Испытания орудия проведены в значительных масштабах и показали самые блестящие результаты. Это привело к тому, что все разумное большинство в Комиссии по испытаниям высказалось в поддержку вашего орудия как единственного орудия для артиллерии». В результате, сообщал генерал, Бисмарк «со всей своей энергией впрягся в вашу триумфальную колесницу». Радостный Альфред нацарапал на бумаге: «Теперь вместе с нами тащит воз великий арбитр судеб Германии!» – и распространил ее среди членов прокуры. Он пообещал Берлину тысячу пушек в этом году и еще тысячу к концу 1873 года. В январе пятьсот заказал царь, указав при этом калибр и модель, которые сделали бы их «разрушительными», но Альфред распорядился, чтобы для Санкт-Петербурга были построены «намного более тяжелые и поэтому менее маневренные орудия». Если это покажется несправедливым по отношению к заказчику, который, в конце концов, был более щедрым, нежели Берлин, надо иметь в виду деликатное положение Круппа. Ведь он неоднократно и настоятельно указывал, что его единственным мотивом является патриотизм. Обязательства перед Романовыми вносили неловкость. Ему надо было как-то объясниться.

Существовали обязательства по поставке орудия и рейху, и русским. Производство четырех безупречных гигантских стволов в день и выполнение других обязательств явно выходило за пределы нынешних мощностей металлургического завода. Необходимо расширяться. Фактически он начал увеличивать свои капитальные затраты, еще находясь в Англии. Из Торквея он направил указание закупить контрольный пакет акций компании «Орконсера айрон» для разработки месторождения вблизи Бильбао, Испания, на сумму в один миллион долларов. Размышляя над проблемой перевозки руды из Бискайского залива, он решил, что ему нужен флот. «Английские цены на морские перевозки просто огромны, а листовая сталь плохая, – писал он в июне Айххофу. – Просто не могу избавиться от мысли о том, что… мы должны сами построить корабли». Он распорядился о постройке четырех судов в Голландии, и это было только началом охватившей его лихорадки дальнейшего расширения. В Германии он оплатил три сотни шахт и выкупил две у своих конкурентов, Германшютте в Нойведе и Йоганесшютте в Дуйсбурге. Только в Йоганесшютте были четыре домны, и он заплатил за все взвинченные цены. Концерн был опасно уязвим. Майер писал Айххофу: «Совсем не исключена возможность, что Круппы в скором времени могут оказаться в весьма затруднительном положении. И если в конце концов им удастся восстановиться, на вас, тем не менее, останутся тяжелые обязательства. Герр Крупп страдает манией покупок. Кельнские банкиры начинают испытывать серьезные сомнения и настроены против того, чтобы брать на себя какие-либо новые обязательства в отношении него».

В новой империи мания была распространена широко. В период между 1871-м и 1874 годами объем немецкой тяжелой промышленности удвоился, и, хотя ни один другой промышленник не пошел настолько далеко, как Альфред – он увеличил свои долги на 32 миллиона марок, – фактически все набрали кредиты. Подогреваемое французскими репарациями пламя разгоралось все больше. Даже рассудительный Бисмарк через своего маклера потихоньку приторговывал акциями. А потом наступил крах. В сентябре 1873 года французы перечислили свой последний платеж. Падение началось с серии провалов венских банков, распространилось по всему континенту, перескочило Атлантику, а 20 сентября ударило по Уоллстрит, да так, что нью-йоркская фондовая биржа была вынуждена на несколько дней закрыться. Очевидным курсом для Альфреда была экономия. Майер просил его сократить расходы. Но он был сыном своего отца. Вместо этого он увеличил свои краткосрочные кредиты, заплатив 900 марок за одну шахту и 4 тысячи за другую и тем самым растеряв почти всех своих финансовых советников, как отмечается в хронике фирмы. Он считал момент как нельзя более подходящим, чтобы подчинить рынок сырьевых материалов. Он хотел «достойного будущего» для сына, внука и правнука: «Заводу нужны собственные независимые источники руды и минералов, их надо добывать и обрабатывать так же, как сейчас добывается вода: чистыми, со своих собственных участков, без агентов и посредников и под своим собственным контролем, без чьих-либо влияний».

На бумаге он был владельцем крупнейшего промышленного предприятия в Европе. Однако по мере того как поступали краткосрочные неоплаченные векселя, слабость структуры становилась до ужаса явной. Каждый день накапливались огромные краткосрочные долги, и единственным возможным решением этой проблемы представлялось превращение фирмы в акционерное общество. Это Альфред отверг; он прямо написал: «У нас нет и не будет владельцев акций, ожидающих свои дивиденды». Тем не менее он не мог избавиться от мысли о кредиторах, ждущих возврата своих денег. Это форменный тупик, начало того, что в XX веке стало известно его потомкам как кризис Основателя. Но для Основателя выход был ясен. Он обратится к кайзеру. В письме Вильгельму из Эмса он попросил о «любезности принять его» для обсуждения «личного вопроса, пожелания». Его величество был вежлив, но невосприимчив. В начале февраля, сидя за письменным столом и с грустью думая о двадцатипятилетней годовщине с того дня, как стал владельцем остатков фабрики, Крупп сочинил наставление для всех крупповцев и вывесил его на Штаммхаусе: «Целью работы должно быть всеобщее благосостояние; тогда работа – это благословение, работа – это молитва». Помолясь, он начал снова работать с императором. Альфред писал Вильгельму, что рассматривает свое предприятие как «национальную мастерскую». Фабрики в определенной степени неотделимы от концепции роста значимости государства, и, следовательно, приравнивать Круппа к классу «просто находчивых бизнесменов» было бы демонстрацией несправедливости.

Именно к этому разряду его и отнесли. В начале войны с Францией в Пруссии было всего восемнадцать компаний с ограниченной ответственностью. Сейчас же – пять с лишним сотен, а половина из них – не имевшая достаточного оборотного капитала – была сметена. Сделать исключение означало открыть дамбу. Самое большое из того, на что могло пойти правительство, – это выдать авансом суммы под будущие заказы оружия. Но Альфред отказывался понимать и принимать императорскую волю. Это для него было необъяснимо. Его величество просто не ясно видел ситуацию. Каким-то образом его надо просветить, полагал Крупп, до марта следующего года продолжая попытки связаться с монархом через канцлера. К тому времени Берлин начал задаваться вопросом, можно ли воспринимать его как разумного человека. Майер писал Айххофу из столицы: «В ближайшие сутки хозяин, вероятно, услышит от князя Бисмарка, что нет никакой возможности удовлетворить его запросы за счет общественных фондов. Я постараюсь убедить его не выдвигать подобных требований, так как они могут принести ему больше вреда, чем пользы».

Никто не умел хлопнуть дверью сильнее, нежели железный канцлер, и, когда его громовое «нет» докатилось до Эссена, герр шеф отправился в постель. «Не то чтобы я себя особо плохо чувствовал, – писал он сыну, – но у меня ни на что нет сил, и каждый раз, когда надо встать, я испытываю страдания». За ним последовательно ухаживали несколько докторов – Швенингер, Кюнстер и Шмидт. Первому из них сопутствовала самая большая удача. Эрнст Швенингер был личным врачом канцлера, который, хотя и не мог перевести Круппа на пособие, все же хотел, чтобы оружейник оставался в своем бизнесе. У самого Бисмарка были приступы, очень похожие на те, что и у Альфреда, – когда дела не складывались желательным образом, он удалялся в свое поместье и целыми неделями размышлял под деревьями. Доктор, выводивший его из состояния транса, добился замечательного успеха. Метод Швенингера был прост. Доктор вставал над своим знаменитым пациентом и рычал: «Подняться!» Прибыв в Эссен, он сразу же направился в Гартенхаус, где отлеживался Крупп, проследовал в спальню хозяина и завопил: «Встать!» Одетый под чучело человек перегнулся на матрасе и встал. Тогда врач приладил свой монокль. Уставившись на промышленника, он прочитал ему нотацию: надо отказаться от сигар, ограничить себя одним бокалом красного вина в день, много гулять на свежем воздухе. Альфред повиновался первому наставлению, нарушал второе и отверг третье. В своем обмане он был изобретателен. Он мог действительно утверждать, что пьет всего один бокал в сутки. Но ведь Швенингер не уточнил, какого размера должен быть бокал, и Крупп приобрел в Дюссельдорфе такой, который вмещал два литра, почти полгаллона. Что касается кислорода, то Альфред в него не верил. Он был убежден в том, что запах конского навоза гораздо полезнее. У Кюнстера, врача Берты, который пришел по ее настоянию, визит продлился менее четверти часа. Он пристально осмотрел инертную фигуру и признался, что озадачен. Фигура на постели сердито зашевелилась. Она прорычала: «Вы должны знать, что со мной, ведь вы же доктор». И тогда доктор, привыкший к более приятным ароматам Ривьеры, почувствовал сильный дух свежего навоза. Он вспыхнул: «Извините, но у меня никогда не было практики в качестве ветеринара!» – и поставил пациенту диагноз: «ипохондрия, граничащая с умопомешательством». На этом Кюнстеру пришел конец. Крупп уволил его немедленно. Ясно, что этот человек не знал своего дела. Хозяин сохранил Шмидта, главными качествами которого, по-видимому, были смиренность и бездонное море сочувствия.

Прикованный к кровати, поддерживаемый подушками, Альфред пытался справиться с финансовым кризисом, погружаясь в переписку. Все свои письма и указания он теперь писал карандашом («чернила больше действуют мне на нервы»), и грифель бешено скакал по бумаге, оставляя на листе такие огромные каракули, что нередко одна страница не могла вместить и дюжины слов. Сыну он заявил: «Мы должны преодолеть серьезную неудачу, отразить мощный удар, предотвратить катастрофу». В прокуре он был уверен меньше. Он задается вопросом, куда обратиться – «слишком многие высокопоставленные лица не выносят меня», – и, не находя никакой опоры, пишет в отчаянии: «Не может быть и речи о том, чтобы замедлять работу, закрывать кузницы, работать вполсилы или половину времени, потому что это равнозначно омертвению и станет началом конца». За напыщенностью скрывалась Альфредова хитрость; подготовка новых крупповцев будет стоить дорого. Но что-то надо было уступить. Майер писал Гусу из Берлина: «Мы больше не делаем прибыли и находимся на пути к краху! Герр Крупп отказывается в это верить; он полагает, что приток новых талантов быстро обеспечит все, что он подразумевает под «порядком»! Я каждый день предостерегаю его от такого рода иллюзий, но все напрасно!» Альфред неохотно признал, что сокращение заработной платы неминуемо. «За исключением механических цехов по производству оружия, рабочие, как это имеет место в Англии, должны привыкнуть к положению, что их труд будет вознаграждаться щедро, когда делается большая прибыль, но на низком уровне, когда прибыль низка», – говорилось в изданном им декрете. Он утешал себя мыслью о том, что найдет умелые рабочие руки на других попавших в депрессию фабриках: «Постепенно объявятся уволенные рабочие с других предприятий (в том числе и бездельники). Однако лучшие из них по собственной воле примирятся с более низкой зарплатой».

Но было слишком поздно. Его кредиторы взахлеб требовали ревизии и инвентаризации имущества; пришлось разрешить Майеру привезти группу аудиторов. Их приговор лишил его присутствия духа. Оценка его имущества – завода, сырьевых материалов, незавершенной продукции – была беспощадно завышена. «После вчерашнего сообщения я сокрушен, – писал он на следующее утро. В бешенстве он нацарапал каракулями: – Мне нужно десять миллионов». Это была неверная оценка. На самом деле ему были нужны 30 миллионов – 17 500 000 долларов. Оставалось надеяться только на один источник помощи – на банкиров. Условия кредита никогда не были более жесткими, но в Берлине послушный долгу Майер обходил одного менялу за другим. «У Блайшредера нет ресурсов, чтобы предоставить займы на такую сумму, – сообщал он. – Дойчман также считает, что только группа Ротшильда сможет это сделать. Так или иначе, я бы лучше десять раз согласился иметь дело с Хансманом, чем с Блайшредером». Но как оказалось, никто из финансистов не был готов к тому, чтобы в одиночку взвалить на себя такое бремя. Нескольких удалось объединить в группу, которая и собрала наличные под надзором Прусского государственного банка «Зеехандлунг». Прежде чем Альфред мог дотронуться хотя бы до пфеннига из этой суммы, от него 4 апреля 1874 года потребовали подписать бумагу, которую он назвал «позорным документом». Вообще говоря, с ним обошлись щедро. «Зеехандлунг» просто сохранил за собой право назначить инспектора, и назначенным был его собственный человек – Карл Майер. Для Альфреда это не имело значения. Он считал 4 апреля черным днем, означавшим капитуляцию фирмы перед «еврейскими жуликами», несмотря на то что среди участников переговоров евреев не было.

Отсутствие у Круппа мудрости в этом деле заставляло его питать самые худшие подозрения в отношении других людей; он обвинял всех, за исключением самого себя, и его гнев в полной мере обрушился на преданную ему прокуру. В 1871 году он писал из Торквея, что фабрика обладает «здоровьем и силой пятидесятилетнего дуба». а своих директоров лишь просил: «Смотрите, чтобы защитить корни!» Теперь он говорил, что его предали. 22 августа, спустя почти пять месяцев после своей капитуляции, он писал в Англию Лонгедону: «С тех пор я не сплю. Все те, кто в полной мере пользовался моим доверием и дружбой, пренебрегли своим долгом действовать в соответствии с известными им принципами… Я в нескольких словах рассказываю тебе о том, какие печальные чувства охватывают меня… Я хочу отдохнуть». Отдых у него получился плохой, и еще меньше возможностей он дал прокуре. Поток бранных посланий обрушился на пятерых ее членов. Ошельмованный Эрнст Айххоф умер. Умер и Генрих Хаасс, так и не сумевший оправиться от позора того, что был представителем Круппа в Париже накануне войны 1870 года. Софус Гус начал терять интерес, а Рихард Айххоф был доведен герром шефом до такого бешенства, что отказывался разговаривать с ним, хотя и оставался менеджером литейного цеха. Когда к Альфреду обращался Майер, тот либо утверждал, что не помнит, что написал, либо язвительно отвечал: «Бухгалтерский баланс составлял не я». Грубый со своими помощниками, он завел странную дружбу с «черной Еленой», эксцентричной женщиной, которая жила одна на крутом склоне берега Рура в миле ниже по его течению. После полудня он заскакивал к ней и изливал все свои неприятности. Коллеги в открытую называли его старым брюзгой.

Он теперь осел в «Хюгеле». Металлический забор окружал огромное поместье, и по воскресеньям рабочие и члены их семей прижимались лицом к прутьям ограды, рассматривая стволы деревьев и журчащую чистую воду. Трещины были заделаны, фундаменты надежны; апартаменты кайзера готовы к приему гостя. Над ними был флагшток для императорского вымпела. На передней лужайке было еще десять флагштоков. На четырех должны были висеть личные вымпелы Круппа – над ними сейчас работали, а шесть других предназначались тем странам, которые он сочтет достойными такой чести. Чтобы избавить визитеров-монархов от унижения высаживаться из поездов на железнодорожной станции Эссена, Альфред разработал план строительства подъездной ветки к Хюгель-парку. (Как и все остальное на холме, эта частная ветка заняла больше времени, чем он предполагал; она не действовала до 1887 года, когда он умер. Однако в 1967 году она пережила последнего из Круппов.)

Отделанный камнем и сталью интерьер был пуст. Вспоминая свое детство в «Хюгеле», восьмидесятилетняя внучка Альфреда Барбара однажды в беседе с автором этих строк подвела итог единственным мрачным словом: «Холодно». Размеры, конечно, были имперскими. Холл с пятью огромными люстрами в длину равнялся почти половине футбольного поля, обеденный стол протянулся на шестьдесят футов. Замок был достаточно большим, чтобы служить домом для любого коронованного лица в Европе вместе со свитой. Действительно, приезжали фактически все, но как приманка для жены и сына старика он не годился. Берта в любом случае держалась бы от него подальше, но был шанс, что станет приезжать Фриц, и правда – парень однажды провел там каникулы с одноклассником Альфредом Керте. К сожалению, нравы домовладельца были просто отвратительными. Керте ни разу не видел хозяина. Вместо этого он находил приколотые к дверям записки с выговорами за свое поведение. Поскольку в них точно указывались конкретные подробности, он понял, что за ним непрерывно следит невидимый глаз. Как он вспоминал впоследствии, это наводило оторопь.

Однако гости тут были ни при чем. Его правнук однажды сказал автору этих строк: «Знаете, его по-настоящему бесил этот дом». Так вот в чем суть: стена подлинной ненависти выросла между человеком и тем чудовищем, что он создал. Если это означает, что замок отвечал взаимностью на его враждебность, можно лишь отметить, что Альфред именно так и думал. Создатель наделил дом индивидуальностью, и определенно замок вел себя по отношению к нему намного более злобно, чем несчастная предательница прокура. Ну, смотрите: тщательно разработанная система отопления оказалась провальной. В ту первую зиму Крупп чуть не замерз. Лето было ничем не лучше. Железная крыша превратила внутренние помещения в настоящий котел. Вентиляторы не работали, и поскольку он распорядился сделать окна постоянно наглухо закрытыми, то теперь задыхался, как рыба на суше. В гневе он приказал демонтировать всю систему. Новая была столь же неэффективна, и десять лет спустя ее тоже убрали.

Только две вещи радовали: размеры «Хюгеля» и растительность. Убежденность Альфреда в токсичности запахов его собственного тела усиливалась с годами, а теперь он еще и уверился в том, что его легкие могут за час поглотить целую комнату кислорода и он начнет тихо задыхаться. И вот, при наличии трехсот комнат, когда его охранники и слуги укладывались на ночь и освобождали обширные коридоры, он мог бродить повсюду, немножко поспать в одной из комнат, а потом, с подозрением понюхав воздух на предмет наличия в нем углекислого газа, переходить дальше. Он был живым призраком, поселившимся в собственном замке; в темноте беспокойно маячила по залам тень на тонких ногах – похожее на паука измученное привидение.

Иногда он останавливался у окна и с удовольствием смотрел на деревья. Особенно хороша была роща секвойи, но самое большое впечатление производило единственное красное дерево у похожего на пещеру главного входа. Оно и тогда было огромно, а через три поколения после его пересадки достигло невероятных размеров. В Рурской области находятся люди, которые утверждают, что его кроваво-красная крона с каждым десятилетием становится все краснее, хотя это, скорее всего, просто плод воображения.

* * *

1 сентября 1877 года, в годовщину Седана, кайзер Вильгельм I прибыл со своим четвертым визитом на фабрику и впервые остановился в «Хюгеле». Его сопровождала толпа генералов и князей в сверкающих одеждах, а в печати широко распространились сообщения о том, что «Всевышний» проверяет использование того вклада, который он внес в завод. Понятно, что это раздражало Альфреда, который хотел, но не получил монаршего участия, а через своего министра финансов был вынужден неоднократно давать опровержения. Единственным мотивом кайзера была всепоглощающая страсть к военным игрушкам. Его впечатление от нового замка до нас не дошло, но он был доволен подарком Круппа – двумя отлично отполированными орудиями, предназначенными для его яхты «Гогенцоллерн». В свою очередь он подарил Альфреду свой портрет в натуральную величину в знак «вечной благодарности» за вклад «пушечного короля» в победу Пруссии семь лет назад.

Несмотря на то что Альфред не любил живописи, «Хюгель» все больше загромождалась картинами. (Так это остается и поныне. Среди других на стенах главного холла висят портреты Вильгельма I. Фридриха III и Вильгельма II в полных униформах вместе с их увешанными драгоценностями императрицами. Снят только портрет Гитлера, который занимал почетное место с 1933-го по 1945 год.) Иностранных монархов не интересовали его финансовые проблемы: дальность стрельбы и начальная скорость снарядов – вот что было важно, и после падения Франции практически каждый глава государства, имеющий военные устремления, обменялся с Круппом подарками, приказал отлить в его честь медаль. Единственными заметными исключениями были королева Англии Виктория и герцог Франции Макмакон, которые пестовали свою собственную военную промышленность, а также президенты Соединенных Штатов. Альфреду следовало найти какой-нибудь способ воздать должное США, поскольку благодаря американским заказам он быстро погашал свой огромный долг. Он не встречался с Томасом Проссером с 1851 года, но контракт, который они подписали в Лондоне, действовал, и переписка относительно поставок между Нью-Йорком и Эссеном нарастала с каждым месяцем. В результате первой рекламы с его именем – «Джентльмены предпочитают сталь Круппа для всех видов дорожных инструментов» – стал процветать трансатлантический бизнес. Теперь же давали рекламу клиенты Проссера; железнодорожная компания «Кэнэдиан Пасифик рейлуэй» объявила своим пассажирам, что в целях их безопасности «используются исключительно тигельные стальные колеса Круппа». Железнодорожные компании «Нью-Хейвен», «Чикаго», «Берлингтон энд Куинси», «Филадельфия энд Рединг» и ряд других также оснащали свои вагоны бесшовными стальными колесами Альфреда. Почти все железные дороги использовали рельсы Круппа. Когда-то молодой американский железнодорожный магнат по имени Гарриман разместил единственный заказ на 25 тысяч тонн рельсов от имени «Сазерн Пасифик» – на их годовую поставку. В 1874 году, пока Альфред проходил через свое тяжкое испытание с прусскими банкирами, Эссен осуществил поставку 175 тысяч тонн рельсов из Гамбурга в порты восточного побережья Америки. Записи Проссера в Нью-Джерси показывают, что телеграммы с заказами на рельсы и колеса отправлялись в Рур почти ежедневно. Их ежегодный объем достигал нескольких миллионов долларов; крупповская сталь крест-накрест пересекала всю нацию.

Участвовали и Шнайдер с Армстронгом, хотя и в гораздо меньшей степени; англичане получали полмиллиона долларов в год от американских железных дорог. В то время казалось, что этот поток мирной стали был чистым благословением. На самом же деле его последствия обернулись зловещей стороной. Американская стальная промышленность все еще была гигантом птенцом. Но по мере приближения к своему пику 1880-х годов – а темпы роста уже были фантастическими – она превращала европейского собрата в карлика. Скоро американский рынок будет закрыт для производителей стали Старого Света. Чтобы оставаться прибыльными, они вынуждены все глубже погружаться в производство оружия. Поскольку они были конкурентоспособны и пользовались поддержкой своих правительств, последствием стала беспощадная гонка вооружений. Конечно, эта гонка разжигалась и другими пожарами: шовинизмом, шатким балансом сил, авантюризмом первого внука кайзера, балканским национализмом, стремлением Франции к реваншу. Все это требовало оружия – и Рур, Мидлендс и Крезо давали его.

Торговцы смертью не способны читать будущее. В письме своим крупповцам Альфред писал: «В условиях мира мы продвигаемся к периоду процветания, и я полон огромных надежд на будущее. Но какой толк во всех наших контрактах, если работа и перевозки будут задушены войной! Даже наша фабрика может быть уничтожена; во всех случаях будет необходимо готовиться к увольнениям и даже к полному прекращению всей работы. И тогда на место заработков придут несчастья, ломбарды и ростовщики, потому что мои собственные активы и социальные фонды будут быстро исчерпаны. Я молюсь за то, чтобы не дожить до такой трагедии».

Отсюда у Альфреда, возможно, пошло суровое оправдание всех видов гонки вооружений – что не может быть мира без острых копий, – хотя историки обычно приводят вместо этих слов парафразу Бисмарка. В своей известной речи 6 февраля 1888 года, спустя семь месяцев после смерти Круппа, железный канцлер заявил в рейхстаге, что наращивание вооружений является лучшей гарантией мира: «Звучит парадоксально, но это факт. При наличии мощной машины, которой станет германская армия, не будет никаких попыток агрессии». К тому времени это звучало настолько убедительно, что получило единодушную поддержку.

Таким образом, произнося проповеди против войны, Альфред готовил к ней свои топки. Случаем для такого заявления были всеобщие выборы, на которых он призывал своих людей отдать голоса «патриотически настроенным членам рейхстага, чтобы военные оценки, которые только и могли обеспечить мир, превратились в закон. Лишь тогда рейх будет защищен». Он действительно считал, что единственным способом избежать всеобщей европейской войны было создание непобедимой тевтонской мощи. И хотя он, по-видимому, не осознавал по-настоящему той роли, которую американские доллары сыграли в спасении его от совершения глупостей во время паники 1873 года, он, безусловно, ценил свою мирную продукцию. По его указанию торговой маркой концерна стали три взаимно переплетающихся кольца. В XX веке тысячи европейцев решили, что кольца символизировали дула трех пушек, но 7 июня 1875 года, когда Лонгсдон впервые зарегистрировал эту торговую марку в английском журнале «Трейд Маркс мэгэзин», никто не был сбит с толку. Хотя пушки Круппа занимали все более видное место в его экспозициях на больших международных выставках тех лет в Сиднее, Мельбурне, Амстердаме, Берлине и Дюссельдорфе, фирма продолжала славиться своей железнодорожной продукцией.

В Руре десятилетие после коронации кайзера Вильгельма I было в большой степени посвящено экспериментам в тяжелой промышленности. Они вторгались в технологию, управление, политику и, к неудовольствию Альфреда, финансирование новой индустрии. Большой технический прорыв произошел в 1875 году с изобретением Джилкристом Томасом так называемого базового процесса производства стали. Он был запатентован два года спустя. Томас расправился со «смертельным врагом» Бессемера – фосфором, добавив в конвертеры Бессемера известняк и доломит. Они поглощали из чугуна фосфор и выбрасывали его в виде шлаков. Поначалу Крупп был встревожен. Он только что вложил целое состояние, чтобы приобретать в Испании свободные от фосфора руды. Вышло так, что его испанские руды понизились в цене, но базовый процесс дал ему нечто гораздо более ценное. Эльзас и Лотарингия были богаты месторождениями фосфоресцирующих руд. Теперь, благодаря «железному канцлеру», они принадлежали Германии. По словам одного из биографов Томаса, «эта земля стала стоить того, чтобы из-за нее драться».

Управленческие трудности Круппа разрешились в 1879 году с назначением мясистого, усатого, как морж, и сильного человека по имени Ганс Йенке председателем прокуры. Он нравился Альфреду тем, что хорошо сидел в седле. У Йенке был и еще один, более значительный козырь: он занимал ключевой пост в казначействе рейха, то есть числился в официальном окружении кайзера. На протяжении двадцати трех последующих лет Йенке руководил международной деятельностью фирмы, работая в качестве управляющего делами главы концерна и консультируя его только по жизненно важным вопросам политики. Его прибытие на завод означало начало регулярного обмена персоналом между правительством и фирмой; в результате намного повысилась вероятность того, что предложения Круппа встретят сочувственное отношение в Берлине. В то же время Альфред – самый могущественный промышленник империи – полностью поддерживал Бисмарка. Он делал бы это в любом случае. просто исходя из собственных убеждений, но лояльность кайзеру означала восторженную поддержку со стороны его сотрудников.

«Пушечный король» глубоко втянулся во внутреннюю политику. Каждый шаг, который он делал, рассматривался и просчитывался с учетом воздействия на избирателей. Даже такой простой проект, как строительство жилья для рабочих, приобретал политический оттенок. С расширением фабрики увеличивалась потребность в рабочей силе. Первыми переселенцами были фермеры со склонов обоих берегов Рейна; за ними последовали саксонцы, силезцы, восточные пруссы, поляки и австрийцы. Рур превратился в этнический тигель. Эссен, Дортмунд и Дюссельдорф во времена юности Альфреда были сельскими местами. Теперь же эти урбанизированные гиганты, раскинувшиеся на сельской местности, поглощали близлежащие деревни. Когда Крупп взял на завод 7 тысяч переселенцев в начале 1870-х годов, население города выросло на 25 тысяч человек. С разрастанием города пришла скученность – число жителей в старом городе возросло с 7200 в 1850 году до 50 тысяч; большинство крупповцев обитало в хибарах – и неизбежно в болезнях. Сверхчувствительный к микробам Альфред приказал прокуре очистить местность «от холерных бараков» и санкционировал «возведение семейных домов на наших собственных площадях». Когда на вилле «Хюгель» велись отделочные работы, он открыл жилые дома для рабочих на 6 тысяч человек. Рядом – все необходимое: магазины, церкви, детские площадки и школы.

На поверхностный взгляд ничего не могло вызывать меньше сомнений, чем строительство классных комнат. Однако рейх в 1870-х годах был расколот по поводу «Борьбы в культуре» Бисмарка. Для канцлера католическая церковь представляла сепаратизм. Он объявил ей войну, разорвав дипломатические отношения с Ватиканом, сделав обязательным гражданский брак и подавив приходское образование. Находясь в Торквее, Крупп планировал построить отдельные школы для детей рабочих-католиков. Не прошло и двух лет, как он совершил поворот на 180 градусов. «Если мы вмешаемся в разделение людей, – писал он в 1873 году, – последствиями этого станут католические и протестантские районы в наших поселениях, враждующие кварталы, ссоры и драки между школьниками, деспотизм священника в католических приходах и в конечном счете необходимость полностью устранить любые вероисповедания, кроме одного. Они все должны жить вперемешку». Он стал новообращенным сторонником светского образования. «Священники, – решил он, – хотят лишь усилить свою власть». Чтобы разрушить эту «схему церковных амбиций», он настаивал на создании классов, «в которых дети всех вероисповеданий в раннем возрасте привыкают друг к другу, узнают один другого, играют (и ссорятся) вместе». Сам Бисмарк не смог бы представить свою собственную позицию более искусно.

Второй рейх не был диктатурой. Чтобы сохранить лояльность новых подданных кайзера, канцлер наделил законодательной властью две палаты: бундесрат, представляющий земли, и бундестаг – нижнюю палату рейхстага, избираемую немецкими мужчинами в возрасте старше двадцати пяти лет. От довоенных лет империя унаследовала три партии: консерваторов, прогрессистов и национал-либералов. Теперь к ним добавились ожесточенная католическая партия и еще более злобные социал-демократы. Именно этим пятым предстояло омрачать последние годы Большого Круппа, как теперь стали называть Альфреда. Основателем Социал-демократической партии Германии (СДП) был Фердинанд Лассаль, одаренный и эксцентричный последователь Маркса, начавший в 1863 году в Лейпциге организовывать союз немецких рабочих. В следующем году он был убит на дуэли. Большой Крупп относился к нему с презрением. Кстати, Альфреда бесконечно забавлял тот факт, что оружейным цехам Шнайдера в 1870 году был нанесен ущерб забастовкой, руководителем которой был Адольф-Альфонс Асси, не менее сумасбродный член марксистского Интернационала, увлекавшийся тонкой вышивкой (в 1871 году его, как и других парижских коммунаров, ждала катастрофа). Потом СДП призвала к забастовке всех горняков нового рейха. В их числе были и рабочие принадлежавшего Круппу месторождения Граф-Беюст. И тут внезапно социал-демократы перестали вызывать смех. Он написал приказы о том, что «ни сейчас, ни когда-либо в будущем участник забастовки не будет принят на его предприятия, как бы они ни нуждались в рабочих руках». Альфред хотел, чтобы все ясно поняли: он имеет в виду забастовки во всех сферах, не только у него. «Если в какой-либо группе забастовка будет представляться неизбежной, я немедленно появлюсь там, и мы позаботимся о том, чтобы разрешить конфликт. Я намереваюсь действовать совершенно беспощадно, поскольку, как мне видится, никакой другой курс невозможен… То, что не гнется, может сломаться».

По зрелом размышлении он теперь пришел к выводу, что «Лассаль с его философией посеял дьявольские семена». Чтобы истребить их, он составил один из самых значительных документов за четырехвековую историю династии Круппов. Альфред назвал его «Общими положениями от 9 сентября 1872 года». Выпущенные вскоре после стачки горняков, «Общие положения» включали в себя семьдесят две статьи; они были подписаны Альфредом как единственным владельцем фирмы и выданы каждому рабочему. На протяжении почти столетия «Общим положениям» предстояло оставаться основным законом концерна. Не будет преувеличением назвать их планом для всей германской промышленности. Все, что появлялось в последующие десятилетия – жесткая система субординации, интеграция по вертикали и горизонтали, создание картелей, – было в сжатом виде сформулировано в этом превосходном готическом сценарии. В то время, однако, единственный владелец был в основном поглощен профсоюзами. Были точно объяснены права и обязанности каждого крупповца с жестким упором на обязательства рабочего перед фирмой: Вся полнота власти должна использоваться против проявлений недовольства и подпольной деятельности. Тем, кто совершает недостойные поступки, никогда не будет позволено оставаться безнаказанным и избегнуть общественного позора. Добро, как и зло, надо исследовать под микроскопом, потому что только так можно познать истину».

Предприятие имело право на «полную и безраздельную энергию» сотрудника, от рабочих ожидали проявления пунктуальности, верности, уважения к «доброму порядку» и свободы от «всяких предвзятых влияний». Чтобы ни у кого не возникло превратного толкования последнего пункта, было еще положение о том, что «отказ от работы» или «подстрекательство к этому других влечет за собой исключение сотрудника из членов концерна». «Ни одному лицу, о котором известно, что он принимал участие в подобного рода нарушении порядка где-либо еще, не может быть предоставлена работа в фирме». В общем, черный список был теперь официальным.

Чужеземцам может показаться странным, что «Общие положения» Альфреда считались и до сих пор считаются в Эссене либеральными. Но дело в том, что впервые немецкая фирма формулировала и свои обязанности перед сотрудниками. Крупповцы могли претендовать на «медицинское обслуживание, фонд помощи… пенсионное обеспечение, больницы, дома для престарелых» и даже – хотя это вступило в силу только в 1877 году – на крупповскую «организацию пенсионного обслуживания». Ничего подобного или пусть отдаленно напоминающего это невозможно найти в архивах других титанов, которые появлялись в результате индустриальной революции. Альфред добивался трансформации Эссена в самый крупный и самый стабильный промышленный город. Его небольшие жилые поселки, названные по имени предков Круппа, уже функционировали. Он построил хлебозавод, винный магазин, скотобойню, гостиницу, создал благотворительный фонд помощи семьям, пострадавшим от периодических наводнений в Руре. Для безработных были суповые кухни и программы общественных работ, поразительно похожие на те, что стали появляться шестьдесят лет спустя, во времена Великой депрессии. Еще до того, как СДП смогла создать работоспособные кооперативы, крупповская «Консум-Анштальт» – сеть некоммерческих розничных торговых точек, открытых для всех сотрудников и членов их семей, – уже действовала. Конечно, тот, кого увольняли, терял все, включая пенсию. Однако в других местах пенсий не существовало вообще. Возможно, Альфред был безумным гением, но в том, что он был гением, сомневаться не приходится.

Подобный патернализм, как отмечают некоторые историки Рура, находился в противоречии с развитием социальной и политической обстановки того времени. Крупп того и хотел. Несмотря на его неоднократные утверждения о том, что бизнесмены стоят вне политики, «Общие положения» представляли собой политический документ. Альфред послал кайзеру копию, которая до сих пор хранится в архивах Круппа; на титульном листе его жирным, неровным почерком написано: «Первоначально предназначалось для защиты и процветания завода. Кроме того, это полезно для предотвращения социалистических ошибок». Среди тех, кто оценил значение документа, был канцлер Вильгельма. Параллели между текстом Альфреда и законодательством Бисмарка в области социального обеспечения 1883, 1884 и 1889 годов не вызывают сомнений. В 1911 году Страховой кодекс трудящихся рейха предоставил всем работающим права, которые Большой Крупп распространил на своих сотрудников почти четыре десятилетия назад, а на следующий год кайзер Вильгельм II объявил в Эссене, что железного канцлера подтолкнул Крупп. Отголоски «Общих положений» были слышны и в Третьем рейхе. Гитлер писал в «Майн кампф», что его собственная программа началась с изучения социальных реформ Бисмарка, а лозунг лидера трудового фронта фюрера Роберта Лея – «Чувство принадлежности к обществу надо тренировать» – был почти дословно взят из четвертой статьи Альфреда.

Историческая наука считает, что в период между Франко-прусской и Первой мировой войной немецкие трудящиеся променяли свободу на безопасность с тяжкими последствиями для самих себя, отечества и всего мира. По американским меркам, рабочее движение рейха никогда не выходило за пределы стадии перетягивания канатов; изгнанный русский анархист Михаил Бакунин заметил, что подобострастное отношение немцев к власти заставляет их бежать от свободы: «Они хотят одновременно быть и хозяевами, и рабами». Однако обмен свободы на земные блага произошел нелегко. СДП оставалась жизненно важной, раздражающей силой. Рур с его огромным притоком людей из отдаленных уголков империи и из-за ее пределов был особенно уязвим для агитаторов, которые убеждали их в том, что работа на промышленного феодала – вовсе не единственный выход из положения. Альфред, испытывая беспокойство, несмотря на принятые им превентивные меры, заявил прокуре, что выступает за слежку, и распорядился: «Нужно вести постоянное спокойное наблюдение за настроениями наших рабочих, так чтобы нигде не пропустить начала волнений; и если кажется, что самый умный и лучший рабочий или мастер хочет выдвинуть возражения или принадлежит к одному из таких союзов, он должен быть уволен как можно скорее, без рассмотрения вопроса, можно ли его пощадить». Первый же доклад шпионов фирмы поразил его. Последователи Лассаля не только присутствовали в Эссене; фабрика превратилась в рассадник социал-демократов. Отныне призрак коммунизма стал занимать все большее место в паутине личных опасений Альфреда, а его первая, импульсивная реакция была просто провидческой, не зря фашисты потом цитировали слова: «Я хотел бы, чтобы кто-нибудь, обладающий большими талантами, начал на благо людей контрреволюцию – с летучими отрядами, рабочими батальонами, состоящими из молодых людей!»

* * *

В последней четверти XIX века рурские бароны, поняв свою необходимость для военной мощи Второго рейха, выработали собственные условия сосуществования с Берлином. В случае с Альфредом эти условия были высоки и полностью выполнены. О точном размере его вклада в кампанию против СДП можно только строить предположения. У него самого не было способа его измерить. Он навязывал Берлину определенные взгляды; за этим следовали действия. Поскольку Высочайший и его канцлер разделяли его убеждения, в любом случае что-нибудь да делалось бы. И все же почти не вызывает сомнений, что сила репрессий во многом определялась Большим Круппом. Люди в хлопчатобумажных кепках, в отличие от тех, кто носил заостренные шлемы, не претендовали на симпатии императора. Альфред знал о них больше Вильгельма. Крупп был самым влиятельным промышленником в империи, самым близким к Высочайшему и самым враждебным по отношению к социал-демократам. При таких обстоятельствах он не мог держать язык за зубами.

Он написал кайзеру, что, если не принять самых жестких мер, «предприятия будут закрываться одно за другим. Индустрия черной металлургии вымрет. Металлургические заводы будут неотличимы от разрушенных замков. Не побоюсь заявить, что моему собственному предприятию уготована та же судьба. Вполне может случиться так, что у моего преемника не останется ничего, кроме решимости эмигрировать в Америку». Чтобы «подорвать социальную опасность на горизонте», он предоставил льготы крупповцам из собственного кармана, зная, что нет никаких перспектив получить эти деньги обратно; но он намерен «быть и оставаться хозяином в своем доме». Второй рейх не должен вскармливать на груди змею; с теми, кто хочет нарушать спокойствие, надо обращаться очень резко. Бисмарк – «величайший кредитор Германии. Мы задолжали ему больше, чем любому благодетелю немецкой крови со времен Лютера». Альфред молился за то, чтобы «великий князь одолел своих злобных противников».

Из Эссена задача прусского руководства представлялась ясной. Будучи мизантропом, Крупп не питал доверия к электорату и хотел отмены всеобщего мужского избирательного права – «право голоса должно быть отобрано у людей, не имеющих собственности». Такая цена была слишком высока; как бы ни хотел твердолобый канцлер повернуть время вспять, он знал, что это невозможно, и назначил выборы в рейхстаг на 30 июня 1877 года. 11 февраля Альфред начал готовить своих людей; во всех цехах он расклеил прокламации с предупреждением о том, что голосование за СДП – это голосование за «бездельников, людей беспутных и некомпетентных». Далее он увещевал: «Радуйтесь тому, что у вас есть. Когда работа закончена, оставайтесь в кругу своей семьи с женой, детьми и стариками, думайте о домашних проблемах и об образовании. Пусть это будет вашей политикой. И тогда вы будете счастливы. Но оградите себя от волнений по поводу больших вопросов национальной политики».

Проблемы высокой политики требуют больше времени и знаний, чем имеет рабочий. Почти полмиллиона немцев с правом голоса разошлись во взглядах; на всеобщих выборах СДП добилась избрания дюжины человек в палату, состоявшую из 397 членов. С точки зрения политика XX века, их победа кажется незначительной. Они получили всего три процента мест в одном из двух парламентских органов империи. В качестве председателя бундесрата Бисмарк выдвигал законодательные инициативы и назначал административных должностных лиц. Едва ли можно считать, что его правление поставлено под угрозу. Более того, если судить по социалистам в других европейских странах, требования социал-демократов рейха были до смешного мягкими. Они предлагали передать больше власти рейхстагу, призывали к бесплатному государственному образованию, гражданским свободам, свободной торговле, введению налогов на прибыли и наследство, ликвидации военного давления со стороны императорского двора, расширению сотрудничества с другими странами в интересах мира.

В Германии, однако, все это было ересью. На следующее утро после подсчета результатов голосования Крупп – который счел их кампанию за мир особенно одиозной (как он ее перефразировал, «беззащитность – не позор») – немедленно уволил тридцать человек, обвинив их в «распространении социалистических доктрин», а в Берлине Бисмарк, взвешивая «черное» зло католицизма против «красного» зла социализма, сделал выбор в пользу «черного». Он обратился к папе Лео XIII и согласился на перемирие. Дома же он протащил самые реакционные меры с расцвета Меттерниха, свой знаменитый «закон по обращению с социализмом». Побуждаемый угрозами жизни Высочайшего, он убедил рейхстаг поставить вне закона общества митинги и газеты СДП. И хотя большинство отказалось запрещать дебаты или мешать новым депутатам СДП, оно запретило сбор средств, что «по социал-демократическим, социалистическим или коммунистическим расчетам преследует цель свержения существующего государственного или общественного порядка». Любой, кто распространял литературу СДП или даже благосклонно о ней высказывался, подлежал штрафу и тюремному заключению. За профсоюзами должна была вести наблюдение полиция, которая была наделена правом изгонять из рейха «любое лицо, обвиняемое в принадлежности к социалистам». Беспорядки в промышленности влекли за собой введение военного положения. Это был самый жесткий свод немецкого законодательства с тех времен, как карлсбадские декреты 1819 года сокрушили либерализм в Германском союзе. И точно так же эти меры представлялись всесторонне эффективными. Руководители СДП бежали в Швейцарию. Как явствует из архивов Круппа, Альфред был «переполнен радостью».

У него появились убеждения законченного тирана, это факт очевидный. Уже в двадцать с небольшим лет он обращался с крупповцами так, будто они были его собственностью. С возрастом эти черты усугублялись; как ни суров канцлеровский «закон по обращению с социализмом», он не шел в сравнение с деспотизмом на вилле «Хюгель» и на фабрике. Альфред приближался к семидесяти годам, и в характере проявлялось все больше иррационализма. Он на долгое время удалялся от общества, поддерживая связи лишь посредством карандаша. Однажды до него дошел слух, что какой-то мастер отказался в дождь доставлять тигли, утверждая, что от этого пострадает качество стали. На следующее утро этот человек обнаружил на своем инструментальном ящике записку: «Самое нежное существо на свете, новорожденного младенца, при любой погоде несут в церковь. Нет никакой необходимости искать более яркий пример». Записка не была подписана. В подписи нужды не было: все знали этот почерк. Его поведение по отношению к своим гостям на холме нередко бывало диким. Замок привлекал внимание некоторых весьма влиятельных и умудренных опытом людей в Европе. Они приезжали туда вместе с женами как потенциальные заказчики. Благоразумие, не говоря уж о вежливости, должно бы подсказывать хозяину, что их надо принимать гостеприимно. Тем не менее, когда на него находило настроение, он обращался с ними, как с другом своего сына Керте. Если он видел самый невинный флирт между неженатой парой или же слышал об этом, он не ждал, пока нечестивец удалится; среди сохранившихся бумаг есть несколько клочков, на которых не вызывающим сомнения почерком написано: «У дверей вас ждет экипаж, который отвезет вас на станцию. Альфр. Крупп».

Но полную силу его хлыста ощущали на себе его сотрудники. В одном из писем, адресованных «дорогому заводу», он фактически предлагает, чтобы все крупповцы носили форменную одежду с нарукавными нашивками, указывающими число лет службы, шевронами для мастеров и эполетами для менеджеров. Прилагались и эскизы. Изучив их, пять членов прокуры поняли, что они будут выглядеть как швейцары в «Эссенерхоф», новой гостинице для приезжающих торговцев. Йенке тактично указал ему, что грязный фабричный воздух делает позолоту неуместной, и Альфред (который предполагал одеться как фельдмаршал) отказался от своего плана. Но попыток диктовать, как следует одеваться, все же не прекращал. В записках на дверях спален гостей конкретизировалось, что именно надо надеть. Его предпочтения всегда отдавались тому, что вышло из моды. Обратив внимание на то, что служанки в «Хюгеле» носят черные чулки, – что было явно разумно, поскольку фабричный смог достигал и холма, – он сделал им резкий выговор: когда он был молод, прислуга в доме обычно носила белые чулки, и здесь должны быть белые. В письме к сыну он с раздражением заметил, что «роскошь все больше проникает во все классы, особенно заметно в низший класс»; результатом этого «жирного немецкого житья» становится то, что «в наши дни женщины в классе ремесленников носят шнурованные ботинки, а каждый глупый юнец надевает высокие сапоги «веллингтон». Женщины тратят все на свой внешний вид; молочница хочет смотреться как великолепная леди… По сравнению со всем этим как же просто люди жили сорок – пятьдесят лет назад! Они были счастливы и в целом лучше питались. В те дни носили деревянную обувь, а она не пропускала воду. Я сам на работе носил такую обувь. Пара стоила всего пять серебряных грошей. Я носил ее в сырых местах, где работал молот, ходил по холодной земле, и мы то и дело согревали эти башмаки золой из топки». Он информировал прокуру, что, поскольку «дети мудрых родителей носят деревянные башмаки», в школах Круппа не нужно половое покрытие. Подумывал и о том, что было бы неплохо, если бы и сами директора надевали на фабрике такую обувь. Ответ Йенке до нас не дошел.

Он просто помешался на пунктуальности и эффективности. За все налагались штрафы: за опоздания, дерзости, задолженности в «Консум-Анштальт» и такого рода проступки, по которым в другом сообществе решения принимались бы на уровне городских властей. Крупповских полицейских было больше, чем эссенских. Рабочие, которые хотели оставить свои места на несколько минут, даже по нужде, должны были получать письменные разрешения мастеров. Но Круппу этого мало. Всю жизнь он стремился к «порядку», а, по его мнению, такового у него никогда не было. В 1850-х годах издан указ о том, что «беготню в токарном цехе нужно прекратить полностью. Каждый, кто захочет пить, должен сказать об этом мастеру, у которого будет питья достаточно для всех. Тот, кто не согласен с правилами, может уходить». Спустя десять лет он жаловался: «Я хочу еще раз обратить внимание… на простои и потери времени, которые можно видеть ежедневно», а накануне войны с Францией в сердцах написал: «Если походить вокруг, повсюду в цехах встретишь бездельников и тунеядцев». В разгар финансового кризиса он выбрал время снова проинспектировать цеха. «Я намереваюсь позаботиться о том, чтобы был установлен порядок, – писал он. – Больше не может быть и речи о терпении. Я много лет был терпелив понапрасну и не хочу терпеть еще целых две недели». Но пришлось. Два года спустя он негодовал: «Рабочий определенно получает удовольствие от расходования в безмерных количествах газа и нефти, если это не из его кармана; у него нет чувства в отношении потерь такого рода».

Клятвы в верности теперь требовались от каждого сотрудника, хотя Альфред относился к ним скептически. Он продолжал сохранять некие «закрытые отделы» – на время смен люди были буквально заперты, – но и здесь, как он понял, любой увольняющийся снабженец или сварщик может прихватить с собой самые ценные технические секреты фирмы. Однажды ушел мастер с одного из новых, засекреченных конвертеров Томаса и нанялся на работу в Дортмунде. Крупп его там отыскал и пытался уговорить дортмундскую полицию арестовать его. В письме на фирму он с раздражением писал: «Не важно, будет ли Л. когда-либо опять выполнять для нас полезную работу и какие расходы и неприятности повлечет за собой предъявление ему иска – все эти проблемы имеют второстепенное значение. Мы должны быть уверены в том, что уважаются наши контракты и дисциплина. Тот, кто ловчит, не получит ни минуты покоя. У него шаткая позиция. Мы должны атаковать его исками о причинении ущерба и общественным бесчестьем до тех пор, пока позволяет закон».

Альфреду и в голову не приходила мысль о том, что даже немецкий суд не был бы оскорблен созерцанием человека, который поменял работодателя, и что в этом нельзя усмотреть никакого общественного бесчестья. Он считал совершенно невыносимой несправедливостью свободу человека наниматься и увольняться: ведь это означало, что любой недовольный болван мог распродать его всему Руру. По его мнению, несправедливой была и «поденная оплата», как он ее пренебрежительно называл, и он ввел бы опять сдельщину, если бы не был предупрежден, что в таком случае от него уйдут лучшие люди. Ему нравилась сдельная работа потому, что казалась намного более эффективной. В своей страсти к эффективности он тратил целые часы на размышления о том, как бы пустить в дело отходы концерна. Просто преступно увозить куда-то золу, шлак и окалины; подозревая, что какой-нибудь предприимчивый делец извлекает из них выгоду, он отправил группу людей проследить за вагонами. (К его ужасу, они сообщили, что мусор сбрасывается в реку выше «Хюгеля».) Обеспечивая своих сотрудников жильем, школами, больницами и питанием, он полагал, что их нерабочие часы тоже принадлежат ему. Удивителен тот факт, что большинство из них с этим соглашались или, по крайней мере, не проявляли никаких признаков мятежа. (Один старый человек, семья которого работала на Круппов со времен битвы при Ватерлоо, однажды сказал автору, что фотографии семейства Круппов всегда висели в гостиной его деда и бабки. На вопрос: «Где?» – он ответил: «Там же, где святые».) По всем меркам самым экстраординарным документом можно считать приказ «Мужчинам моего завода». Он все обдумал, заявлял Крупп, и пришел к заключению, что рабочее место преданного труженика должно включать в себя и брачное ложе. Как единственный собственник заботится о сырьевых материалах для дома Круппа и фирмы на столетие вперед, так и каждый сознательный крупповец должен стремиться к тому, чтобы «обеспечить государство множеством верных подданных и создавать особую породу людей для завода». И представьте себе, ничто не свидетельствует о негодовании или хотя бы удивлении по поводу такого предписания.

* * *

Размножаться по ночам, тяжело трудиться днями – пусть только это и будет их делом. Но Крупп знал, что не все были согласны ограничиваться кузницей и постелью. «Красная угроза», как он ее называл, продолжала его преследовать. Эмигранты СДП из Цюриха выстраивали искусную пропагандистскую кампанию, и Эссен по-прежнему был уязвимым. Напрасно Альфред развешивал в цехах ограждения из манифестов. Преодолевая страх перед предающим его бывшим крупповцем, он кричал: «Я ожидаю и требую полного доверия, отказываюсь рассматривать неоправданные претензии и буду продолжать удовлетворять все законные жалобы, а тем, кто не доволен этими условиями, предлагаю вручить мне свои уведомления, не дожидаясь, пока я их уволю, и тем самым покинуть мой завод законным образом и дать возможность прийти на их место другим».

Даже местная газета «Эссенер блаттер» вызвала его гнев: «Газета пытается всевозможными домыслами посеять подозрения в отношении характера управления моим заводом… На это и подобную же бесстыдную ложь злобных врагов я отвечаю следующим торжественным предупреждением. Ничто не заставит меня поддаться и никто ничего не получит от меня путем угроз».

Рабочие считали, что честная служба в кузнице и у станка – это одно, а желание отмены тарифов, введения подоходного налога и свободы слова – совсем другое, и связи тут нет. Напрасно Хозяин в Своем Доме рисовал картины обагренного кровью Парижа и предупреждал, что социал-демократы хотят установить Парижскую коммуну здесь. «Если бы им удалось перевернуть все существующие порядки и условия, – заявлял Крупп, – эти последователи коммуны только начали бы ссориться между собой за власть. Это скрытая цель их всех. Сейчас они борются за общее дело, но чем больше у них рвения добиться победы своего нового законодательства, тем меньше намерений у любого из них самому подчиняться. Они просто используют введенные в заблуждение массы, как солдат в своей борьбе, а потом принесут их в жертву собственной корысти».

Это не производило заметного впечатления. По-ослиному упрямые массы хотят, чтобы их вводили в заблуждение. Тем не менее, Альфред думал, что он уловил их настроения. Поэтому, когда безумный анархист по имени Эмиль Хёдель 11 мая 1878 года совершил покушение на кайзера, а Бисмарк распустил рейхстаг в надежде обеспечить абсолютное большинство консервативной (национальной) партии, Крупп согласился баллотироваться в качестве кандидата националистов. Это было тяжким просчетом. С наплывом поляков и южных немцев Эссен стал в основном католическим. Другой кандидат – Герхард Стетцель как раз представлял католическую (центристскую) партию. В прошлом слесарь и токарь на заводе, ставший редактором «Блаттер», он пользовался популярностью. Когда вечером 28 июля голоса были подсчитаны, у Стетцеля оказалось большинство. Менеджеры утешали Круппа весьма странным образом: когда они проверили результаты голосования на фабрике, обнаружилось, что рабочие, привыкшие видеть имя Круппа напечатанным буквально на всем, не обратили на него внимания в списках для голосования как на кандидата. Они думали, что это лишь его санкция, обычная подпись. Объяснение звучит абсурдно, но не исключено, что так и было. Ведь он не вел кампанию, полагаясь на свой авторитет. Альфред отказался идти на риск унижения во второй раз и, когда консерваторы обратились к нему с просьбой предпринять попытку на следующих выборах, быстро отверг это предложение. Герру Бедекеру, редактору и председателю эссенского отделения партии, он написал, что не располагает ни «оснащением, ни силами и временем для того, чтобы заниматься какого-либо рода общественными делами».

Это была неправда. Старый деспот поглощен общественными делами. Его силы и время заняты программой Бисмарка, которая ближе всего его сердцу, – перевооружением. Канцлер призвал рейхстаг одобрить численность армии в 400 тысяч человек в мирное время. Рейхстаг одобрил. Но следующая просьба – о льготном финансировании военных – привела к противостоянию, даже стала ключевой политической проблемой рейха. Правительство все яснее видело, что некрологи по СДП были преждевременны. Несмотря на закон о социалистах, партия быстро восстановилась в подполье, набрала 550 тысяч сторонников и продвигалась к миллиону. Они хотели такой рейхстаг, который свергнул бы Бисмарка. К ужасу Круппа, веселый, вечно подвыпивший любитель развлечений, Стетцель начал следовать линии католической партии. Он ковылял по Эссену, осуждая вооружения. А это все равно что подвергать нападкам кораблестроение в Гамбурге или фарфор в Дрездене. Этот человек должен уйти, и, чтобы добиться цели, Альфред лично выбрал кандидата от националистов. Оппонентом Стетцеля, сообщил Большой Крупп Бедекеру, будет его собственный сын Фриц.

На этот раз никакой путаницы с санкцией. Имя Фридриха Альфреда Круппа не было напечатано нигде, кроме его свидетельства о рождении и бумаг компании. «Пушечный король» решил развернуть от его имени широкую кампанию. Это должно стать самым громадным триумфом фирмы со времен Седана и намного более шумным. Прежде всего единственный владелец фабрики известил прокуру, что Фриц является тем человеком, который наиболее подходит для службы отцу и Отечеству. Потом обрушил на сотрудников свои поучения: «Честно заслужив всеобщее доверие, я хочу вновь обратиться к нынешнему персоналу с несколькими словами совета, что я так часто и с такими хорошими результатами делал в прошлом. Тогда вопросы касались вашей безопасности и спокойствия – чисто внутренних интересов фабрики и вашей семейной жизни. Теперь я затрагиваю интересы всего германского рейха, интересы, которые конечно же являются и нашими собственными. Вопрос о войне и мире будет зависеть от духа нового рейхстага. Если мы соберемся там сильными и объединенными, Франция не осмелится напасть на нас. Но если мы покажемся слабыми и ссорящимися между собой, война неизбежна, и в таком случае нельзя исключить, что, несмотря на несравненный героизм своей прошлой истории, германская армия будет вынуждена отступить перед лицом превосходящей силы, а территория рейха может быть вытоптана войной, опустошена, и даже ее единство, возможно, будет разорвано на клочки».

Его истинная цель состояла в том, чтобы заставить Герхарда Стетцеля уступить превосходящей силе и чтобы на избирательных участках был разорван на клочки альянс между СДП и центристами и, возможно, чтобы сам Стетцель ушел в цеха на невысокую должность. Были разработаны детальные планы сокрушения нынешнего депутата, включая самые жестокие формы запугивания избирателей на заводе. Но не все были осуществимы. Альфред потребовал, чтобы каждый мастер предоставил ему список своих людей с отметкой об их партийной принадлежности. Поскольку большинство крупповцев, схитрив, ответили, что не приняли решения, план не сработал. Но Крупп, так или иначе, узнавал все, что хотел. Поскольку он контролировал муниципалитет, он и диктовал процедуры голосования. Самые лояльные его подчиненные были назначены помощниками инспектора по выборам. Объясняя свои действия желанием «упростить» процедуры, они ввели, по сути дела, помеченные бюллетени; по разным размерам и цветам можно было отследить, кто за кого подал свой голос. Но что-то не сработало. Возможно, люди возмутились угрозами Альфреда; возможно, их не впечатлял Фриц, который не обладал внушительными качествами своего отца. В любом случае в то время, как в национальном масштабе Бисмарк одерживал победы, его люди потерпели в Эссене поражение от подвергавшегося нападкам Стетцеля.

«Пушечный король» воспылал гневом. Все это, заявил он, было обманом, адским заговором с целью обесчестить имя семьи. Очень хорошо. Теперь, сказал он прокуре, враг узнает его настоящий характер. Йенке осторожно спросил, что он собирается делать. «Разнести завод!» – заорал Альфред. Председатель пробормотал, что это будет нехорошо выглядеть в годовом отчете. Будучи представителем банкиров, Майер чувствовал себя обязанным возразить: «И как вы взорвете шахту?» Альфред хранил минутное молчание. Затем: «Я все распродам! Я расплачусь со всеми лояльными сотрудниками так, что они будут довольны; никто не потеряет ни пенса, если я уйду в отставку». Распродажа возможна, согласился Йенке, но зачем делать это именно сейчас? Националистам сейчас обеспечено хорошее рабочее большинство в Берлине. Бисмарк получит свои ассигнования на семь лет, и у фирмы появятся великолепные заказы. Потерпевший поражение Альфред вышел, не говоря ни слова.

Но он еще не покончил с СДП. Поэтому в берлинском отеле он составил новый приказ своей испытанной прокуре. Он потребовал, чтобы все социал-демократы были без предварительного уведомления уволены и чтобы в цехах были повешены плакаты с объявлением: «В следующий раз, когда я буду на заводе, я хочу чувствовать себя как дома и предпочту увидеть завод безлюдным, чем встретить там кого-то со злобой в сердце, каким является каждый социал-демократ». За этим последовали подробные инструкции. Инспекторы должны были обследовать каждый мусорный бак в цехах и в жилых кварталах; любой читавший прессу с критикой руководства завода или правительства подлежал увольнению. Не принимать никаких объяснений – их не принимали. Был уволен пожилой сторож, прослуживший в штате тридцать три года, как и рабочий, чья домовладелица завернула ему завтрак в запрещенную газету. Вдохновленный этими успехами, Альфред приказал нанять еще одного инспектора, чтобы проверять газеты и «использованную туалетную бумагу» на предмет бунтарских записей.

«За это десятилетие больших перемен Крупп заметно постарел», – сообщают семейные хроники. Судьба же неизвестного инспектора туалетной бумаги остается нераскрытой.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх