Глава 31

Те, кто на свету

Историю династии Круппов пронизывают повторяющиеся сюжеты, некие главные темы, как в большом музыкальном произведении. В 1960-х годах две темы зазвучали ярче. Второй раз за сто лет могущественному единоличному собственнику мешали банковские интриги и слабость собственного сына, несовместимая с управлением его промышленной империей. Обе эти темы развивались параллельно, подрывая могущество последнего эссенского исполина.

Между тем крупповцы готовились к юбилею, одному из тех событий, которые подданные Германской империи, равно как и империи крупповской, любили с особой нежностью, потому что чувствовали свою общность – прошлую, настоящую и будущую. В приветственном адресе президента ФРГ говорилось: «История вашей фирмы отражает судьбу народа Германии со всеми взлетами и падениями». Готовился юбилей Альфрида Круппа Великого. Однако правнука уговорили изменить дату. Поскольку Круппы официально отказались именоваться производителями оружия, то сочли, что уместно будет отметить в ноябре 1961 года стопятидесятилетие основания Фридрихом Круппом сталелитейного завода. Конечно, в дальнейшем созданное им производство приобрело несколько иной характер, но Альфрид утвердил этот план, расценивая мероприятие как праздник также и в честь Альфреда, родившегося на следующий год после основания фирмы. Боннские власти приняли участие в организации торжества. Канцлер и президент обещали присутствовать на церемонии вместе с рядом дипломатов, в основном из стран Азии и Африки. Гостей должны были приветствовать Крупп с сыном и Бейц. Альфрид лично вникал во все детали будущей церемонии, в которой были задействованы около 500 служащих концерна. Ожидалось до двух тысяч гостей. Для этого был маловат даже Зальбау, и Альфрид создал проект огромного бело-голубого павильона, своего рода надувного «шатра», в котором разместились бы все участники и гости, включая членов правительства и дипломатов. Это сооружение охранялось днем и ночью, поскольку оно было весьма уязвимо. Но практически никто не мог тогда говорить об уязвимости «здания» самого концерна. Годичная прибыль, по свидетельству Иоганнеса Шредера, в то время еще занимавшего свое место, составляла до 5 миллиардов марок. Люди Круппа, проработавшие за границей несколько лет, не узнавали Эссен, разрушенный войной и расцветающий вновь.

Шесть дней продолжалось празднество. В последний день ораторы выступали с речами. Сам Альфрид Крупп обратился к гостям: он не делился с ними планами на будущее, но говорил о славе концерна и Германии в целом, о той великолепной индустриальной империи, которой будет руководить его сын.

Президент Любке заявил, что следует решительно отвергнуть «фальшивые клише», существующие за границей, которые представляют фирму Круппа в черном свете, тогда как зарубежные корпорации, конкурирующие с Круппом, изображаются чуть ли не святыми. Канцлер Эрхардт, последний из ораторов, сказал, что будущее концерна тесно связано с будущим Германии. Подобно Альфриду, он потребовал, чтобы Америка, Англия и Франция отказались от «абсурдного и безнадежно устаревшего» Мелемского соглашения. Формально оно еще существовало, но в Руре уже превратилось в мишень для шуток.

* * *

Золотой осенью 1961 года Дом Круппов достиг удивительного, почти идиллического состояния, когда казалось, что все желания выполнимы. Правда, сам Крупп, как обычно, не чувствовал себя счастливым, но кто из больших людей – гениев, героев или преступников – знал состояние безмятежности? Его не знали ни Александр Македонский, ни Фридрих Великий, ни Наполеон, ни фюрер и ни один из Круппов, которые добились для династии ее нынешнего состояния расцвета. Подобно своему легендарному Зигфриду, они приносили счастье другим. Вальдтраут обрела новую родину в Аргентине. Она пополнела, но оставалась такой же энергичной и каждый год прилетала в Германию и навещала всех своих родных. С Ирмгард они виделись редко. Она воспитывала потомство и помогала мужу управлять баварским имением. От нее обычно приходили вести в связи с рождением нового ребенка. Она нашла себя в семейной жизни и была счастлива. Харальд, страдавший от неприятных воспоминаний, ей даже тайно завидовал. После возвращения домой его около двух лет мучила бессонница от тревоги за своих товарищей, оставшихся в плену. По ночам он не раз повторял про себя строчки из «Трехгрошовой оперы» Брехта:

Теперь во мраке эти.
Другие на свету.
Но видно-то при свете
И не пройти сквозь тьму.

Женитьба и рождение ребенка помогли ему обрести себя. Бертольд также благоприятно влиял на брата. Теперь Харальд был уже не тот, что прежде, – молодой офицер, который хотел завоевать Россию, стал зрелым человеком, своего рода символом надежд новой Германии.

Журналисты ФРГ, ведомые Акселем Шпрингером, делали все, чтобы было забыто бурное прошлое, хотя находились недовольные и протестующие. Один рядовой эсэсовец, осужденный за убийство узника концлагеря, говорят, кричал: «Мы, маленькие люди, расплачиваемся за бонз, которые сидели в рурском замке и отдавали приказы!» История эта не получила широкой огласки. Крикун выглядел недостаточно прилично – все же это был преступник, признанный виновным в судебном порядке.

Тило и Барбара жили в кирпичном доме рядом с виллой «Хюгель» (в бывшем флигеле). Примерно за год до юбилейных торжеств барон закончил писать свои воспоминания, увидевшие свет в 1961 году. Барон и баронесса были людьми приятными в обращении. Переступив порог их дома, гость как бы попадал в ушедшее спокойное столетие, минуя и пошлую новую Германию, и кошмарные годы Гитлера, и период веймарского эксперимента и годы Первой мировой войны. Несмотря на семьдесят лет пребывания в правящих слоях, барон оставался человеком доброжелательным и искренним. Сам бывший нацист, Тило все равно считал эпоху Гитлера «свинской» и скептически отзывался о тевтонском национальном характере. «Знаете, – говорил он, – ведь у нас есть особый бог зависти – Локи. Подобного божества нет у других народов». Барбара возражала: «Это же несправедливо по отношению к немцам!» Барон же восклицал: «Но ведь это правда!»

Однако боги, легенды, вожди – это одно, а вот семья – совсем другое, и даже не явно выраженное критическое отношение к их родне раздражало супругов. Они гордились семьей и любили показывать гостям фотографии своего погибшего сына, своего внука, Берты и Густава.

Для Альфрида Круппа барон и баронесса были единственным воплощением связи с прошлым династии. В 1911 году, когда отмечали столетие фирмы, Тило уже было тридцать три года! Может быть оттого, что они были воспитаны в спокойное время, Тило и его жена не стали озлобленными. Альфрид был злопамятнее, чем они. Он был воспитан на ненависти к врагам Германской империи, погубившим ее, и эта ненависть служила ему утешением. Интересно, что фюрер, который в начале своего правления был национальным идолом, чувствовал себя одиноким, никому не доверял и, по воспоминаниям его единственного друга детства, «повсюду усматривал козни и был в ссоре со всем светом. Я никогда не замечал, чтобы он радостно воспринимал что бы то ни было». Конечно, Гитлер и Крупп далеко не тождественные характеры. В 1960-х годах Альфрид был искушенным и хитроумным борцом, весьма успешным в достижении своих целей. Но и Круппу свойственна была мрачность, и он считал нужным повсюду видеть врагов. Благодаря своей внутренней силе Альфрид стал почти стоиком, и все же ему в жизни не хватало спокойствия и доброжелательности, присущих его матери. Поэтому можно понять, что для него значили Тило и Барбара. Жестокость национал-социализма повернула представления о морали на 180 градусов по сравнению с прежней эпохой. Сопоставим два документа. Гитлер писал в тюрьме Ландсберг: «Я знаю, что сила физического террора заставит подчиниться и отдельных людей, и массы. А сломленный обычно теряет надежду». А барону друг пожелал при окончании Оксфорда: «Защищай алтарь, престол и дом, но помни: алтарь – это жилище высшего, но не убежище для лицемеров, престол должен служить благу страны, а не клике себялюбцев, дом же пусть станет крепостью свободного человека. Всегда будь на стороне бедных и беззащитных».

Крупп видел эту пропасть и пытался навести мосты. Ему так и не удалось дотянуться, хотя его усилия и поддерживало ощущение связи с прошлом – что было страшно важно для него. Ведь там была его земля, та почва, в которую уходили его корни, и то духовное наследство, которое он мог бы передать своему сыну.

* * *

Осенью 1962 года началось грандиозное приключение двух форменных авантюристов, звавшихся Уинстон Черчилль-второй и Арнольд фон Болен, соответственно двадцати двух и двадцати трех лет от роду. Они познакомились и подружились в Оксфорде три года назад, когда оба увлеклись лыжами. Теперь они собирались в путешествие вдвоем на одномоторном самолете, наметив побывать в сорока странах. При этом оба плохо разбирались в летном деле. У внука бывшего британского премьера было классическое образование, а внук Густава Круппа обучался экономике. Издатели журнала «Квин», вспоминая классическое «африканское путешествие» сэра Черчилля, разрекламировали готовившуюся авантюру как «путешествие по стопам деда». Дед действительно побывал в Гане, Того и Южной Африке, но путешествовал по земле и всегда точно знал, где находится в данный момент.

Инструктор умолял обоих молодых людей быть поострожнее, но не был уверен, дошли ли до них его предостережения. Тем не менее, их путешествие, длившееся девять месяцев, завершилось успешно. Потом Уинстон-младший морочил мне голову рассказами типа: «Над Мертвым морем мы находились на высоте 1275 футов ниже уровня моря! Знаете, ведь оно находится во впадине, и его поверхность на 1285 футов ниже уровня моря». То есть они почему-то летели на 10-футовой высоте, забыв, вероятно, что при таком низком полете шквал коварного «хамсина» мог разнести их самолетик и они продолжили бы свое путешествие по дну морскому, где не ступала нога ничьего деда.

Ясное дело, двадцатилетних пилотов такой невидимой опасностью не запугаешь; наверное, только этим и можно объяснить, почему Клаус – отец Арнольда на своем отлично гудящем «мессершмите» пропал над лесом в тот январский день 1940 года, когда на небе не видно было ни облачка – и ни единого вражеского самолета на горизонте. Когда Уинстону позже указали на серьезный риск, он выглядел озадаченно: «Но ведь мы летели в Каир». Как будто не было возможности обойтись без этого 10-футового бреющего полета. Именно такой взгляд на жизнь и делает людей премьерами, «пушечными королями» или покойниками.

Вместе с тем экспедиция принесла обоим чувство удовлетворения, а власти отнеслись к ней почти как к визиту глав государств. Сами имена Черчилля и Круппа обладали известной магией, и оба путешественника получили приглашения от императора Эфиопии Хайле Селассие, короля Иордании Хусейна, президента Сирии и премьера Судана. Президент Египта прислал своего главного советника, и тот показал гостям храмовый комплекс в Луксоре и высотную Асуанскую плотину, которую строили советские специалисты. Все эти почести оба молодых человека восприняли как нечто само собой разумеющееся и рассказывали о них с юмором. Летом Уинстон-младший написал книгу о своем путешествии, а Арнольд опубликовал сборник собственных фотографий, которые напомнили о давнем увлечении «дяди Альфрида».

Так совпало, что Черчилль с Боленом пустились в дорогу 11 ноября – в Англии эта дата считается Днем поминовения, а в Германии – мрачным днем «перемирия», то есть капитуляции в Первой мировой войне. Арнольдов дед Густав так озлобился после событий 1918 года, что начал втайне перевооружать Германию, записал сыновей в нацистские отряды и довел династию до вымирания. Полет же Арнольда и Уинстона для многих стал знаком того, что Европа прощается с враждой.

Но Арнольд не мог унаследовать дом и имя Круппа. В нем жил дух Альфрида, он был прирожденным лидером и самым мужественным среди младшего поколения династии. Но наследником был сын Альфрида Арндт, человек абсолютно другого склада.

* * *

Последний наследник Дома Круппов питал устойчивое отвращение к городам как таковым, но, пока Рио не запал ему в душу, он считал Париж, так сказать, наименее неприятным из них. Печальная история этого «избранного» укладывается как раз в парижскую пословицу: «Испытания делают человека, а везение – монстра». Однако следует быть справедливыми – характер Арндта нельзя рассматривать в отрыве от времени, сформировавшего его как личность, то есть середины XX века. Между 24 января 1938 года, когда он появился на свет, и 20 ноября 1961 года, когда его представили членам правления, как будущего суверена 125 тысяч подданных Эссенской империи Круппа, лежала дистанция огромного размера.

Он родился в год аншлюса в предместье Берлина – столицы величайшей в мире военной державы. Вскоре после его рождения началась война. Его первые воспоминания – это военная форма, духовые оркестры и «Зиг хайль!». Малыш, конечно, ничего не понимал, но настроение чувствовал верно, и ему было неспокойно, а известие о том, что два его дяди погибли, испугало его. Когда Арндту было четыре года, отец развелся с матерью, поскольку родители отца считали, что она ему не пара, и она уехала с ним на озеро Тегернзее. В семь лет он узнал, что среди его близких родственников один попал в плен, другие либо погибли, либо пропали без вести, а дед признан невменяемым. В десять лет в мюнхенской «Вечерней газете» он прочитал, что отец объявлен опасным военным преступником и осужден на тюремное заключение, а его собственность (то есть наследство Арндта) конфискована. Мать утешила сына, сказав, что настоящим преступником был не отец, а дед. Как-то это мало помогало. Но некая закономерность присутствовала. А через три года вообще произошла полная дичь. Альфрида Круппа освободили, вернули ему состояние, и фатерланд провозгласил его великим человеком, правда, неизвестно за какие заслуги. Арндт понял так, что у отца были какие-то общие дела с тем странным типом, который хотел покорить мир, проиграл, велел разрушить всю страну, покончил с собой вместе с женщиной, которая успела побыть его женой всего несколько часов, да еще и приказал – в последнем желании – облить себя бензином и поджечь. Но что бы там ни было, теперь отца превозносили как символ мужества Германии. И вот наконец Арндт встретился с ним, приехав для конфирмации в протестантскую церковь рядом с виллой «Хюгель». Мать, которую он обожал, осталась дома. В этот значительный для подростка момент ее заменяла сексуальная иностранка Вера.

По условиям развода Альфрид и Аннелизе обязались по очереди заниматься воспитанием сына, но на практике это оказалось трудно. Во время войны Альфрид постоянно выезжал в «покоренные страны» по своим делам, потом сидел в тюрьме, а затем снова часто бывал за границей. Отец и сын виделись редко. Сын чувствовал себя дома только на вилле на Тегернзее, у матери, там всегда было весело. Впрочем, со временем мать и сын все реже появлялись дома и все чаще – в Байрейте, на Лазурном Берегу или в Бразилии, где Арндт купил большое поместье с частным аэродромом, чтобы встречать гостей. В Эссене он бывал теперь только по случаю чествования крупповских юбиляров.

На праздновании стопятидесятилетия династии он позволил себе, томясь скукой, неудачную шутку, назвав отца и Бейца «Фау-1» и «Фау-2» (от немецкого «фатер» – отец). Эта шутка была очень болезненно воспринята за границей, где тысячи людей погибли от снарядов «Фау» – немецкого «оружия возмездия».

Впрочем, родные понимали, что у Арндта это вышло не со зла и потом – «он ведь все-таки Крупп». Эти слова характеризуют отношение к Арндту. Они превратились в общее место, отговорку, о которой вспоминали, когда поведение наследника фирмы казалось странным или неподобающим. Если Альфриду Круппу было суждено превзойти достижения своего знаменитого прадеда, то Арндт, названный в честь самого первого Круппа, одиннадцатый наследник, не поддержал славы этого имени. В истории семьи хватало эксцентричных личностей, но последний «будущий Крупп» начал проявлять доселе невиданную черту – полное пренебрежение к будущему своей фирмы. Альфрид, сам воспитанный в жесткой дисциплине, относился к сыну более или менее снисходительно. В марте 1959-го он взял сына с собой в Японию, и биографы семьи окрестили это «первой деловой поездкой» наследника. Вскоре Арндт поступил во Фрейбургский университет. Но его академическая карьера оказалась не такой блестящий, как можно было бы судить на основании брошюр, выпущенных в Эссене.

Безусловно, он был очень способным и уже владел шестью языками, однако ясно и то, что он трудился отнюдь не в полную силу. Раньше он не раз переходил из школы в школу, а теперь за четыре года успел побывать студентом четырех университетов. Родственники уклончиво объясняли, что Арндту приходится часто ездить по делам фирмы, а ведь не во всех университетах есть нужные ему бизнес-курсы повышенной сложности. Отец закрывал на это глаза, считая, что у сына есть все условия, чтобы справиться с учебой, поскольку он стал студентом уже в новой, мирной Германии. Альфрид надеялся, что служащие относятся к делам его сына с пониманием. И напрасно: внутри концерна об Арндте предпочитали не говорить и вспоминали о нем все реже. Сам же он вместе с матерью все больше времени проводил в Бразилии. На ярмарке в Ганновере в павильоне концерна посетителям говорили, что наследник «проходит там долгую практику по обычаям Круппов». По правде говоря, он томился от безделья в своем поместье южнее Рио. Его родные и близкие в Германии как будто вступили в заговор молчания, отделываясь фразами вроде: «Это приятный молодой человек, но о его будущем судить еще преждевременно». Харальд отметил, что его племянник «наделен даром понимания других», а на вопрос, чем Арндт интересуется, после долгой паузы ответил неожиданно: «Геральдикой».

Сам Арндт в интервью газетчикам в мае 1967 года заявил, что интересуется агрономией и хочет создать в Южной Америке образцовую ферму. Правда, он это сказал, защищаясь от журналистов, которые выставляли его просто плейбоем.

Интересно, что он постоянно твердил, что не стремится к известности, и при этом охотно раздавал интервью. Однажды он сказал: «Меня ни с того ни с сего выставили на всеобщее обозрение, как Жаклин Кеннеди или принцессу Сорейю. Но уверяю вас, я вовсе не стремлюсь оказаться в центре внимания, тем более что я не несчастная вдова и не свергнутая шахиня. И вообще отнюдь не злосчастный человек». Наверное, можно принять – как вполне резонное объяснение этого парадокса – эпитет, которым наградили его баварцы: «Самодовольный павлин». Он и правда был очень хорош собой и вдобавок любил появляться в обществе старлеток и настоящих звезд, таких, как Джина Лоллобриджида. Правда, ни одна из его дружеских связей не переросла в роман. Почти все европейцы, которых он брал с собой, отправляясь в Бразилию, были мужчинами.

Об одном его действительном увлечении стало известно от спутницы, сопровождавшей его во время парижских празднеств. Это была фотомодель Ева Гаснер, получившая право на эту поездку, победив в специальном конкурсе, где участвовали 100 девушек. Она рассказывала, что серьги, которые подарил ей Арндт, были его авторской работой. Он любил придумывать ювелирные украшения: его заказы выполняли французские мастера. Большая часть этих вещей составила коллекцию его матери. Что касается занятий сельским хозяйством, то гости его бразильской виллы, например баронесса фон Хольцшуер, не замечали там видимых результатов. Она вспоминала, что «замечательно провела время за роскошным ужином у этого милого Арндта. Там собралось самое приятное общество (следует перечисление титулов и уменьшительных имен), все было очень мило, но особенно хорошо мы провели время в бассейне». Альфред Крупп – Большой Крупп назвал бы все это «расточительством бездельников». Недаром он в 1873 году, уже двадцать пять лет будучи владельцем фирмы, заявил: «Целью работы является всеобщее благо. Тогда труд становится благословением».

* * *

Молодая баронесса фон Хольцшуер не упоминает ни о труде, ни о благе, ни, конечно, о благословениях. Если бы она это сделала, кое-кому это бы могло напомнить вечера, которые лет шестьдесят назад устраивал Фриц Крупп в гроте «Эрмитаж брата Феличе», в обществе своих любовников и ряженых итальянцев, изображавших францисканских монахов. Те оргии на Капри, как и приемы у Арндта, были делом приватным, и в неаполитанские газеты тогда не попал скандальный материал о развлечениях Фрица. («Все-таки он Крупп» – этот рефрен зазвучал именно тогда.) Однако декаданс начала века оказался лишь прообразом того, который наступил во время бурной середины столетия, когда эстетика стала более темной, а культ модной тоски и показного отчаяния принял во многих случаях крайние формы, и при всем этом значительно убыстрились ритмы жизни. Люди этой эпохи жили уже в условиях иной цивилизации, иных отношений, и те, кто часто бывал за границей, могли иметь «супругов» в разных странах. Конечно, везде существовали свои законы, но были люди, которые не интересовались правовыми нормами и нарушали законы сразу нескольких стран. Их фотографии появлялись чуть не одновременно в газетах и журналах типа «Штерн», «Пари матч», «Эпок» или «Лук», и в то же время их могла разыскивать полиция разных государств. Все это получило особенное распространение в высших слоях общества, а Арндт Крупп принадлежал именно, высшим слоям. Наследник миллиардного состояния, имевший дома в разных странах света и собственный аэродром, казалось, в состоянии отгородиться от назойливого, грозящего скандалом внимания журналистов. Однако недаром его сравнивали с павлином. 24 января 1968 года ему исполнилось тридцать лет. Журналисты следили за каждым его шагом, и лучше всего в это время было бы скрыться от глаз публики, но Арндт вместо этого устроил в честь собственного дня рождения пышнейшее празднество – ничего подобного еще не видели в послевоенной Германии.

Конечно, полувековой юбилей Гитлера 20 апреля 1939 года был помпезнее: фюрер объявил этот день национальным праздником, открыл новый автобан и выпустил марку со своим портретом. Правда, гостей у него было поменьше – Гитлер тогда занимался проблемами только что захваченной Чехословакии, – но, во всяком случае, Круппов он принял и радовался подарку от «дорогого Густава» и «верного Альфрида».

У Арндта был настоящий бал, по канонам конца XIX века. Газетные репортажи удивили читателей набором аристократических имен: никто не думал, что в Германии еще есть столько знати. В первом танце с молодым Круппом блистала и принцесса Сорейя – зеленоглазая красавица, дочь немки и персидского шейха, в семнадцать лет ставшая супругой шаха Ирана. После того как шах развелся с ней «ради блага нации», она вот уже несколько лет вела кочевую жизнь, меняя города и курорты и конечно же занимаясь «агрономией» в бразильском поместье Арндта. Сорейя, самая экстраординарная дама в истории немецкой знати, можно сказать, была символом образа жизни Арндта.

…В общем шуме иногда возникают паузы, и во время одной из них группа молодых британцев запела: «А ты веселый добрый парень…» Арндт, со своим обостренным шестым чувством, сбился с ноги, отчего-то взволновался и стал спрашивать, что это за песенка. Но молодые не знали, она была особенно популярной в первый год жизни Арндта и все время звучала по радио. Наверное, так было и в тот день, когда геббельсовское радио цитировало Чемберлена, который сообщил своим соотечественникам, что они «не будут сидеть в окопах из-за того, что в далекой стране поссорились люди, которых мы не знаем». Англия, Франция, Италия и Германия подписали в Мюнхене соглашение, по которому Гитлер захватил Чехословакию. Так были сделаны первые шаги в мировой войне. Арндт тогда сосал свое молоко из бутылочки, но подсознание, видимо, не дремало. Теперь на его балу смеялись, пели и шутили дети «тех людей, которых мы не знаем». В принципе вся его жизнь была одной большой шуткой.

* * *

На другой день в немецких газетах появился фотоснимок «Круппа-младшего» с военным орденом, который ему вручило правительство какой-то неведомой (наверняка недоразвитой) страны. Альфрид, сыгравший столь заметную роль в создании немецкой военной машины, заслужил три креста, врученные ему лично Гитлером, и много наградных знаков, которых, однако, не носил даже во время войны. Теперь же его единственный взрослый сын нацепил какую-то «побрякушку» и появился в таком виде пред газетчиками. Это было признано унизительным и недостойным для чести семьи. Более того, это сочли дурным предзнаменованием.

По рассказам служащих виллы «Хюгель», Альфрид Крупп в те дни долгое время проводил взаперти, слушая Вагнера: «Тангейзер», «Лоэнгрин», «Тристан и Изольда» и «Гибель богов». Финансовое положение его империи было хуже, чем предполагали окружающие, а теперь он получил новый удар. Один из близких друзей Круппа говорил автору этих строк: «Арндт – трудный человек. Беда не в том, что он любит всякие развлечения и просто глупости. Беда в том, что наследник не хочет принимать на себя ответственность за дело. Такое огромное предприятие требует большого трудолюбия и самоотдачи. Конечно, его отцу очень тяжело. Ведь он посвятил концерну всю свою жизнь».

Но главную опасность для Круппов представляла в то время немецкая пресса. Бойкие репортеры «Вечерней газеты» формально не переступали определенной границы, но в их трактовке Арндт представал глупцом. Настоящие неприятности были связаны с журналом «Шпигель». Главный редактор этого еженедельника до сих пор ограничивался отдельными выпадами против Бейца. Но это издание, которое тремя годами раньше нанесло тяжелый удар династии Флика в связи с незначительной семейной ссорой, не могло обойти своим вниманием беззаботного сына Круппа. После затишья, вызванного тем, что «Шпигель» был временно закрыт за нападки на одного из членов боннского правительства, еженедельник сообщил своим читателям, что после смерти Альфрида власти Круппа в Руре придет конец, потому что его единственный сын не имеет ни способностей, ни желания возглавить фирму и предпочитает вести жизнь плейбоя. «Шпигель» довел до всеобщего сведения, что «во время драки в ночном клубе в 1965 году сынок потерял платиновое кольцо с бриллиантом стоимостью в 40 тысяч долларов».

Такого никто еще не писал о наследниках фирмы. Даже Арндт почувствовал себя уязвленным и выступил в печати с заявлением, что считает подобное вторжение в его частную жизнь совершенно неприличным. «Пресса создает неверное впечатление обо мне, утверждая, будто я не способен руководить фирмой Круппов», – возмутился Арндт. Он также уверял читателей, что занимается очень серьезной работой в Бразилии, подчеркивая при этом, что не хотел бы считаться латиноамериканцем: «Моя родина – Германия. Я европеец, я немец».

Его не услышали. Служащие фирмы знали, что Арндт редко появляется в Руре и почти не бывает на самой вилле «Хюгель», не говоря уже о главном управлении. Соответственно, каждая его встреча с отцом теперь сразу привлекала массу журналистов. Поэтому они тщательно скрывали свои встречи. Зимой 1962/63 года они несколько раз виделись в аргентинском имении Вальдграут или на туманном побережье Северного моря, где их яхты стояли неподалеку друг от друга. Однако журналисты, так или иначе, узнавали что-то, и из их заметок Арндт мог заключить, что его не принимают всерьез. «Форчун» прямо высказал общее мнение, что он «не выказывает ни малейшей склонности или способности, чтобы стать шестым владельцем и руководителем фирмы». Ну, раз так, то и Арндт бросил притворство и стал делать заявления типа: «Я не похож на отца, который посвятил свою жизнь делу, может быть того и не стоившему» или: «Мой отец, кажется, работал больше, чем жил, но я не похож на него в этом отношении».

Любой крупповец понимал, что нельзя быть одновременно главой фирмы и гедонистом. А глава концерна сидел в одиночестве, слушая Вагнера и предаваясь тяжким раздумьям о будущем, подобно тому как сто лет назад, в 1868-м, размышлял о своем сыне его прадед. Большой Крупп тогда показал на Парижской выставке свои новые пушки; одну из них – с 50-тонным стволом и снарядами весом почти полтонны – он собирался преподнести в дар королю Пруссии. Но вот сын его тревожил. Фриц был человеком слабым и болезненным, и отец не знал, кого можно будет сделать достойным опекуном наследника, когда в этом возникнет необходимость. Но он хотя бы находился при отце, был предан ему и получил воспитание именно как наследник фирмы, в отличие от Арндта. К тому же и финансовые дела фирмы пошатнулись, о чем знали пока лишь немногие члены правления. У капиталистов иногда бывают огромные долги, как это однажды случилось и с Альфредом, тоже почти за сто лет до того, как в еще более трудную ситуацию попал его правнук. Правда, Альфрид был богатейшим человеком Европы, однако, как это ни парадоксально, он же был и крупнейшим должником ФРГ. Владелец сталелитейных предприятий, локомотивных и химических заводов, электростанций и судоверфей, производитель разнообразной техники для всех регионов мира – он сам был должен около 700 миллионов долларов. Все же его случай в индустриальной истории уникален. Теперь уже не было кайзера, который благоволил к династии Круппов. Да это вряд ли бы и помогло. Династия, которую составили одиннадцать поколений, стояла на грани краха.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх