Глава 3

«Пушечный король»

Никто не может с уверенностью сказать, что побудило Альфреда выпустить свой первый мушкет. Семья не занималась оружием с тех пор, как его отец точил штыки, и, поскольку их последняя отправка из Эссена состоялась, когда Альфреду было семь лет, любые воспоминания, которые могли у него сохраниться, были в лучшем случае чрезвычайно смутными. Конечно, оружие принадлежало к старым традициям района Рура, причем это были мечи, а древним местом обитания их производителей был Золинген, но в любом случае все переходили на изготовление ножей и ножниц. Поскольку свидетельств нет, строится множество гипотез. Современные поклонники Круппа высказывают предположение, что Альфреда вела национальная гордость. Один из них отмечает, что в те времена «поэтический гений молодежи Германии был насыщен воинственными идеалами, а смерть в бою расценивалась как священный долг во имя Отечества, дома и семьи». Здесь скорее немецкая легенда, нежели история Круппа. Если Альфред и был идеалистическим юношей, об этом ничто не говорит. По другой версии, Альфред просто взглянул на лист проката толщиной в 8 дюймов и вдруг подумал, что, если его соответствующим образом развернуть, это придаст ему вполне военный вид. Это тоже неубедительно, хотя бы потому, что нет ни малейших свидетельств, которые бы подтверждали наличие у раннего Круппа проката такой толщины.

Согласно третьей версии, один торговец оружием спросил Германа, который ездил по торговым делам в Мюнхен, нельзя ли отливать оружие из стали, и он отправил это предложение домой. Это – наиболее вероятная из трех версий. В то время Герман действительно был в Южной Германии. Ему было двадцать два года в 1836 году, когда Альфред попытался собственноручно ковать оружие. Работа продвигалась медленно. Как и первый прокатный стан Германа, и приспособления Фрица, это было хобби для занятия после работы, а у него было меньше свободных минут, чем у братьев. Большую часть времени находясь в поездках и деловых хлопотах, он возвращался наконец в Штаммхаус, утопал в старом кресле Фридриха из коричневой кожи и моментально сталкивался с тысячью мелких административных деталей. При такой бешеной нагрузке ковка заняла семь лет, но все же привела к блестящему техническому успеху. Весной 1843 года он произвел свой первый конический ствол яркого серебристого цвета. В восторге от достигнутого он сделал то. что казалось естественным, – попытался его продать. А потом знакомые горькие чувства разочарования начали крушить его надежды. И продолжалось это дольше, чем ушло времени на ковку. Горечь пронизала его жизнь, отравляя его веру, пока он не начал сожалеть обо всем этом предприятии.

Перво-наперво он обратился к Пруссии. В самый жаркий день того лета он вычистил, оседлал свою лучшую лошадь и поехал на оружейный склад Саарн. Первая попытка была неудачной. Вспотевший охранник Саарна был груб; Альфреду дали от ворот поворот. Приехав снова, он обнаружил, что дежурный офицер, лейтенант фон Донат, считал идею стального оружия довольно смешной. Однако фон Донат доверительно сказал ему, что его коллега, капитан по имени Лингер, может думать и по-другому. Лейтенант, как можно понять, считал капитана человеком несколько эксцентричным. К сожалению, инакомыслящего военного специалиста в тот момент не оказалось на месте. Несомненно, такое объяснение было дано только для того, чтобы Альфред легче воспринял отказ, но он галопом ускакал домой и отправил в Саарн свое лучшее оружие. В сопроводительном письме он с гордостью писал: «Пользуясь вашим любезным позволением, имею честь послать вам мушкетный ствол, выкованный из лучшей тигельной стали… Наверху ствола я оставил кусок стали в виде клина, который можно срезать в холодном виде и проводить на нем любые испытания прочности материала».

Он не ожидал, что армия изменит свою политику в отношении мелких видов оружия. Мушкеты были совсем не тем, что он держал в голове. Его интересовало мнение относительно «пригодности этого материала для пушек», и он объявил, что его следующим шагом будет «выковывать такие стволы из тигельной стали непосредственно в виде труб». Ожидая восторженной реакции на свой первый образец, он уже паковал два других; вскоре они должны были быть отправлены.

И они были отправлены. И их вернули. У Лингера были кое-какие мысли, но он был не настолько эксцентричен. Разгневанный Альфред обратился к своим любимым иностранцам – англичанам. На плохом английском он проинформировал одну бирмингемскую фирму, что посылает ей «в одном пакете» два ствола, «которые она будет рада подвергнуть суровым испытаниям и сравнениям с оружейными стволами из железа, в особенности в том, что касается крепости материала и последствий большей чистоты и отделки души». (Он имел в виду «канал ствола». По-немецки Die Seele означает и «душа», и «канал ствола».) В случае, если фирма закажет более десяти тысяч стволов, он, очевидно, пересмотрит стоимость заказа мушкетов; это будет лучше, чем ничего, – он готов предложить цену от 10 до 12 шиллингов за ствол. Если заказ будет еще больше, он предложит еще более низкую цену. Однако британцев, как и пруссаков, не интересовало стальное оружие ни за какую цену. Они ужасно сожалели. Надеялись, что он поймет. Но этим все и кончилось.

Но он даст еще один шанс своей собственной стране. В военных вопросах решающее слово оставалось не за Саарном, и после промышленной выставки он решил обратиться в Генеральный военный департамент Берлина. На данный момент его артиллерийский проект был отложен; он определенно сконцентрировался на мелких видах оружия. Непрерывное лоббирование и, возможно, кое-какие взятки убедили Саарн провести испытания одного из его стволов. Оружие блестяще показало себя, даже после того, как толщина металла была спилена до половины требуемой по норме, а испытательный заряд увеличен до трех унций пороха. Все эти результаты Альфред представил генералу фон Бойену, мужчине семидесятилетнего возраста, который служил у Бюлова начальником штаба в войне против Наполеона и вернулся из отставки, чтобы стать военным министром. Через три недели, 23 марта 1844 года Крупп получил ответ:

«В ответ на предложение, переданное мне в вашем письме от 1-го числа текущего месяца, настоящим информирую вас о том, что никакого смысла не имеется в том, что касается производства мушкетных стволов, поскольку нынешний способ их изготовления и качество производства их таким способом по значительно меньшей стоимости отвечают всем разумным требованиям и едва ли оставляют желать чего-либо лучшего».

Даже в те времена военные люди выражались невразумительно. И если отбросить издержки стиля, оставалось только то, что приводило в уныние. Но все-таки генерал оставил дверь открытой для «дальнейшего рассмотрения вопроса о производстве пушек из тигельной стали». Альфред в нетерпении смахнул пыль со своих артиллерийских планов и предложил изготовить экспериментальное орудие. 6-фунтовое, полагал он, не уложится в его существующие мощности. В конечном счете он думал вложить более 10 тысяч талеров в создание полностью оборудованного оружейного цеха (маховики, новые печи, паровой молот мощностью в 45 лошадиных сил), но не было смысла затевать все это, пока Берлин не одобрит орудие. Он предложил 3-фунтовое орудие. Он может предоставить его «через пару недель». Генерал несколько потеплел, и 22 апреля 1844 года Круппу был дан зеленый свет. К несчастью, Альфред грубо ошибся в расчете времени: три года спустя он все еще заверял нового министра, что орудие на подходе. Оно было поставлено на военный склад Шпандау, недалеко от Берлина, в сентябре 1847 года.

Пруссия получила первую пушку Круппа. И меньшего внимания к ней было проявить невозможно. Позднее это официальное невнимание было отнесено на счет политических беспорядков, но они начались только через полгода, а когда начались, критический период был коротким. На самом деле никто не проявлял интереса даже к тому, может ли орудие стрелять. Бездействующими оставались 237 фунтов лучшей крупповской стали, над которыми даже не было защитного покрытия. На протяжении почти двух лет пауки затягивали паутиной 6,5-сантиметровый (2,5 дюйма) ствол, пока Альфред, выйдя из себя, не призвал к действию пассивную Комиссию по испытанию артиллерийских орудий. В июне 1849 года пушка выстрелила на полигоне Тегель. Три месяца спустя сообщение об этом дошло до Эссена. Прочитав его, Альфред был ошарашен. Орудие стреляло хорошо, покровительственно сообщалось в депеше: его может разрушить только чрезмерная загрузка. Но «необходимость усовершенствования нашего легкого оружия едва ли существует. Пожелать можно только более продолжительной жизни тяжелых бронзовых стволов и увеличения мощности железных». Сделав такой безоговорочный вывод, комиссия оградила себя следующим:

«Поэтому мы не можем рекомендовать вам продолжать эксперименты, если вы заранее не видите своего собственного способа ликвидации препятствия к производству стволов такого типа, вытекающего из их высокой стоимости».

Бойен, по крайней мере, высказывался прямо. Разъяренному Альфреду казалось, что комиссия служила и нашим, и вашим. Фактически никто не хотел его изобретения. Оно представляло собой перемену, а закостеневшие военные чины смотрели на любой прогресс прищуренными глазами. В ретроспективе приговор комиссии представляется на удивление близоруким. Но так встречали новизну не только в Пруссии. Как любой переворот, индустриальная революция породила мутные волны контрреволюции; в тот же самый год, когда Альфред начал ковать свой первый мушкет, Сэмюэл Морзе довел до совершенства свой телеграф, и ему пришлось восемь лет стучаться в двери Вашингтона, прежде чем был проложен первый кабель. Умы военных были особенно невосприимчивы к новому. Офицерский корпус XIX века ожесточенно боролся с идеями Ричарда Гатлинга в Америке, Генри Шрапнеля в Англии и графа Фердинанда фон Цеппелина в Германии.

Орудие Альфреда было не только отвергнуто; оно вызвало глубокое негодование. Пока он не вторгся в эту сферу, процесс производства вооружений был стабильным и предсказуемым. Фельдмаршал мог разрабатывать свои боевые планы с уверенностью в том, что применяемая тактика будет такой, какой он выучился, будучи кадетом. В некоторых областях на протяжении веков не было ничего нового. Порох, по существу, был той же самой взрывчаткой, которую китайские ракетчики использовали против противника в 1232 году. В пузатых, толстостенных, по форме напоминавших чайники пушках 1840-х годов проглядывались очертания усовершенствованных катапульт, которые появились в XIV веке, когда ремесленники, отливавшие чугунные церковные колокола, изменили литейные формы таким образом, чтобы выбрасывать камни.

Усовершенствования были минимальными: лучшее литье, лучшее сверление, более широкие стволы. В 1515 году немцы представили в Нюрнберге устройство для блокировки колес; несколько лет спустя французы изобрели пушечные ядра. Главный вклад Наполеона состоял в том, чтобы размещать батареи на коротком расстоянии от огня («огонь – это все»); несмотря на всю свою репутацию мастера артиллерии, он не мог изменить средневековую технологию оружейников. Притягательность войны привлекла многие самые блестящие умы в Европе к созданию новых способов убийства людей, а за три столетия до рождения Альфреда Круппа Леонардо да Винчи мечтал о полевых орудиях, заряжающихся с казенной части. Долгое время препятствием была металлургия. Во время дебюта Круппа оружейные мастера, к сожалению, были невежественны в химических законах. Немногие шаги вперед, которые они делали, в большой степени основывались на опытах и ошибках, а поскольку они экспериментировали со смертью, то часто возвращались к своим чертежным столам с окровавленными руками. Ни один из металлов не был по-настоящему надежным. Каждое крупное орудие могло взорваться в любую минуту. Литые чугунные пушки эффективно применялись Густавом Адольфом в Тридцатилетней войне, но, тем не менее, они оставались до опасной степени хрупкими из-за высокого содержания углерода; во время осады Севастополя, через семь лет после того, как комиссия унизила Круппа, литой чугун привел к ужасающим жертвам среди британских канониров. В употребление входило кованое железо с даже меньшим содержанием углерода, чем сталь. Но тут возникали как раз противоположные трудности. Оно было слишком мягким. В 1844 году 12-дюймовое гладкоствольное орудие взорвалось во время парадного плавания американского военного корабля «Принстон», убив государственного секретаря и министра военно-морских сил и резко обострив отношения между кабинетом и адмиралами. Каждый подобный инцидент способствовал усилению консерватизма, свойственного рутинерам в мундирах с золотыми галунами. Бронза была самым безопасным выбором, и большинство из них придерживались этой точки зрения. Она была тяжелой и ужасно дорогой, но у ранних викторианцев пользовалась исключительной хвалой. Веллингтон с ее помощью одержал победу над Наполеоном. Это было самым сильным аргументом против 3-фунтового орудия Круппа. Генеральный инспектор артиллерии в Берлине, как писал позднее Альфред одному из своих друзей, прямо заявил ему, что «не будет иметь никаких дел с пушкой из литой стали, потому что старые бронзовые орудия доказали свое превосходство во время битвы при Ватерлоо».

Ватерлоо: в 1849 году это было неотразимым доводом. Столкнувшись с ним, дрогнул даже Альфред, и, составляя планы своей мировой премьеры, он опять отложил на полку чертежи пушки. Премьера должна была состояться в английском «Кристал-палас». В 1851 году британцы собирались проводить первую всемирную ярмарку. Пруссии было отведено небольшое место, слабо освещенное; но если Крупп хотел, он мог арендовать площадь. Он очень хотел этого и, проявив инстинктивное чутье в отношении рекламы, предвидел, что любой успех в Лондоне будет замечен во всем мире. Европейские промышленники наперебой хотели видеть, кто произведет самый большой блок литой стали. Все хвастались «чудовищными слитками», и Лондон должен был рассудить, кто может продемонстрировать самое большое чудовище. Это был прекрасный шанс достичь определенного статуса. С точки зрения Альфреда, победителем должен был стать человек, у которого самые дисциплинированные рабочие, – босс с самым тяжелым хлыстом. Собрав своих крупповцев, рявкая команды, он добился выдающегося подвига. Девяносто восемь тиглей были залиты одновременно и без сучка без задоринки. Он создал техническое чудо: слиток в один кусок весом в 4300 фунтов.

Начало апреля застало его в Лондоне среди безумного количества викторианских металлических изделий «Кристал-палас», и он с места событий посылал домой наставления. Теперь, когда Герман ушел, он обращался к фабрике коллективно – «джентльмены организации» или «джентльмены из коллегии», когда чувствовал себя возвышенно, или же, в более веселые моменты, «дорогой завод». Он привез с собой помощника, чтобы распаковывать тару, и этот человек был слишком занят, чтобы заниматься чем-нибудь еще. («Хагевиш просит передать его жене, что у него все в порядке и он ждет от нее новостей. У него сейчас нет времени писать письма».) Без пиджака, весь в поту, он сам лихорадочно осматривал стенды и изучал более тонкие образцы. («Брейл отдал в заклад свою голову за фирму с блестящими слитками. Теперь его голова – моя».) Ожидая поднятия занавеса, он занимался деталями. 13 апреля он напомнил заводу: «Когда я вернусь, надо сделать колесо». Это первое упоминание о крупповском стальном бесшовном железнодорожном колесе, а в холле «Кристал-палас» он встретил некоего господина Томаса Проссера, американца, который потом начнет распространять колеса по всему континенту. (Их последующий контракт, датированный 16 августа 1851 года, до сих пор хранится среди деловых бумаг правнука Проссера. Семейство Проссера представляло Круппа в Соединенных Штатах до Первой мировой войны. После 1918 года две фирмы достигли нового соглашения. Со времен Второй мировой войны никаких связей не было. – Письмо Роджера Д. Проссера автору, 23 сентября 1961 года.)

Главной заботой конечно же было чудовище. Неизбежно возникли драматические преграды. Без них это бы не было шоу Круппа. Ожидая прибытия своего чуда, он бахвалился: «Мы заставим англичан открыть глаза!» Он предупредил своего помощника, чтобы тот держал язык за зубами, но забыл о собственном языке: «Английская газета сообщает, что Тэртон из Шеффилда пришлет на выставку слиток тигельной стали весом в 27 английских центнеров. (На самом деле он весил только 24 английских центнера – 2400 фунтов.) Вероятно, именно из-за меня он делает большой слиток, потому что я об этом говорил…» Ко всем подкрадываясь, он разыскивал соперников. Один из крупповских мифов – о том, как он выхватил карманный нож, сделанный из своей стали, соскоблил кусок с английского слитка и фыркнул: «Да, он большой, но никакого толку». Он был определенно высокомерен. Домой он презрительно писал:

«У англичан здесь лежит кусок литья весом в 2400 фунтов с надписью «чудовищное литье» и пространным описанием его замечательных качеств и трудностей производства. Ковки нет, и пока ничто не доказывает, что это не чугун. Я говорил, что мы каждый день делаем подобные небольшие куски».

Да. Но шеффилдский слиток был уже там, а крупповский не прибыл. Никто не мог обратить своего взора на то, чего там не было, и Альфред, заполняя свой стенд мелких изобретений, собрал для выставки все, что у него было: прокатные станы для чеканки монет, пружины для экипажей и амортизаторов, оси колес для железнодорожных вагонов. Не теряя надежды, он вписал в каталог выставки: «Кованая литая сталь, содержащая малое количество углерода; представлена как образец чистоты и прочности». На выставочный комитет это не произвело впечатления. В каталоге он числился под номером 649 и характеризовался как «промышленник и отчасти изобретатель из Эссена, рядом с Дюссельдорфом» – самого Эссена не было на английских картах. В бешенстве расхаживая по «Кристал-палас», он отправил телеграмму SOS джентльменам из коллегии: «Присылайте все, что только может быть готово». Это был один из исторических моментов типа того, когда Ньютон увидел упавшее яблоко. Запоздалым мыслям Круппа предстояло стать сенсацией Лондона. Поспешно внесенные в конец номера 649 после и так далее, они гласили: «орудия и лафеты, нагрудные панцири из литой стали».

Чудовище появилось в последний момент и вызвало сенсацию. Производители сгорали от любопытства; Круппу была присуждена вторая золотая медаль, а сам он был провозглашен гением. Чем больше эксперты изучали текстуру, тем больше они возбуждались. Однако столь тонкие моменты не дошли до публики. Ее во дворце главным образом привлекала реприза Альфреда. Ожидая прибытия слитка, он уделял часы демонстрации пушки. Это было орудие, создание которого он планировал долгие годы, – 6-фунтовое, отполированное до зеркального блеска и водруженное на растертый вручную пепел – из дерева, которое древние тевтоны предпочитали для изготовления копьев. Вокруг него лежало шесть сверкающих бронированных нагрудных панцирей, а сверху служил как бы прикрытием военный тент, увенчанный прусским королевским флагом и щитом. Надпись на щите не имела никакого значения. «Немецкий таможенный союз» – на любом языке это звучало скучно. Но пушка и панцири напоминали об универсальном и волнующем языке корсиканцев: слава, вперед, штык, атака. Чистая сталь, окутанная рыцарским волшебством, напомнила вздыхавшим леди в шляпках о романтических доспехах принца Гала и святого Георгия, о дне святого Криспина и обо всем тому подобном. После того как королева Виктория остановилась у тента и пробормотала что-то одобрительное, каждая лондонская газета сочла себя обязанной поближе взглянуть на Круппа. Обидевшись за унижение Шеффилда, некоторые журналисты дали волю шовинизму, который затмил их оценки. Корреспондент газеты «Обсервер» заметил: «Хрупкость стали настолько высока, что мы сомневаемся, выдержит ли она несколько зарядов пороха подряд». Тем не менее, и «Обсервер», и «Дейли ньюс» признали, что пушка была красивой на вид, а «Иллюстрейтед Лондон ньюс» превознесла «изумительную стальную пушку герра Круппа» как «пижона среди отличных орудий».

Альфред не продал свое отличное орудие в Лондоне. Сообщение жюри было экстравагантным в похвале его слитка («Ни одной другой страной на выставку не было представлено бруска литой и кованой стали таких больших размеров и такой же красоты. Члены жюри не припомнят, чтобы они где-либо видели подобный пример»), но жюри проигнорировало пушку. Тем не менее, аплодисменты общественности, первые в его адрес, и притом английской общественности, взволновали его. Он начал видеть настоящие возможности в создании военного снаряжения, а «Кристал-палас» научил его тому, как их реализовывать. Выставки были великолепной рекламой. Поэтому он будет посещать каждую из них в Европе в сопровождении смертоносных пижонов. Это был урок, который он вынес из английских аплодисментов, и его нельзя за это винить. Да, один британский репортер выразил сожаление, что Крупп не показал устройств «для перемалывания зерна, хирургических инструментов или чего-либо более подходящего для нынешнего мирного века и для выставки, чем образцовое полевое орудие». Но это репортер, а не Крупп неверно понял смысл времен. На выставке не было недостатка в стали, предназначенной для мирных целей. В разделе Соединенных Штатов на выставке был представлен усовершенствованный плуг, отделанный дорогим деревом, украшенный американскими росписями и отполированный так же гладко, как 6-фунтовая пушка Альфреда. Но никто, включая и журналиста – критика Круппа, не обратил на него внимания.

* * *

Альфреду шел сороковой год. Он уже был человеком уважаемым; в Эссене он считался стариком – да и как иначе могла восприниматься эта высохшая, изнуренная, в неизменных сапогах фигура с жесткими, резкими движениями чудаковатого старикашки. Крупповцы удивлялись искусству верховой езды старикашки. На самом резвом жеребце он сидел твердо и прямо, полный уверенности в том, что его посадка заставит пойти на любые уступки. Он так и не научился расслабляться, а теперь учиться этому было поздно; с этого времени каждый деловой успех лишь возбуждал его аппетит. А успехи теперь приходили. Еще до Лондона наступил железнодорожный бум, который разжигал печи фабрики. В 1849 году Крупп довел до совершенства оси и пружины из литой стали, подписал большой контракт с кельнской фирмой «Миндер Айзенбан» и построил пружинный цех, которому обеспечено будущее. Это должно было бы его несколько успокоить. Но не успокоило. Поглощенный необходимостью достигать, он мог отрываться от своих гроссбухов и чертежей всего на несколько секунд и снова погружался в них. Летом 1850 года давняя болезнь Терезы закончилась ее смертью. Это сильно затронуло Германа, а Берндорф испытывал беспрецедентные в Эссене финансовые потрясения. Альфред был немногословен и тверд. «Только две вещи… могут двигать мной – честь и процветание», – писал он, а здесь не было ни того ни другого. В одном письме он коротко упомянул о своей утрате и тут же переключился на тему своей новой линии по производству чайных ложек.

Тем не менее, в его жизни образовалась брешь. Ида отдалилась, и он почувствовал себя вдовцом. Тереза знала, как готовить его любимые блюда, подметать пол, убирать постель и содержать Штамм-хаус в полном порядке. У него не было времени на домашние дела. Кроме того, это была женская работа. И поэтому, как и многие другие холостяки среднего возраста, внезапно лишившиеся заботливой матери, он начал подыскивать жену. Вернувшись из «Кристал-палас», он задумался о жизни одного из своих неженатых польских заказчиков: «Быть старым холостяком в Варшаве, должно быть, ужасно; это противно везде».


Но Альфред не женился ни в тот год, ни на следующий. Достойный выбор требовал времени. Как у поклонника, у него были определенные и очевидные недостатки. Но он никогда не был малодушным; если он держит двери открытыми, полагал он, дело будет закрыто, и оно было закрыто 24 апреля 1853 года. На следующий день он писал из Кельна:

«Годы спустя после того, как я дал слово, что намерен жениться, я, наконец, встретил ту, с кем – с нашей первой встречи – надеялся обрести счастье, причем так уверен, как не считал даже возможным. Леди, с которой я вчера обручился, – это Берта Айххоф, и живет она здесь, в Кельне.

Эту новость предлагаю твоему дружественному вниманию и. пожалуйста, перешли это письмо в Варшаву моим друзьям и благожелателям Хоке и Лукфельду.

Искренне твой и счастливый.

(Альфред Крупп.)

P. S. Ты понимаешь, что я не могу много писать в доме невесты, и простишь меня за краткость. Что скажет твой отец?»

Чувства Берты неизвестны. Возможно, она просто онемела. Ухаживание было в высшей степени необычным. Та первая встреча состоялась в кельнском театре. Берта, сидевшая в зале, лишилась присутствия духа, когда обнаружила, что на нее, подбоченясь, уставился из прохода натянутый, костлявый наездник в забрызганных грязью сапогах. Он не собирался причинять ей никакого вреда – совсем наоборот. Только что прискакав, чтобы подписать еще один контракт, он совершенно импульсивно пошел на пьесу. Заметив Берту, он принял, так сказать, кавалерийское решение. В течение месяца он ее преследовал, неоднократно информируя ее (так он позднее рассказывал), что «там, где у меня, как полагают, нет ничего, кроме куска литой стали, у меня есть сердце», и ухаживая за ней до тех пор, пока она не сказала: да. Последующие события были столь же озадачивающими. В Эссене о помолвке объявили на большом празднике металлургического завода, и всю ночь напролет в рурское небо запускались ракеты, а поющие крупповцы с факелами в руках шли парадом по узким улочкам старого города.

Учитывая темперамент Альфреда, семейное счастье было невозможно. С таким человеком не смог бы жить никто. Он сам едва себя выносил. Семейная жизнь была обречена, и оставалось лишь точно определить существо душевных страданий. И здесь характер первой Берты Крупп становится решительным. Это неуловимо – все, что касается ее, неуловимо. Мало известно о ее прошлой жизни. Ясно, что она не была аристократкой; ее дед был кондитером у архиепископа, отец – инспектором рейнской таможни. В 1853 году ей было двадцать один год, она была красивой и голубоглазой. На фотографиях она – затянутая поясом девушка с резкими чертами; выражение твердое и спокойное, подбородок выступает. Это – образ здоровой силы. В то же время в качестве фрау фон Альфред Крупп она создавала впечатление необычайной хрупкости – и с таким успехом, что никто, включая ее собственного мужа, никогда не заподозрил обмана. Если бы она была по-настоящему слабой, он бы быстро ее высушил. Через несколько лет все с ней было бы кончено. Но вместо этого она выжила, возведя в культ свое здоровье. Берта, физически сильная, на самом деле кажется верящей в свою утонченность и хрупкость. Короче говоря, ипохондрик женился на ипохондрике.

Ее чувства к нему – это загадка. С другой стороны, он проявлял все признаки влюбленности и своими бешеными методами старался сделать ее счастливой. Он согласился, что Штаммхаус неподходящее для них место. Пусть он будет сохранен как памятник его отцу и напоминание крупповцам о том, что происхождение их руководителя было таким же скромным, как и у них. (Чтобы всем это втолковать, он позднее прикрепил на коттедж доску с соответствующей надписью.) Молодожены, обменявшись кольцами 19 мая, переехали в новый дом. Муж назвал его Гартенхаус (дом в саду). Судя по дошедшим до нашего времени фотографиям, он ужасен. Дом можно назвать самым безумным строением в период художественного лунатизма, если не считать того, что в конце жизни Альфреду предстояло показать, насколько он был необузданным архитектором, когда брался за это дело. Тем не менее, у дома в саду имелись свои преимущества и особенности. Построенный прямо в середине завода, он был окружен теплицами, в которых укрывались павлины и где росли виноград и ананасы. На крыше застекленное «воронье гнездо» позволяло хозяину наблюдать за воротами фабрики и за опаздывающими рабочими. Перед парадной дверью находился замысловатый лабиринт сада, с фонтанами, островками цветов и выстроенными из шлака гротами. Гартенхаус стоял фасадом в противоположную от металлургического завода сторону, и Альфред был уверен, что жене – при условии, что она не станет появляться в его «вороньем гнезде», – завод никогда не будет напоминать о своем существовании.

Он ошибался. Рур с 1840-х годов сильно изменился. Пятью годами ранее английский путешественник описывал Рур как «поэтическую сельскую» местность, но теперь этой идиллии больше не существовало. Город просыпался после своей долгой спячки; вскоре его живописные маленькие домики, выстроенные из дерева, оштукатуренные и обнесенные плетнями, навсегда исчезнут. Германия стояла на пороге большого индустриального подъема, который полвека спустя сметет английское превосходство в сторону. Угольная и металлургическая отрасли объединились в свой роковой союз. С каждым годом небо над головой становилось все более серым; с каждым годом плавильные печи сжигали все больше кокса. Методом пудлингования они преобразовывали железо в ковкий чугун и потом добавляли кокс, чтобы увеличить содержание углерода. Это была качественная, хотя и довольно сложная смесь, но Альфред должен был лучше всех понимать, чем это грозит его домашнему раю.

На фабрике стоял отвратительный воздух, и не было никакого способа не допускать его в дом. Волнистые тучи маслянистой пыли высушивали цветы, делали черными фонтаны, покрывали сажей оранжереи. Порой он даже ничего не мог видеть сквозь стекла своего «гнезда» на крыше. Вонючий дым проникал во все комнаты, приводя в негодность приданое невесты и пачкая только что выстиранные салфетки и белье, едва прачка успеет выйти за дверь. Но и это было не все. Альфред устанавливал все более и более тяжелое оборудование, и грохот паровых молотов сотрясал фундамент его дома. Берта не могла оставить стеклянную посуду на буфете. Если бы она достала ее после завтрака, к обеду все было бы разбито. Альфреда, кажется, это не волновало. Он гордился своим домом и, к немалому раздражению жены, стал домоседом. Когда она пожаловалась насчет посуды, он, как записал один из восхищенных друзей, ответил: «Всего-то несколько фарфоровых тарелок; я заставлю моих клиентов заплатить за них». А когда она попросила хотя бы на один вечер вывести ее на концерт, он резко ответил: «Извини, но это невозможно. Я должен следить за тем, чтобы мои дымовые трубы дымили, а когда завтра я услышу звуки своей кузницы, эта музыка будет более тонкой, чем музыка всех скрипок в мире».

Берта забеременела в первую же неделю после свадьбы. 17 февраля 1854 года она родила сына, слабого и болезненного, хотя Альфред тогда этого не замечал. Он ликовал и окрестил ребенка Фридрих Альфред Крупп в честь своего отца и самого себя, а чтобы еще громче возвестить о появлении на свет маленького Фрица он нарек «Фрицем» свой самый шумный паровой молот, который, благодаря введению ночной смены, грохотал теперь круглосуточно. Тем самым, как он объявил, он рассчитывал «нагнать страху на антиподов и вывести их из спячки». Это доконало Берту. Она начала стонать и заламывать руки, и с тех пор всю жизнь вокруг нее суетились врачи. Альфред заботился о ней. Он отправлял ее на курорты, нанимал лучших берлинских докторов, на долгое время забирал у нее мальчика. Он также проявил большой интерес к признакам ее болезни и однажды выпалил совет: «Упражнения полезны для пищеварения, улучшают настроение и качество крови». С его точки зрения, активность, любая активность лучше этой вечной обморочной апатии, и он попытался заставить ее встать на ноги: «Пожалуйста, сходи в мебельный магазин и посмотри, есть ли у них плетеные кресла и обитая кожей мебель, которые подошли бы для дома…» Необходимы уверенность («Ты не должна сомневаться в прогрессе лечения») и присутствие духа («Если время от времени все еще требуется восстанавливать силы, что ж, ничего страшного!»). Иногда он занимал твердую позицию: «Когда ты уедешь из Берлина, ты должна быть крепче и живее, иначе вместо того, чтобы остаться на лето здесь, нам придется провести его на водных курортах». Даже на расстоянии он пытался руководить за нее ее же жизнью:

«Любимейшая Берта!

Я вполне согласен с фрау Белл, что одноцветный шелк тебе не идет, но дорожная одежда не должна служить украшением; во время путешествий носят самые простые пылеотталкивающие материалы, потому что поездки всегда сопряжены с пылью, быть в тафте очень неприглядно, а вид человека, отряхивающего пыль, весьма вульгарен. Манжеты, блузки и всякие безделушки, которые надевают с официальной одеждой, надо оставлять на время путешествий. Надо одеваться совсем просто. Когда знаешь о том, что под одеждой у тебя чистое белье, этого достаточно».

Беспокоясь, чтобы она не выбилась из сил в переписке со знакомыми по курорту, он придумал для нее трафарет:

«Я получила твое письмо от… и отмечаю с удовольствием (сожалением), что дела идут (не идут) хорошо; что касается меня, со мной, слава богу, все хорошо и (конечно, еще не округлилась и не поправилась, но) надеюсь, что так это и останется (скоро будет).

Все время с моего последнего письма я каждый день регулярно катаюсь в очаровательном Тиргартене и дважды в день хожу на часовые прогулки в такой прекрасной компании, что любой король отдал бы миллионы за то, чтобы ее увидеть. Однако в конце концов все это становится довольно нудно, и мне очень хочется вернуться домой к моему дорогому мужу, а больше всего я надеюсь на то, что он будет мною доволен. Только не пиши мне слишком часто; это ставит меня в неловкое положение, потому что я не могу отвечать.

Как всегда твоя,

(Берта».)

Как бы в раздумье он добавил: «Эта форма для других. А для меня, пожалуйста, несколько строчек».

Он получил несколько драгоценных строчек. Было мало такого, что требовало обсуждения. Оставив позади свою эссенскую травму, Берта морщила нос на все связанное с «фабричными людьми» и поэтому стала источником сплетен и мелких жалоб. Переезжая с одного модного курорта на другой, она заводила малозначительных друзей, наживала маленьких врагов. Альфред старался оставаться частью ее жизни. Во время мимолетных визитов на курорты он честно силился показать, что ему нравятся Клара и Эмми, Отто и «милашка Анна», а когда его жена пожаловалась, что какой-то «противный еврей» похотливо взглянул на нее, посоветовал: «Если он когда-нибудь приподнимет шляпу, не обращай внимания, как будто он приподнял ее перед кем-то другим».

В диалогах между Альфредом и Бертой – маниакальной болтовней скворца, с одной стороны, и зевающим невниманием, с другой, – симпатии принадлежат ему. Конечно, он часто, когда бы они ни встретились, настаивал, чтобы она успокаивала и утешала его, – он работал с большим напряжением, он отменял важные встречи, чтобы увидеть ее, он взял в руководство завода двух ее двоюродных братьев, Эрнста и Рихарда Айххоф, и она могла бы быть или хотя бы притвориться доброй к нему. Его любовь, какой бы она ни казалась гротескной, была истинной. В своем потоке трогательных писем он называет ее «Дорогая моя и возлюбленная», «Дорогая Берточка», «Самая дорогая из Берт», «Дорогая старушка». В те ранние годы он был неизменно нежен к сыну. «Расцелуй от меня Фрица!» – просил он ее, а когда мальчик приезжал в Рур, отец приходил в восторг и записывал во всех подробностях: «Я нашел Фрица, как всегда, веселым, вчера он ел, как экскаватор… Я испытал такую вспышку радости». Угнетенное состояние наступало всегда, когда он разлучался с женой и сыном. Находясь в одиночестве в своем покрытом сажей доме, расхаживая по комнатам и с хрустом давя сапогами осколки бокалов, он временами впадал в отчаяние: «Мне одному действительно нехорошо, без вас я в плохом настроении».

* * *

На самом деле в такое время ему работалось лучше всего: ведь он человек творческий, а при виде столбов фабричного дыма за окном он быстро оживал. Литейные цеха, кузницы, груды шлака и грязного кокса – вот что было его настоящей семьей, и в здравые моменты он это понимал: «Я всегда смотрю на завод как на моего ребенка, и притом хорошо воспитанного, чье поведение доставляет мне радость; и правда, кто не захотел бы иметь с таким ребенком как можно больше общего?» Берта не хотела, и это было между ними яблоком раздора. Другой человек мог бы примирить семью со своей карьерой. Но не Альфред. Ему надо было иметь со своим заводом как можно больше общего, из кожи вон лезть, испробуя то один проект, то другой, отбрасывая первый и проталкивая второй; иначе он позорил бы своего отца и предавал доверие матери. Он не мог существовать иначе, как не могла и Берта. Так они отдалялись друг от друга, не осознавая того, что уже после их смерти ребенок, которого они лелеяли, станет ярко выраженной жертвой их конфликта.

В момент женитьбы Альфреда перспективы крупповских пушек опять начали таять. К началу 1852 года стало ясно, что его пушка в Лондоне лишь бросалась в глаза и вызывала любопытство, но ничего более. Поскольку покупателей не нашлось, он решил от нее отказаться. 19 января он распорядился, чтобы ее разобрали, вычистили, вновь собрали, «как можно лучше отполировали» и с его наилучшими пожеланиями отправили королю Пруссии. Якобы это был великодушный жест. На самом же деле задумана сложная игра. Он рассчитывал на бесплатную рекламу. «Подготовка орудия должна быть завершена быстро и в такой срок, чтобы его мог увидеть российский император», – написал он Ашерфельду и добился своего. Фридрих Вильгельм IV, не зная, как поступить с таким необычным подарком, ответил, что будет рад выставить его для обозрения в своем дворце. «Вчера, – ликующе писал Альфред, – я получил сообщение, что решено выставить орудие в мраморном зале потсдамского городского дворца. Сегодня мы с шестью артиллеристами сделали это. Король сообщил, что там ее увидит российский император».

Царь Николай I был потенциальным заказчиком. В тот момент его государственный визит представлялся Круппу главным шансом. Это была поистине золотая возможность, и в конце концов благодаря своему маневру Альфред должен был собрать урожай в Санкт-Петербурге. Однако тем временем пушка в Потсдаме завоевала для него влиятельного союзника, который окажет ему финансовую помощь, позаботится о продлении его главных патентов и оповестит о том, что завод Круппа представляет собой «национальный институт». Этого весьма полезного ангела звали Вильгельм Фридрих Людвиг фон Гогенцоллерн. Сегодня он известен как Вильгельм I, «старый кайзер», предшественник Вильгельма II, приведшего Германию к поражению в Первой мировой войне, но в 1852 году он был седеющим спящим гигантом, прославившимся главным образом своей непримиримостью во время массовых беспорядков в Берлине 18 марта 1848 года. На его руках была немецкая кровь, которая пролилась в тот день; недовольные либералы объявили его реакционером, и, чтобы умиротворить их, его брату-королю пришлось отправить Вильгельма в короткую ссылку. В последнее время вхожие во дворец люди изучают его с новым интересом. Поскольку монарх был бездетным, Вильгельм считался предполагаемым наследником Пруссии. Его царствование могло начаться в любое время, потому что ум Фридриха Вильгельма все больше помрачался. Год от года он погружался в безумие, впадая в средневековые мечты, и Вильгельм уже был наделен титулом принца Пруссии.

Либералы попали в точку, дав ему ярлык «принца патронов». Разделяя веру своего помешанного брата в право помазанника Божьего, принц подкреплял это неистовым почитанием бога битвы. Впечатляет его военная подготовка. Еще подростком он руководил штыковыми атаками на французов и заслужил в пехотных частях Железный крест в возрасте восемнадцати лет. В двадцать один он стал генерал-майором. Он действительно мог стать первым прусским солдатом-королем после Фридриха Великого, а значит, был ключевой фигурой для честолюбивого промышленника-оружейника. К счастью для Альфреда, консерватизм Вильгельма распространялся только на политику. Не обремененный враждебностью офицерского корпуса по отношению к новым видам оружия, он стал идеальным экспертом потсдамской пушки, и когда вошел в мраморный зал и узрел ее, то почувствовал у себя в груди на месте сердца кусок плавленой стали. Он не мог успокоиться до тех пор, пока не встретил «этого герра Круппа», а на следующий год выразил желание приехать в Эссен.

Эта новость, ставшая сразу известной всем, взбудоражила Альфреда. «Конечно же!» – ответил он; Гогенцоллерн мог прибыть к нему в любое время; ворота всегда открыты. Берта, которая была тогда на первом месяце беременности, выметала осколки разбитой посуды, пока «принц патронов» слезал во дворе с лошади. Опущен подбородок, выпячена грудь, Вильгельм прошествовал через фабрику, нале-во, напра-во. Выходя, он поздравил Альфреда. Цех, отметил он, чист, как парадный плац (так и было), а крупповцы – истинные солдаты индустрии. Поскольку монарх в умственном отношении еще не достиг состояния короля-идиота – и не достигал его на протяжении еще пяти лет, – принц пока не мог распорядиться так, чтобы направить бизнес по нужному Круппу пути. Тем не менее, Вильгельму хотелось показать свою высокую оценку, поэтому он прицепил на узкую грудь Альфреда орден Красного орла четвертого класса – знак отличия, резервируемый для доблестных генералов. По мнению Альфреда, орден был ничем не лучше коммерческого заказа – лучше заказа вообще ничего быть не могло, – но он верно заметил в этом королевское обещание, невидимую опорную точку.

Фабрике была оказана честь, как и его высочеству. Осмотр цеха был не только необычен; он был почти беспрецедентен. После Берлинской промышленной выставки 1844 года, когда изготовитель ложек из Альбервиля попытался выдать крупповскую сталь за свою собственную, страсть Альфреда к секретности стала всепоглощающей. «Пожалуйста, не оставляй завод, когда меня нет на месте, – писал он Ашерфельду летом 1852 года, – и сделай все для того, чтобы люди, которые приходят на завод в нерабочие часы, были под наблюдением». Правда, никогда ведь не знаешь, откуда может появиться коварный мошенник с фальшивым паспортом и при маленьких шпорах. Предосторожности относились даже к двоюродному брату Ашерфельда: «И еще одно дело, о котором я должен упомянуть. Я помню, что твой родственник – герр Пастор-младший, который живет в Австрии, – часто приезжал и останавливался у тебя. Этот джентльмен сейчас хочет создать сталелитейную фабрику в Венгрии и в связи с этим собирается приехать в Эссен. Мне не нужно говорить тебе больше ничего, чтобы ты был настороже в том, что касается вопросов, визитов на завод и всего такого прочего. Он также пытается подобрать подходящих рабочих».

Впоследствии эта подозрительность достигла смехотворных масштабов; Альфред отправил на промышленную выставку одну экспозицию, а потом, страдая от сомнений, приказал крупповцу, который отвечал за нее, спрятать ее от публики – «пусть лучше проржавеет в сыром углу, чем давать информацию французам, англичанам и американцам, которые только подхватят наши идеи».

Но кое в чем такая позиция была оправданной. Неподалеку в Бохуме Якоб Майер, как и Альфред, требовал от рабочих, чтобы они давали клятвы, что никогда не разгласят технологию производства литейной стали. В Руре были промышленные шпионы, и после визита «принца патронов» к Круппу их заинтересовали его бесценные сокровища. Свое достояние надо было охранять.

Воодушевленный своей победой в Лондоне, он замышлял новый европейский переворот. Немецкие выставки считались теперь легкими победами; в 1854 году он завоевал награды в Мюнхене и Дюссельдорфе. По-настоящему ему хотелось триумфа на предстоявшей в следующем году Парижской всемирной выставке, которая была французским ответом на вызов «Кристал-палас». Теперь у него во Франции был агент, которого он бомбардировал советами. Хорошо бы получить видное место в главном зале: «Не скупитесь на приятные беседы и деньги, чтобы завести друзей, которые будут помогать вам», – наставлял он Генриха Хаасса и, направляя инструкции о новом чудовищном слитке, который он посылал, приказывал Хаассу продемонстрировать внутреннюю консистенцию стального блока, сделать «излом», который «должен поразить каждого эксперта».

Эксперты были поражены слитком. Некоторые даже буквально сокрушены. Как раз в тот момент, когда члены жюри должны были проходить мимо, слиток, весивший 100 тысяч фунтов, проломив деревянный пол выставки, упал в подвал и превратил в труху все на своем пути. У Альфреда, узнавшего о несчастье, случился нервный срыв. Теперь он был не просто визитером у Берты; он уехал в Пирмонт и тоже стал пациентом. Промышленники, которые его знали, сильно подозревали, что это рекламный трюк Круппа. Если это так, то он удался, потому что судьи, осматривавшие обломки крушения, были в восторге. Великое достижение Германии, сообщили они, поистине было чудовищным, браво, брависсимо! Новый век требовал крупных кусков стали, а этот явно самый большой. Несколько посетителей намекали Хаассу, что хотели бы, чтобы изготовитель оборудовал цеха в их странах. Компания «Кредит Мобильер» открыто предложила построить фабрику Круппа во Франции, приглашения были даже из Америки. Обо всем этом Хаасс сообщил в Пирмонт, и Альфред вдруг хорошо себя почувствовал – настолько хорошо, что выступил с раздраженным обвинением в адрес Якоба Майера, объявив колокола из литой стали, которые тот прислал на выставку, сделанными из «свинского железа».

Рассерженный Майер назвал его лжецом и в доказательство отколол язык колокола, раскалил и перековал на месте. На короткое время он оказался в центре внимания, но не смог там удержаться, потому что Альфред был готов продемонстрировать не только слиток. Церковные колокола, как и американский плуг четырьмя годами ранее, не могли соперничать с артиллерийскими орудиями, а Крупп на этот раз выставил орудие из литой стали в 12 фунтов. Энтузиаст артиллерии Наполеон III был восхищен. Он приказал взвесить пушку – она была на 200 фунтов легче бронзовых полевых орудий того же калибра, а затем провести ее испытания. После того как было произведено три тысячи залпов и даже не поцарапан ствол, он сделал Альфреда кавалером ордена Почетного легиона. Как и Красный орел, поначалу это было знаком признания; однако вскоре все омрачилось; Хаасс сообщил новоиспеченному кавалеру, что французские офицеры, которым не терпелось узнать о пушке еще больше, собирались увеличить мощность заряда и разорвать ствол. Альфред встревожился. Это было хуже, чем шпионский родственник Ашерфельда. Он выстрелил в ответ: «У меня нет никакого желания, чтобы орудие было разорвано на куски, а материал, из которого оно сделано, был отдан для подражания французским фабрикам, потому что я не намерен отдавать другим свое изобретение и хочу обеспечить исключительно свои собственные интересы. Неужели французское правительство обманывает меня, а я должен еще поблагодарить его за порох, который они использовали в интересах собственных исследований в этом важном вопросе?»

Ему не стоило беспокоиться. На испытательном поле просто удовлетворили имперское любопытство. Настоящего энтузиазма по отношению к новому оружию не было. Он мог похоронить всех констеблей Франции залпом крупповских снарядов, но их приверженность бронзе осталась бы непоколебимой. Если не считать Вильгельма – а он тогда не имел власти, – ни один европейский фельдмаршал не думал по-другому. Не понимая практического значения возможностей крупповской стали, они смотрели на нее как на забавную диковинку. Альфред, убежденный в том, что располагает хорошей штукой, и полный решимости привлечь к ней чье-нибудь внимание, преподнес орудия в подарок Швейцарии, Австрии и России. Опыт с Россией был типичным. Самые выдающиеся генералы нового царя Александра II устроили орудию скрупулезный экзамен. День за днем их солдаты стреляли по отдаленным целям и после 4 тысяч залпов осмотрели каждый дюйм ствола. Ни царапины. Бронза, согласились они, никогда не смогла бы выдержать такого испытания. И точно: пушка действовала настолько замечательно, что они решили что-нибудь сделать. Достигнув единодушного согласия, они приказали, чтобы пушка, как некое чудо, хранилась в Музее артиллерии Петропавловской крепости.

* * *

Тридцать лет спустя, в последние недели своей жизни, Альфред доверительно сказал одному из своих директоров: «Только благодаря производству колес под защитой наших патентов завод смог приносить достаточно прибыли, чтобы заложить оружейное предприятие». В этом вся суть. В свои средние года Альфред был подобен игроку, который делает ставку, выигрывает и оставляет выигранное на столе. Каждый успех был звеном на пути к следующему прорыву. Его прокатные станы для изготовления ложек обеспечили эксперименты с колесами. Теперь колесам предстояло финансировать производство оружия.

Железные дороги были сердцем, душой и символом экспансии XIX века, и ни одна отрасль промышленности не зависела так сильно от поисков сталепроизводителей. Железо просто было недостаточно хорошо для железных коней. На самом деле оно никогда не удовлетворяло и пассажиров, но лопнувшие пружины вагонов вызывали просто неудобства; а вот треснувшая ось приводила уже не только к задержкам в пути. Ставкой была жизнь. Пружины, оси, рельсы и колеса надо было делать из более прочного материала. Колеса представляли особую проблему. Они должны были быть бесшовными, их было нельзя сваривать. В то же время, если наладить массовое производство, они станут источником фантастических прибылей, поскольку рынок почти безграничен. Это был настоящий вызов техническому гению, и Крупп блестяще справился с задачей. Небрежно набросанные эскизы, теперь уже пожелтевшие, но все еще разборчивые, показывают, как он это делал. Его решением было центробежное движение с обработкой на токарном станке. В середине января 1852 года первое колесо было готово, и он распорядился, чтобы «второе было полностью выковано как можно быстрее и как можно лучше, грязные места или места неравной толщины, обработанные после охлаждения зубилом или напильником, снова проковать так, чтобы никто не мог догадаться, что применялись зубило или напильник». Крупп запустил производство в 1853 году, на следующий год продемонстрировал результаты на ярмарке в Мюнхене и вскоре стал продавать по 15 тысяч колес в год. Бум продолжался на протяжении всей его жизни, а в 1875 году он признал огромное значение этого изобретения, избрав три взаимосоединенных колеса в качестве своей торговой марки. Она по-прежнему является торговой маркой Круппа, ее узнают повсюду в Европе, хотя американцы часто путают ее с символом пива «Бэллэнтайн».

Выпуск колес – мастерский удар. Конкуренция почти отсутствовала; несомненно, изобретателем был он. Оставалась проблема патентов, которая переросла в типичную крупповскую битву – со вспышками неистовой ярости, угрозами, полной неразберихой и штрихами вульгарной комедии. Вопрос заключался в следующем: насколько неограниченными были его права? Чем дольше продолжалась бы его монополия, тем ценнее она бы была. Как только его технология становилась всеобщим достоянием, прибыль резко сокращалась. Берлин признал патент 3 февраля 1853 года. Альфред хотел, чтобы его срок составлял десять лет, правительство настаивало на шести; сошлись на восьми, хотя он и протестовал, заявляя, что это будет означать истечение срока патента, «прежде чем от него будет получена какая-нибудь выгода». Это блеф. Он сразу же должен был получить большую выгоду и знал об этом. А возражал лишь для того, чтобы это заметили, желая тем самым заложить основу для будущей кампании. Эта тяжелая борьба была особенно унизительной оттого, что велась в его собственной стране. Все другие европейские страны поступали с его колесами достойно. За рубежом не возникло ни одного спора в отношении лицензирования. Скаредной оказалась только Пруссия.

А вообще свои беды в Берлине Альфред создавал сам. Не имея никаких талантов в обращении с людьми, он ухитрился заставить отвернуться от себя даже тех, кто был к нему расположен. Например, влиятельного министра торговли Пруссии, банкира с пальцами в форме сосисок по имени Аугуст фон дер Хайдт. Медаль «Кристал-палас» побудила министра приехать и осмотреть завод Круппа. Он думал, что оказывает тем самым честь успешному предпринимателю. Но раз он не обладал королевской властью, Альфред, который всегда проявлял бдительность перед лицом шпионажа, пренебрежительно с ним обошелся. Это было очень глупо. Фон дер Хайдт обиделся до смерти. Он пообещал отомстить этой свинье, и у него были средства, чтобы нанести Круппу мучительный удар, потому что Пруссия уже вытеснила Австрию в качестве образцового полицейского государства Европы. Через год после первой стычки по поводу патента Альфред, осознав, какую грубую он совершил ошибку, стал раскаиваться. И конечно же перестарался. Так бывало у него всегда и во всем, это его черта. Приобретя портрет фон дер Хайдта, он повесил его над своим письменным столом и дал знать министру, для чего это сделано: «…чтобы вдохновлять и воодушевлять меня на достижение успехов, точно так же, как Христос на своем божественном пути».

Божество этим не было тронуто. Пусть Христос занимается своим собственным делом; министерство торговли стало для Круппа непримиримым врагом. Чтобы досадить ему, фон дер Хайдт пообещал, что заказы на крупповские колеса для использования на железных дорогах Пруссии будут сокращены до минимума. Его министерство обладало юрисдикцией над железными дорогами и спустило инструкции: ориентироваться на пудлинговые колеса. Альфред пришел в ужас. Под угрозу была поставлена честь Пруссии! И прибыли Круппа! «Кто поверит, что только за один месяц этого года мы поставили Франции – а также одной-единственной австрийской компании – товаров на большую сумму, чем прусским государственным железным дорогам за все время их существования?» – вскричал он в пасхальное воскресенье 1857 года. В начале следующего года он заметил барону Александру фон Гумбольдту, что, несмотря на признание в других странах, «прусские государственные железные дороги неизменно упорствуют в том, чтобы быть исключением, и их суммарные заказы за последний год не достигли необходимого минимума одного дня». Инициатор бойкота и пальцем не пошевелил: тогда Альфред направил протест непосредственно фон дер Хайдту, заявив, что покупатели из министерства «до необъяснимой степени игнорируют» предприятие Круппа и все просьбы о предоставлении работы и что «до сих пор прусские государственные королевские железные дороги не выбрали и полпроцента произведенных колес».

Здесь речь не только о деньгах. Сто лет назад капиталист не был председателем совета директоров, который беспокоится о ежеквартальных дивидендах и пропорциях между ценами и доходами. Для него проблема упиралась в само выживание. В безудержной погоне за использованием возможностей времени – фантастическими выигрышами для горстки людей в тот головокружительный момент истории – консервативная поза была невозможна. По британским меркам промышленность Германии все еще была бедной родственницей; тем не менее в Центральной Европе формировалась неумолимая сила, а некоторые цифры указывают на быстроту ее роста. За десятилетие к 1860 году объем годового производства рурских доменных печей увеличился в пятнадцать раз. В 1857 году число крупповцев перевалило за тысячу человек. Число цехов металлургического завода увеличилось в восемь раз и теперь включало в себя прокатный стан, механический пресс, слесарную мастерскую, десяток паровых молотов, печи и литейные цеха.

У Альфреда были агенты в Лондоне, Париже и Вене, один из них – Маттиас фон Фичек – представлял также Ротшильдов. После Парижской выставки крупповская сталь приобрела особый статус, и он начал выпускать болты и коленчатые валы для иностранных судов. Но перед лицом безжалостной необходимости расширения его финансовое положение оставалось шатким. Все завоевания могли очень быстро испариться. До сих пор у Круппа не было особого места в Германии. (Или, собственно говоря, в Эссене. Он был известен специалистам и министрам правительства, но не общественности. В апреле 1854 года полицейский комиссар Эссена, нотариально заверяя рекомендацию Рейнской пароходной компании в Кельне в отношении крупповских коленчатых валов, назвал Альфреда «герром Фридрихом Круппом».) Ему предстояло утвердить себя своими собственными мускулами, и его самым ценным имуществом был тот самый патент на производство колес. С ним он мог добиться решающего лидерства; без него Пруссия будет принадлежать не Круппу с его могучей пушкой, а женоподобным церковным колоколам Якоба Майера.

Альфреду не было нужды так сильно проталкиваться вперед. В погоне за периферийными источниками сырья он уже превосходил самого себя, а его требования, чтобы завод оставался во владении одного человека, неоднократно подвергали концерн опасности. Позднее его потомки были благодарны ему и за то и за другое. Без той силы, которую набрал Крупп, фирма попала бы под антитрестовские меры, последовавшие за Второй мировой войной. Однако в охваченные депрессией 1850-е годы действия Альфреда казались непомерно глупыми – в том числе и его сонному партнеру. По мере того как возрастали заимствования Круппа, Фриц Штоллинг все больше беспокоился. Глупо танцевать на таком канате, утверждал он; почему не образовать корпорацию? Для Альфреда это было подобием просьбы о том, чтобы поделить с ним Берту. Он не мог себе представить более страшной участи, чем «попасть в руки акционерной компании». Штоллинг упорствовал. Он считал, что имеет право на аудит, и был прав, но это не имело значения. Как уже произошло с братьями Альфреда до него, Штоллинг был вытеснен. «Я должен быть тем, кем и собирался быть, – Альфредом Круппом, единственным собственником, – писал Альфред Ашерфельду. – Тот факт, что герр Штоллинг имеет право на какую-то долю… не представляет интереса для общественности».

Аугуст фон дер Хайдт был более жестким оппонентом. Здесь столкнулись в ссоре два прусских тирана: оба коварные, изобретательные, с кровожадными инстинктами. Какое-то время казалось, что Хайдт одержал победу. 3 июня 1859 года Альфред обратился вроде бы с последней просьбой о продлении патента на производство железнодорожных колес. Она была холодно отвергнута. Альфред с горечью писал: «Хайдт никогда не хотел, чтобы мой завод процветал, он не упустил ничего, чтобы заставить меня серьезно сожалеть, что еще годы назад я не использовал мои изобретения за рубежом, а если мне придется встать на такой курс, то в этом некого винить, кроме министра ф. д. Хайдта». Это звучало как угроза, да таковой она и была; письмо адресовано директору Генерального военного департамента в Берлине и горячему поборнику стальной пушки. Генерал был идеальным эмиссаром к Вильгельму. А Вильгельм, который предыдущей осенью назначен регентом вместо своего сумасшедшего брата, теперь был в состоянии оказать помощь единственному собственнику.

Альфред готовился обойти министра торговли. Весной 1860 года он пошел на решительный шаг, обернувшись прусским флагом. Глава военного ведомства устранил трудности на его пути, и он написал самому его высочеству письмо, в котором говорилось: «Несмотря на более высокие прибыли, которые, несомненно, могли бы быть получены, я отказывался поставлять орудия из литой стали иностранным государствам, поскольку считал, что я мог бы служить моей собственной стране». После этого он опять обратился с просьбой о продлении патента. 19 марта Вильгельм призвал министерство удовлетворить эту просьбу. 14 апреля отчаянно сопротивлявшийся Хайдт рекомендовал отклонить ее. Наконец, 25 апреля регент обеспечил будущее династии Круппов, отвергнув все возражения и при этом упомянув «патриотические чувства, которые проявлял торговый советник Альфред Крупп из Эссена, в частности отвергая предлагавшиеся ему иностранные заказы на орудия».

* * *

Обратите внимание на хитрые формулировки послания Альфреда принцу. Он отказывался продавать пушку, «поскольку считал, что мог бы служить собственной стране». Чем больше это читаешь, тем меньше это о чем-нибудь говорит. Приняв это за обозначение жертвы, Вильгельм был втянут в сущую ложь. Альфред ни от чего не отказывался. На самом деле он обхаживал заказчиков на пушку по всей Европе. Действительно, рынок оставался вялым, но не потому, что Крупп бездействовал. После Парижской выставки он чуть не продал Наполеону III три сотни орудий весом по 12 фунтов. Сделка сорвалась из-за патриотических чувств, но не Альфреда, а императора, который считал себя обязанным поддержать новый оружейный завод семейства Шнайдеров в Ле-Крезо и таким образом дать первый толчок международной гонке вооружений, которая сыграла столь впечатляющую роль в последующие сто лет. Хотя Крупп потерпел там провал, выставка способствовала первой продаже. Хедив из Египта, восхитившись орудием, заказал двадцать шесть пушек. Они уже были отполированы, когда царь запросил одну 60-фунтовую пушку для береговой охраны. Если все пройдет хорошо, он был готов тратить деньги, как воду.

Крупп согласился, хотя он несколько устал от монархов. Прожить без них оружейник не может, однако их высокомерные замашки могли быть весьма обременительными. Например, герцог Брауншвейгский принял орудие в подарок от Круппа и даже не удосужился прислать благодарность; король Ганновера заказал пушку стоимостью в 1500 талеров, предложил за нее 1000 талеров – и ничего не заплатил. Как можно требовать уплаты долга от короля? Альфред решил намекнуть, что в обмен он тоже хотел бы получать подарки: породистых лошадей, «что-нибудь вещественное, от чего можно ежедневно получать удовольствие, и более солидное, чем маленькие крестики со звездочками, титулы и тому подобные жалкие безделушки». Бавария наградила его «Орденом за заслуги» Святого Михаила, Рыцарским крестом; Ганновер – Гвельфским орденом четвертой степени. Такие вещи он считал побрякушками, но это было все, что он получил от обоих монархов. Лошади оставались в королевских конюшнях, и в январе 1859 года он всерьез задумался о том, чтобы отправить на свалку все свои планы по производству вооружений. Он проинформировал Хаасса: «Я еще уделяю кое-какое внимание орудиям, но у меня есть желание отказаться от их производства». Оно не приносило денег; оно было хлопотным; не было перспектив «получить компенсацию в результате бестарных перевозок». Если не считать Египта, у него не было никаких крупных заказов. В конечном счете это казалось пустой работой. Ничего не вышло из «ожиданий, которые давали определенные круги, особенно во Франции». Самого Хаасса надували «пустыми словесными обещаниями, даже не письменными»; армия императора только что получила нарезные бронзовые орудия для восьмидесяти батарей; воодушевленный Шнайдер вложил капиталы в гигантский паровой молот. Альфред был склонен в будущем сосредоточить внимание «исключительно на более выгодной деятельности, производстве из литой стали колес, валов и осей для морских и речных судов, железнодорожных локомотивов и вагонов». Он посвятит свои орудия труда «использованию во имя мира».

Темень; потом пламенеющий рассвет. В тот момент, когда он думал, что придется признать себя побежденным, регент готовился заказать сотню 6-фунтовых пушек. Генерал убедил принца поднять их число до 312 – на сумму в 200 тысяч талеров, – а к 20 мая (когда крупповцы были освобождены от военного призыва) Альфред получил от прусского военного ведомства аванс в сумме 100 тысяч талеров. Первый оружейный цех Круппа уже воскрешался. Волны нового интереса оживляли павильоны королевской Европы. В Эссен теперь начали прибывать чистокровные скакуны, как и лошади для упряжки в экипажи. В октябре в качестве гостя Гартенхауса прибыл принц Баденский, а когда он уехал, тяжело дыша от гари и заказывая новые рубашки, Берлин выступил с торжественным объявлением: Фридрих Вильгельм IV отправился в Валгаллу – царство мертвых; королем Пруссии стал Вильгельм. В качестве одного из первых королевских актов он снова приехал осмотреть металлургический завод, теперь с сыном и в сопровождении королевской свиты. Перед этим он прислал еще один орден Красного орла – на этот раз третьей степени, с планкой – и собирался к этому добавить Рыцарский крест династии Гогенцоллернов. Опять побрякушки, но Альфред отнесся к ним отнюдь не пренебрежительно. Это было прусским, это было настоящим. Дрожа от патриотического рвения, он выразил правительству «радость и волнение», а после этого написал на листах бумаги целый сценарий и обратился ко всему заводу по поводу встречи его величества.

Если бы Вильгельм видел его, он мог бы переменить свои планы, потому что это был поразительный пример того, как тевтонская скрупулезность маскировалась под эффективность. Альфред предписал подготовить: а) зал площадью в сто квадратных футов для демонстрации процесса производства стали, начиная с кокса и рудного сырья и кончая готовой продукцией; б) табло, демонстрирующее разницу между свинским железом (то есть колоколами Якоба Майера) и литой крупповской сталью; в) образцы осей, колес и орудий с показом «всех ступеней процесса»; г) орудия «с усовершенствованиями в конструкции и монтаже» и д) деревянные модели двух будущих крупповских пушек. В завершение торжества его величество должен был стать свидетелем фактических, час за часом процессов отливки и ковки раскаленного орудия.

Это был изнурительный график. Более того, он равносилен дерзости. Только человек, страдающий манией величия, мог полагать, что имеет право на такое количество королевского времени. Тем не менее Вильгельм прошел через это. Великолепный в своих позолоченных галунах, при малиновой орденской ленте, со сверкающими медалями и в отполированном шлеме, монарх восхищался милями шлака, что-то бормотал по поводу глиняных форм, даровал королевское одобрение бесконечным образцам пружин и скучным выставкам цеховых принадлежностей, тогда как позади него пораженная ужасом, но в молчании нервозно шаркала его ярко одетая свита, щелкая жезлами в тщетных попытках стряхнуть сажу с кителей и страусиных перьев. Никому из них это не понравилось, а военный министр Пруссии генерал граф фон Роон, который и раньше ссорился с Альфредом в письмах, был настолько оскорблен, что превратился во второго фон дер Хайдта. Однако шоу продолжалось – до ночи, когда это сверхъестественное представление стало освещаться лишь мерцающим пламенем кузниц. Король оставался до конца, потому что хотел угодить Круппу. Он убедился в том, что тот ему нужен.

Почему?

Потому что речь шла о Пруссии. Король-солдат смотрел за пределы своих границ – на Германию и – с помощью бога войны! – на возрождение рейха.

Сегодня трудно уловить настроение Вильгельма, вспомнить, каким маленьким человеком он казался в глазах мира, осознать, что всего столетие назад немцы были посмешищем Европы. Никто из ныне живущих не может помнить время, когда тень Тевтонского ордена не угрожала, не господствовала, не омрачала и даже не закрывала остальную часть континента. Вильгельм I вступил на трон Пруссии, которая все еще была страной из комической оперы, руководимой хвастунами и профессиональными бюрократами. Долгое время она считалась страной незначительной, и не было серьезных оснований полагать, что будущее многое изменит. Конечно, никто и не подозревал, что Берлин станет столицей крупнейшей агрессивной державы в современной истории, что его войска будут неоднократно устремляться за пределы своих границ, спровоцируют три решающих войны и пропитают европейскую землю кровью нескольких поколений.

Военная мощь была немыслима без политической стабильности, а с политической точки зрения Германия была болотом. Старая Священная Римская империя, Первый рейх, как объясняли учителя, вообще не была ни священной, ни римской, ни империей, а потом и вовсе деградировала до состояния рассыпанной мозаики. Восстановление казалось столь же невероятным, как если бы сейчас представить себе объединенную Африку. Наполеон сократил три сотни германских государств, епархий и свободных городов до сотни, а коалиция против него привела к дальнейшей консолидации, но, тем не менее, даже Бунд 1815 года насчитывал тридцать восемь мелких государств, каждое из которых было независимым и с ревностью относилось к другим. Среди них Пруссия и Австрия были достаточно сильны, чтобы вести спор о гегемонии, а при окончательной пробе сил Пруссия оказалась второй. Фридрих Вильгельм мог бы прибегнуть к последнему аргументу королей, но благодаря офицерам Шпандау, которые оставили паукам первое орудие Альфреда, у него не было убедительной пушки. Кроме того, несмотря на все свои мечты о рыцарских турнирах, в более трезвые моменты он был трусом. Малодушный и бессильный, он подчинился договору о капитуляции, который для горячих германских националистов навсегда остался известен как позор Ольмютца.

Именно против этого выступил его брат. Геройский и решительный, Вильгельм вознамерился отомстить за честь короны и, как только надел ее, начал шаги вверх – или вниз – по дороге к славе. Его визит в Эссен был одним из таких шагов. Другим была военная реформа; преодолев всю оппозицию, он увеличил призыв и обеспечил Пруссии огромную регулярную армию. Самое важное, он нашел превосходного политического помощника в лице Отто Эдуарда Бисмарка-Шенхаузена, бранденбургского юнкера-аристократа и страстного защитника королевских привилегий, который был всего на три года моложе Альфреда. Год спустя после окрашенного в огненные цвета тяжелого испытания в кузницах король назначил Бисмарка главой кабинета, и либералы начали подозревать, что происходит то, чего они и опасались. «Германия рассчитывает не на либерализм Пруссии, а на ее силу, – заявил им премьер, и – что больше всего запомнилось: – Великие проблемы дня будут решаться не резолюциями и не большинством голосов… а железом и кровью». Взвесив это, Вильгельм отправил Бисмарка туда, где было железо. Не в силах более выносить зловоние в Гартенхаусе, Альфред строил новый дом, и Бисмарк был его последним гостем перед переездом. Два неврастеника славно друг с другом поладили. Они сидели и разговаривали, любовались глупыми павлинами и ананасами и обнаружили, что они согласны во всем – от прав помазанника Божьего до красоты старых деревьев. Альфреду было особенно приятно узнать, что его гость любит лошадей. (Хозяин не утратил своего необычайного чутья: «Молодые лошади прыгают по лугу, такое удовольствие это видеть!») За обедом Бисмарк лукаво заметил, что принцесса Евгения слегка грубовата, а когда всплыло имя Наполеона III, он пониженным голосом смешно пробормотал: «Какой глупый человек!» Насколько этот человек был глуп, стало известно только несколько лет спустя, когда оба участника обеда объединили силы, но Альфред, возможно вспомнив о своей парижской неудаче, воспринял замечание гостя как проявление веселья.

Такие государственные визиты стали традицией; в течение каких-то месяцев перспективы Альфреда резко изменились. Когда фон дер Хайдт робко попросил его выступить в роли судьи на Лондонской промышленной выставке 1862 года, Крупп решительно предложил ему найти «другого человека, который больше бы подходил к этой роли», а отношения Альфреда с Вильгельмом продолжали улучшаться, пока он фактически не стал членом двора. У него по-прежнему случались головокружительные взлеты и болезненные падения. Это было в характере как самого человека, так и индустриальной революции, а возможно, характерно для Германии. Но с того времени он стал привилегированной фигурой в четырехугольном Потсдамском дворце; его самого и его торговцев приглашали, чтобы выработать общую линию на частных аудиенциях с королем.

Связь, объединяющая Круппа и Гогенцоллернов, была неразрывной. Альфред хотел производить оружие, Вильгельм – покупать его. Это был брак по расчету, возможно – по необходимости, и даже смерть не могла положить ему конец. Каждый из преемников Вильгельма должен был быть союзником старшего Круппа своего поколения. Понять эту взаимозависимость – значит осознать новое, историческое значение, которым обладала теперь династия. Отныне Крупп будет ассоциироваться с националистическими устремлениями народа. И в результате покровительства, оказанного ему и его наследникам, они станут ведущей в стране индустриальной семьей.

Тот факт, что он продолжал производить мирные инструменты, к делу совершенно не относится. Успехи Круппа в мирном производстве были прямым следствием его военного производства. Если бы он не делал пушки, он не стал бы национальным институтом, и именно превращение Круппов в институт обеспечило им их превосходство. Вильгельм никогда бы не вмешался, чтобы спасти патент на производство колес, если бы Альфред не был готов и способен ковать новый прусский меч. Сам Крупп очень хорошо понимал источник своего могущества. Во времена кризиса он вставал по стойке смирно и приветствовал флаг. Если это не помогало, он грохотал угрозами – он уедет, он найдет монарха, который оценит его.

Почти всегда это срабатывало. Иногда нет – потому что монарх и его оружейник были не одни. Неистовые волны и пересекающиеся потоки бурлили вокруг Потсдама и Эссена, толкая их то в одну, то в другую сторону и напрягая их связь. У Альфреда было мало провалов, но стоявшие за ними причины весьма существенны. Первая – чисто техническая: для первопроходца это естественно – сбиваться с пути. Вторая заключалась в прусской армии: Крупп был не единственным человеком, который был необходим королю для осуществления его грандиозных замыслов, а высшие военные чины все еще оставались верны своей любимой бронзовой артиллерии. Эти две причины – его ошибки и консерватизм офицеров – привели к перебранке с бароном фон Рооном, военным министром. Еще в последние недели регентства Вильгельма Альфред решил создать пушку, заряжающуюся с казенной части – революционная мысль. Его идея нарезных стволов оказалась достаточно скандальной и фактически была отвергнута; после испытательной стрельбы армия выдвинула условие: если в числе 312 его орудий будут и нарезные, их быстро возвратят. Теперь он предлагал заряжать свои стволы с тыла. Хороши шутки – так расценил это офицерский корпус.

Он обращался к Пруссии с упрямыми просьбами закупить пушку. Казенная часть, объяснял он, будет закрываться с помощью клина, и он хотел получить пятнадцатилетний патент на это изобретение. Прошение дошло до письменного стола Роона, о котором следует сказать несколько слов, поскольку ему предстоит сыграть ключевую роль в будущей истории династии Круппов. Усатый, упрямый и придирчивый начальник, на которого смотрели как на напыщенное ничтожество; один полковник записал в своем дневнике: «Господи, избавь нас от наших друзей!»

Как стратег Роон, по-видимому, стоит примерно на том же уровне, что и Бисмарк; однако как комедиант он занимает гораздо более высокое место. В своей книге «Немецкий Генштаб» Вальтер Гёрлиц описывает его как «гору-человека, чьи синие глаза и агрессивно топорщащиеся усы представляют стереотип прусского сержанта». Он и на самом деле любил называть себя «сержантом короля». Окружающие, однако, называли его не такими именами и, стремясь отличить его от других членов его семьи, говорили о нем как о «негодяе Рооне». Конечно, он был груб с владельцем концерна в Эссене. Он использовал прошение Альфреда в качестве туалетной бумаги и рассказал об этом коллегам по офицерскому корпусу.

Один из них передал это Альфреду, а тот потребовал вмешательства короля. К сожалению, Вильгельм не мог этого сделать. Его вульгарный военный министр был необходим ему точно так же, как и его оружейных дел мастер, потому что Роон в своем роде был гением; разрабатывая систему железных дорог, он совершенствовал план быстрой мобилизации, который бы обесценивал численное превосходство потенциальных противников Пруссии. Более того, у Вильгельма был неоплатный долг. Когда он еще был принцем-регентом, парламент отказался утвердить сметные предложения его армии. Без такого бюджета монарх никогда не мог поднять Пруссию до статуса первоклассной европейской державы. На протяжении пяти лет эта проблема будоражила Берлин; устраивались дуэли, против парламента плелись заговоры, поговаривали о государственном перевороте, а в какой-то момент офицерский корпус планировал оккупировать столицу 35 тысячами солдат, привести в состояние готовности подкрепления в Штеттине, Бреслау и Кенигсберге. Если бы военный министр не выполнил данного монарху обещания, с тревогой думал он в какой-то момент, Второй рейх был бы мертворожденным. Поэтому Вильгельм и не пошевелился. Действительно, как писал Гёрлиц, «борьбу против парламента возглавил военный министр генерал фон Роон, который придерживался мнения, что народ должен защитить армию от парламента, открыто проявив солидарность с выступлениями Мольтке и главы военного кабинета генерала фон Мантейффеля».

Все это было отголоском неудавшейся «революции» 1848 года, а о лояльности юнкеров своему классу можно судить по тому факту, что они сами были втянуты в жестокую междоусобную борьбу. И шеф военного кабинета, и военный министр – каждый из них смотрел на самого себя как на начальника штаба монарха. Все офицеры были согласны с Рооном в том, что их армия представляет собой «аристократическую профессиональную школу; естественным главой ее является король». Цель «негодяя Роона» состояла в том, чтобы «оградить конституционную теорию Фридриха Великого от подражательства фиктивной монархии Англии и сохранять целостность положения монарха как верховного военного правителя в разгар разброда конституционных мыслей». Мантейффель шел дальше. Для него Пруссия «была просто армией, а все в Пруссии, что не имело отношения к военной жизни, не только вызывало непонимание с его стороны, но и было сродни реальной угрозе». Можно подумать, что Роон и Мантейффель – братья по крови. На самом же деле они и их последователи были заклятыми врагами, и только угроза со стороны парламента – в конце концов устраненная в результате интриг Бисмарка – предотвратила бунт.

Благодарный Роону, нуждавшийся в нем для того, чтобы завершить организацию быстрого призыва на жизненно важных железнодорожных станциях, Вильгельм мог лишь пересылать Альфреду свои неоднократные просьбы благоприятного решения в военном министерстве. Но владельца концерна не интересовали дрязги в Берлине. Он хотел, чтобы его заряжающееся с казенной части орудие было одобрено, и оказывал на Роона любое мыслимое давление. Это изобретение, утверждал Крупп, «главным образом предназначено для моей собственной страны. Если министерство не поддержит его, я буду вынужден отступить от своего намерения и прошлой практики, прекратив продолжать отказывать другим странам в использовании преимуществ моего изобретения». Попытка запугивания была очевидной. Однако она не поколебала Роона; в просьбе было отказано. Для Пруссии не предвиделись ни заряжающееся с казенной части орудие, ни патент. Недовольный Альфред обратился с петицией к Вильгельму, но тот оставался нем. Лишь после того как Англия и Франция одобрили патент, Роон неохотно принял его. Однако последняя неприятная усмешка была за министром. Тщательная проверка впоследствии показала, что механизм клина имел дефект. К несчастью для Альфреда, этот роковой дефект остался и был обнаружен только шесть лет спустя на поле битвы.

Но в конце-то концов дефекты можно устранить, а твердолобых генералов отправить в отставку. А вот третье испытание роли Круппа как оружейника Пруссии было намного более серьезным – как для него самого, так и фактически для всей Европы. Оно преследовало мир долго после его смерти и возникло из дикого противоречия. Пушка была делом патриотическим, а бизнес – интернациональным. В царившем в те времена духе правительственного невмешательства промышленник был вправе продавать свои товары заказчикам в любой стране. Это ставило производителя в весьма странное положение, которое усугублялось тем, что на местной торговле он мог преуспевать только в военное время. Поскольку никто не знал, когда может разразиться война, ему приходилось поддерживать свои цеха, торгуя за рубежом. Так, с начала 1860-х годов Крупп поставил орудия в Россию, Бельгию, Голландию, Испанию, Швейцарию, Австрию и Англию. Берлин знал об этом. Правительство не только поощряло его на то, чтобы поддерживать крупное предприятие; оно было готово действовать в качестве его сообщника. 12 октября 1862 года Альфред написал наследному принцу Фридриху Вильгельму, что британцы только что завершили испытания его орудий. Они выразили «исключительное удовлетворение полной герметичностью и безопасностью зарядного механизма» – имя полковника Блимпа, виновного в этой грубой ошибке, было благосклонно опущено, – и Круппа пригласили в Лондон для обсуждения цен. «Для меня взошла звезда надежды», – торжествовал он. К сожалению, у него не было друзей при дворе. Не будет ли наследный принц столь любезен, чтобы написать для него рекомендательные письма? Его высочество был рад это сделать – и отправил их обратной почтой.

Альфред рассматривал это как здравую деловую практику. 27 февраля следующего года он запрашивал Фридриха Вильгельма: «Почему бы Англии в чрезвычайных обстоятельствах не закупать боевую технику у зарубежных друзей, пока ее собственная промышленность не может ее производить?»

Этот аргумент казался ему неопровержимым. Однако, поскольку никто не мог гарантировать, что друзья за рубежом останутся друзьями навсегда, его неоднократно повторявшиеся заверения в том, что он никогда не будет вооружать врагов Пруссии, воспринимаются как абсурдные. Он пообещал Роону, что не продаст оружие, «которое когда-нибудь сможет быть направлено против Пруссии». Как он мог давать такое обещание? Разве известно, кто может стать этими врагами? Как оказалось, различные комбинации сил, которые сформировались для сопротивления германскому милитаризму, включали в себя почти все страны Европы, то есть произведенные в Эссене пушки будут использоваться против немецких солдат. Любопытно то, что никто не предвидел такой затруднительной возможности, а глупость усиливалась тем, что офицеры в других странах часто не считали необходимым поддерживать промышленность у себя дома. Альфреда хорошо приняли в Лондоне. (По возвращении он выразил признательность герцогу Кембриджскому за поддержку, при этом добавив: «Я полон твердой решимости заслуживать ее, поставляя в Англию нечто такое, что стоит иметь».) Сделка сорвалась, потому что вышедшая на арену английская фирма «У. Дж. Армстронг и компания» оказала нажим на парламент, но, так или иначе, адмиралтейство секретно закупило стволы у Круппа. А потом, к своему ужасу, Альфред узнал, что прусские адмиралы горят желанием купить британские орудия. Им приглянулись заряжающиеся с дула пушки, и они не видели причин, почему бы не приобрести их. Поняв, что его собственного вола вот-вот зарежут, Крупп обратился непосредственно к Бисмарку и сказал ему, что предательство со стороны военно-морских сил его «просто удручает». Бисмарк согласился – такое дело не пройдет. «Он был рад видеть меня, – заметил Альфред с облегчением. – Разговор пролил воду на мою мельницу».

Появление Армстронга завершило формирование в Европе убийственного триумвирата. Крупп, Армстронг, Шнайдер: на протяжении последующих восьмидесяти лет их превозносили сначала как щиты национальной чести, а позднее, после того как их смертоносные машины безнадежно вышли из-под контроля, как торговцев смертью. (В 1888 году в дополнение к Армстронгу появилась еще одна британская фирма вооружений – «Виккерс санс энд компани лимитед». Однако обе они действовали в одной сфере и, наконец, 31 октября 1927 года слились в компанию «Армстронг-Виккерс лимитед». Интересно и то, что производство Томом Виккерсом литых железнодорожных колес, начавшееся в 1863 году, поддержало его эксперименты с оружием. Свое техническое образование он получил в Германии.) Однако никогда не возникал вопрос о том, кто был первым номером. Альфред был первым, Альфред был самым крупным, у Альфреда были самые удовлетворенные клиенты. Его превосходство на Лондонской выставке 1862 года было абсолютным. Предыдущие выставки научили его тому, что толпа до безумия любит оружие, и он сыграл на публику. Художник из «Иллюстрейтед Лондон ньюс» нарисовал «группу изделий, выставленных г-ном Круппом из Эссена, Пруссия», и этот рисунок пестрит орудиями убийства. Один журналист обнаружил пару железнодорожных колес, «которые пробежали почти 74 000 миль, после чего их не потребовалось вновь обрабатывать на токарном станке», но он был золотоискателем, исключением. Глаза его коллег были прикованы к артиллерии Альфреда, и их восклицания были резкими. «Морнинг пост», «Дейли ньюс» и «Ньюс оф уорлд» были очарованы; «Спектейтор» восторженно сообщал о «леди, стоявших в немом восхищении». Даже «Таймс» приветствовала «почти военную дисциплину, которая преобладает» на «сталелитейном заводе Круппа в Эссене» и заключала: «Мы поздравляем Круппа с выдающимся положением, которое он занимает».

Это, как довольно нелюбезно замечала «Таймс», было задним двором Шеффилда. Люди Армстронга, которые только вступали в оружейный бизнес, стиснув зубы делали то, что могли. Они пробавлялись случайными заказами в Италии, Испании, Нидерландах, Бельгии, Люксембурге, в Южной Америке и на Ближнем Востоке. Сам Армстронг был полон надежд. Проигнорировав Шнайдера, он написал об Альфреде: «По крайней мере, он может быть единственным кроме нас человеком, который имеет дела с любой европейской державой». Каждый шаг Круппа назад он считал шагом вперед для себя; когда до Англии дошло сообщение о том, что у Круппа разорвалась пушка, он радостно проинформировал менеджера своего завода, что она взорвалась «как знамение мести, разлетевшись на тысячу кусков. Все осколки были прочными, то есть катастрофа произошла исключительно из-за негодности материала изнутри. Я позаботился о том, чтобы эта прекрасная новость была передана лорду Грею (заместителю военного министра)». Но самое лучшее, что он мог сделать, было мелочью. Армстронг надеялся, что его ассортимент начнет стремительно увеличиваться, когда русские выдвинули предложение о том, что они оставят свою фабрику боеприпасов в Александрополе (Ленинакан), если он откроет там свой завод. Он не знал, что то же самое неоднократно предлагалось Альфреду, но тот отказался, потому что для него было «дешевле осуществлять поставки в Россию из Эссена».

Определенно Крупп много поставлял в Россию. Александр II стал его главным заказчиком. Даже Вильгельм не мог с ним сравниться. 60-фунтовая пушка, которую Альфред отправил в Санкт-Петербург, была впечатляющим оружием, а осенью 1863 года генералы Александра ошеломили Альфреда, разместив заказ на миллион талеров, в пять раз больше, чем Потсдам. Это позволило – и даже потребовало – построить второй оружейный цех, и мастера Круппа ездили даже в Польшу для набора новых крупповцев. Альфред был потрясен. Его прусский шовинизм заметно поубавился: он стал чем-то наподобие казака. Весной 1864 года он принимал российскую артиллерийскую делегацию в Гартенхаусе, который он решил сохранить в качестве дома для гостей; он вступил в длительную переписку с генерал-лейтенантом графом Францем Эдуардом Ивановичем Тодлебеном и даже попробовал разобрать русскую книгу об обороне Севастополя. В тот момент он отбросил в сторону все мысли о работе для Отечества или Англии. Его энергия была направлена на выполнение того заказа на миллион талеров. На металлургическом заводе, писал он Тодлебену, «сейчас занято около 7 тысяч человек, из которых большая часть работает на Россию».

Всплеск активности Круппа не мог не привлечь внимания. Альфред находился в гостинице «Унтер-ден-Линден», когда одна берлинская газета опубликовала подробности его московского контракта. Вернувшись в «Линден» после перебранки с Рооном, он прочитал статью и обнаружил, что он характеризуется в ней как «Kanonenkonig» – «пушечный король». Обрадовавшись, он послал вырезку Берте. Иностранные газеты ухватились за это название; несколько недель спустя он стал «le Roi des Canons» в Париже и «the Cannon King» в Лондоне. Это было одной из тех нечаянных фраз, которые вызывают общественный отклик, и прозвище пристало к нему – пристало настолько крепко, что впоследствии глава семейства Круппов в каждом поколении именовался «пушечным королем».





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх