Глава 30

Самый могущественный человек Общего рынка

Альфрид Крупп вошел в Общий рынок как богатейший и самый могущественный промышленник Европейского экономического сообщества. Его концерн был одним из семи крупнейших фирм, имеющих более чем четырехмиллиардный оборот, причем только он один находился в единоличной собственности. Крупп и его сателлиты – рурские промышленники добывали половину угля, потребляемого в ЕЭС, и теоретически Альфрид, просто дав приказ Бейцу, мог бы остановить три из четырех грузовых судов, приходящих в роттердамский порт или покидающих его. Конечно, он не делал ничего подобного. Эти грузы были слишком нужны ему самому. Европейское сотрудничество приносило прибыль, и Крупп с энтузиазмом занялся новым делом. Даже на товарных вагонах поездов, которые курсировали между заводами Круппа, стояло клеймо ЕЭС. Чтобы доказать, что он в первую очередь европеец, Крупп стал приобретать оборудование в других пяти странах, прежде всего – станки во Франции. Конечно, его стали приглашать в Брюссель, на заседания, где фиксировали цены, что вызвало некоторое замешательство в Лондоне.

Однако для самого Альфрида это все было так, между прочим. Главной же для него в это время являлась сложная сделка, которая в случае удачи давала бы ему право на памятник, равный прадедовскому. «Час икс» наступал 31 января 1959 года. Именно к этому утру он обязался избавиться от своих угольных шахт и стальных заводов. Уже пять лет Крупп планировал сделать нечто противоположное, однако его стратегия и тактика были так сложны, что сбили с толку союзников, соотечественников и даже родных и друзей. Разговоры обычно сводились к тому, что Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах – это вам не австрийский ефрейтор, а член четырнадцати аристократических клубов. Он многократно заверял Лондон, Париж, Вашингтон, что принял на себя моральное обязательство и намерен выполнить его. И чтобы человек его происхождения и воспитания оказался способен на вероломство – нет, это невероятно.

Тем не менее Альфрид оказался способен на это. Кстати, при желании можно было догадаться. Вот примеры. Говоря о себе во множественном числе, подобно монархам, Альфрид заявил: «Ускорение экономической интеграции приносит нам не так уж много новых возможностей, но больше риска. И все же мы положительно относимся к Европейскому сообществу в интересах международного сотрудничества». Бессмыслица. На самом деле заравнивание таможенных барьеров несло ему великолепные новые возможности, причем вовсе без риска. Кому, интересно, он морочил голову в Брюсселе? Обращаясь к трем сотням заводских юбиляров (такие собрания стали поводом для политических заявлений), Альфрид снова важно заявил, что не мог бы нарушить слово, данное в Мелеме, и снова говорил, как бы ему хотелось освободиться от этого обязательства. К удивлению тех, кто знал текст документа, Крупп сказал, что договор не имеет обязательной силы. И добавил многозначительно: «Мы хотим вступить в Общий рынок на равных с другими крупными предприятиями и конкурировать с ними». Это был один из первых признаков намерения нарушить слово, первый шаг к тому, что станет известно как «аннулирование подписи Круппа», чтобы подорвать Мелемский «диктат» (в свое время в Германии так именовали Версальский договор) и дать концерну подобающее место под солнцем.

Слишком многое в его речах не совпадало с его делами. Что же он сделал? Он завершил крупные операции по продаже двух шахт за два месяца до истечения пятилетнего ограничительного срока. На Сене и на Потомаке забеспокоились; в палате лордов был сделан запрос. Газета «Ивнинг стандарт» в передовой статье писала: «Какой смысл для англичан потакать Круппу? За прошедшие годы он добился процветания, но ничем не засвидетельствовал, что он стал другим человеком».

* * *

Но Альфрид вовсе не собирался меняться. Англичанам следовало бы также задаться вопросом: кому, собственно, он продал шахты? Шахта «Эншер-Липпе» перешла во владение синдиката «Гибернер», в котором, благодаря финансовой системе Эрхардта, контрольным пакетом владело государство. Имея в виду особые отношения между Эссеном и Бонном, можно было ожидать, что архитектор «экономического чуда» продаст шахту обратно прежнему владельцу.

А вот вторая сделка вообще должна была сильно насторожить промышленный мир, потому что ясно показывала: что-то затевается в Руре по-крупному. Шахта «Константин Великий» всегда была одним из самых доходных предприятий фирмы. Альфрид же решил, как тогда казалось, избавиться от нее, хотя она одна могла обеспечить коксом три четверти металлургических заводов, владельцем которых он считался, несмотря на Мелем. Он передал права в начале 1954 года, менее чем через год после подписания соглашения. Уже чудеса. Однако шахтой теперь владели другие люди. Любой европейский промышленник вытряхнул бы свой сейф за один участок «Константина». Альфрид продал все целиком одной фирме, причем той, которую Большой Крупп (купивший когда-то эту шахту) ненавидел пуще, чем всех оружейников Европы – своих конкурентов. Это синдикат Якоба Майера в Бохуме.

Чтобы понять смысл сделки, надо вспомнить историю этого предприятия. Бывший часовщик Майер еще в 1830-х годах научился производить высококачественную сталь в слитках. Во время Парижской выставки 1855 года обнаружилось, что он является единственным серьезным конкурентом Круппа. Майер был человеком очень благочестивым и предпочитал отливать не пушки, а церковные колокола. Кроме того, он верил в коллективизм и сделал свою собственность акционерным обществом, проведя учредительное собрание в Бохуме. Майер скончался в 1875 году еще не старым, оставив свой капитал лютеранской церкви, поскольку не имел наследника.

В 1933–1945 годах, в рамках проведенного Гитлером принудительного «укрупнения», Бохумский синдикат потерял самостоятельность, став частью «объединенных стальных заводов». Но у крупповцев хорошая память. И Эрнст Шредер подумал, что продажа шахты была профанацией. Его проницательный брат Иоганнес Шредер, соглашаясь, все-таки не мог себе представить, зачем это нужно и что будет дальше. А Бейц, совершеннейший чужак в Руре, вообще ничего не понял, и вот Альфрид его просветил. В Руре всего три фирмы могут делать настоящую сталь. Но завод Круппа разрушен, другие демонтированы, и только Бохумские заводы почти не пострадали от бомбардировок, а потом управляющий убедил англичан, что было бы хорошо сохранить их как память: ведь там делали колокола для церквей. Синдикат выделили из объединения, он снова стал акционерным обществом и быстро добился процветания. По мнению Альфрида, это предприятие могло бы в перспективе послужить ему хорошей компенсацией за потерянную собственность. Бейц, конечно, поддержал патрона, он только не знал, с какого конца можно ухватиться. Альфрид рассказал еще одну старую историю – как в свое время его дед в 1882 году захватил заводы Грузона. Грузон также создал акционерное общество, и Круппы, с их-то деньгами, быстренько скупили все акции конкурента. Вот и Альфрид намеревался в 1959 году не продавать, а покупать, то есть произвести такую же операцию с Бохумским синдикатом. Если бы это удалось, Крупп получил бы и стальной завод, и свою знаменитую шахту.

Это была хитроумная, скользкая и рискованная комбинация, но Крупп уже достиг зенита своего могущества. Он рассказал Бейцу о шведском предпринимателе Веннер-Грене, который когда-то оказывал услуги рейху. Он сотрудничал с Густавом, Альфридом и Шпеером, любил подчеркивать, что он ариец и в 1940-х годах наладил поставки в Германию лучшей шведской руды. Уже после войны, когда Веннер-Грену исполнилось семьдесят лет, его посетили Альфрид и Вера, и Альфрид побеседовал с ним наедине.

Крупп получил обещание, что швед поддержит любое дело своего немецкого партнера. Теперь Крупп имел готовый план и в глубокой тайне проводил новую операцию. Через назначенных им финансовых директоров, без ведома банкиров – «владельцев» стальных заводов и шахт – Альфрид стал постепенно скупать акции Бохумского синдиката. За четыре года было приобретено 27 процентов. Веннер-Грен тем временем приобрел 42, а позже еще 6 процентов. Все эти акции хранились в одной холдинговой компании, которая контролировала немецкую собственность в Швеции до 1958 года, когда Веннер-Грен продал их Круппу. Никто и не догадывался об этом заговоре, тем более что Крупп и его шведский партнер были заядлыми яхтсменами и часто встречались на регатах.

Первый неожиданный результат их встреч появился в феврале 1958 года, когда гендиректором Бохумского синдиката был вдруг назначен Хундхаузен, который оставался членом совета директоров у Круппа. Тогда же в деловых кругах стало известно, что Веннер-Грен владеет почти половиной акций этой компании, а вместе с Круппом они контролируют 75 процентов акций.

Через два месяца Альфрид выступил с очередной речью перед своими юбилярами и заявил, что требования иностранных государств неприемлемы для ФРГ, которая стала суверенной державой, и не допустит больше, чтобы с немцами обращались как с низшей расой. Союзники, особенно американцы, хорошо поняли, что он имел в виду. Теперь это было делом времени. Швед весной передал Круппу свои акции Бохумского синдиката. Альфрид решил действовать окольным путем. Предоставив канцлеру переговоры с союзниками, сам он обратился к высшему руководству Европейского объединения угля и стали, чей международный статус придавал решениям этой организации особый вес в глазах любого правительства. К тому же он знал, что политикой «угля и стали» является концентрация производства и капитала. Крупп просил разрешения на приобретение Бохумского синдиката и получил визу накануне Рождества. После этого он оформил объединение предприятий Бохума и Рейнхаузена под председательством Бейца. Последние бумаги были подписаны уже в январе, незадолго до срока, предусмотренного Мелемским соглашением. Как объявил об этом сам Крупп, «реорганизация концерна практически завершена. Бохумский синдикат занял место бывшего сталелитейного завода – «Гусштальфабрик».

Теперь телеграммы, которыми обменивались Лондон, Париж, Вашингтон, Брюссель и Бонн, были дипломатически корректными, но малосодержательными. Лондон попросил Бонн о вмешательстве. Из Бонна после долгого молчания ответили, что просьба не по адресу, следует обращаться к руководству «угля и стали». Там пожали плечами: об этой сделке не шла речь в Мелемском соглашении, а следовательно, с их стороны не было никакого нарушения. В феврале канцлер Аденауэр обратился к Эйзенхауэру, Макмиллану и де Голлю с просьбой продлить «крайний срок» продажи отчужденного имущества Круппа на год, принимая во внимание его заслуги в экономическом возрождении Германии, хотя, как известно, «экономическое чудо» свершилось без его участия, поскольку он сидел в тюрьме. Союзники решили создать «смешанную комиссию» из немцев, американцев, англичан, французов, под председательством банкира Рейнхардта, президента «Швейцарского кредита». Примерно через год комиссия объявила, что Крупп получает отсрочку на 12 месяцев. Пресса не обратила внимания на это решение, и правильно: оно превратилось в своеобразный торжественный ритуал, который теперь повторялся ежегодно, пока был жив Крупп. (В 1967 году, после его ухода из жизни, концерн выступил с официальным заявлением, что Мелемское соглашение утратило силу, как пережиток эпохи оккупации. Вашингтон и Париж не возражали, а Лондон высказался в том смысле, что этот вопрос «заслуживает глубокого исследования».)

Понятно, что вся эта волокита тянулась только для того, чтобы время притупило воспоминания и успокоило страсти вокруг имени Круппа. Правда, к той зиме 1958/59 года, когда он сделал свой наглый шаг, возмущение уже поутихло. «Ньюсуик» писал просто, что после приобретения Бохумского синдиката «Крупп не только станет крупнейшим в Европе производителем стали, но и возвратит шахту «Константин Великий», позволяющую на 75 процентов обеспечивать углем его предприятия. Эта компания, где работают свыше 100 тысяч человек, вернет Круппу предвоенное состояние в 1,2 миллиарда долларов». По сути, Крупп увеличил более чем вдвое свои довоенные мощности. Заводы в Рейнхаузене были крупнейшим сталелитейным комплексом на континенте, а на предприятиях Бохумского синдиката можно было выплавлять чушки до 380 тонн – в семьдесят шесть раз громадней, чем тот слиток, которым Большой Крупп в 1855 году проломил пол на Парижской выставке и потряс воображение Европы.

Той же зимой Вольф Франк, переводчик на Нюрнбергском процессе, случайно встретился с Альфридом Круппом, катаясь на лыжах в Зальцбурге. Альфрид узнал его и спросил: «Как поживает генерал Тэйлор?» Франк ответил: «Хорошо, герр Крупп, хотя и не так хорошо, как вы». Крупп рассмеялся. Он ценил юмор, а эта шутка оказалась особенно удачной. Еще десять лет назад он не имел почти ничего, а теперь стал самым богатым человеком в Европе. 14 апреля 1960 года на встрече с юбилярами Альфрид объявил, что все его владения объединены в одну компанию.

* * *

В начале 1960-х годов, когда династия Круппов была на подъеме, в Германии вышла брошюра, в которой говорилось, что «в настоящее время личное состояние Круппа составляет не менее 4 миллиардов марок». То есть никак не меньше миллиарда долларов. И действительно, в то время Крупп «стоил» 1 миллиард 120 миллионов долларов – больше, чем накопил Рокфеллер в Америке с ее налоговыми льготами. Состояние Рокфеллера могло быть и больше, но, как верный баптист, он называл свое достояние «Божьим» и основывал университеты, лаборатории и общественные парки. Такую же концепцию филантропии он передал и сыну, так что Джон Рокфеллер-младший посвятил этому жизнь.

В рейхе традиции были иными. Круппы очень редко оказывали благодеяния кому-то за пределами фирмы. Фриц, конечно, порядком выложился на Капри, но то, что он давал острову, было просто взяткой. Густав никому, кроме фюрера, не давал ни пфеннига, а его сын пытался плутовать с ценными бумагами рейха. Следуя традициям, Альфрид неуклонно преумножал собственное достояние. К тому же у Круппа была собственность во всех концах мира. Индекс Доу Джонса его интересовал не меньше, чем американцев, а бюджет британского премьера Макмиллана – не меньше, чем англичан. Он оперировал суммами, превосходящими сделки Морганов и Дюпонов. После выхода из Ландсберга Крупп располагал 120 миллионами долларов наличными, а сейчас вошел в число пяти людей в мире, чьи богатства исчислялись десятизначными числами. Сам Альфрид не любил обсуждать свои доходы с посторонними и на расспросы обычно отвечал с усмешкой: «Люди вообще любят приписывать лишние нули». Бейц также говорил, что пресса все преувеличивает, и частенько повторял: «Мы – мелкие рыбешки».

Человек замкнутый и скрытный, Альфрид Крупп предпочел бы вообще не иметь дела с чужаками, но это исключалось. Он был собственником крупнейшей индустриальной империи и контролировал 120 промышленных городов. Американские бизнесмены считали его главным конкурентом. На одной из встреч с юбилярами он сам объявил: «Сегодня едва ли найдется страна в мире, куда бы мы не поставляли продукцию. Из каждых пяти человек один работает на зарубежные страны». Например, люди Круппа строили фабрики для Мао Цзэдуна или химические заводы в России – в Новокуйбышевске, Сталиногорске, Курске. Под руководством Круппа трудилось больше людей, чем воевало под командованием Веллингтона во время битвы при Ватерлоо, Наполеона III при Седане или Мольтке при Кенигграце. Только в Бразилии почти две тысячи человек производили сталь для концерна и именовались «новокрупповцами». Случалось, что в Африке и Азии местные жители, никогда не слыхавшие об Аденауэре, Эйзенхауэре, Макмиллане, знали о существовании Круппа. Так что едва ли была такая страна, где Крупп мог бы остаться незамеченным, во всяком случае для журналистов: уж они-то не проигнорируют человека, которого постоянно награждают зарубежными орденами или почетными званиями, а его замок посещают главы государств.

В эти годы процветания, когда глава концерна отличался завидным здоровьем, а его сын получал образование в лучших учебных заведениях Европы, сомнения в будущем фирмы казались бы совершенно нелепыми. Теперь, задним числом, этот период воспринимается как странное затишье между, скажем, пожаром и потопом. Уже одиннадцать поколений династии Круппов правили в Эссене, и были основания думать, что Альфрида станут вспоминать как величайшего из них, поскольку он добился целей, которые ставил перед собой еще его невероятно амбициозный прадед. Крупп был владыкой на Общем рынке, и в перспективе его империя обещала стать еще величественнее.

Будучи в Руре, Крупп дважды в день совещался с Бейцем: в десять утра, в конторе, и вечером, за выпивкой, дома. Помощник сообщал о проблемах, а владелец фирмы находил решения. Его манера не менялась: мягкий голос, обманчиво нерешительная интонация, чуть ли не безразличие. Но реплики выдавали подлинного Альфрида, обнаруживая его фантастическую эрудицию в обширной области знаний и деятельности, а кроме того, просто чутье и понимание партнера. Например, одно весьма типичное обсуждение началось с угля. Бейц сказал, что крупповские шахты дают примерно 21 тысячу тонн угля в день. По количеству этого достаточно, но постепенно растут расходы на добычу, а некоторым шахтам уже шестьдесят лет и работать там опасно. Крупп выслушал, кивнул и, достав карту, указал на нетронутые месторождения Рура, Нижнего Рейна и Голландии. Считая, что с рутиной на сегодня покончено, достал карту Испании. «Американцы, – сказал он, – добывают уран-235 здесь, здесь и вот здесь. Наш реактор в Юлихе не может вечно зависеть от Комиссии по атомной энергии. Фирме нужны собственные источники». Располагая аналитическими данными специалистов фирмы по полезным ископаемым Испании, Крупп предложил Бейцу послать изыскательские партии «сюда, сюда и вот сюда», потом он извлек карту Канады и посоветовал Бейцу купить часть акций стальной компании «Альгона» и заняться приобретением месторождений железной руды на плато в Лабрадоре. И с такой же легкостью, будто обсуждал покупку нового гоночного автомобиля, вдруг заявил Бейцу, что подумывает, не приобрести ли Французскую Ривьеру. «Всю?» – остолбенел Бейц. Альфрид сказал, что начать можно с Лазурного Берега. Ему стало известно, что цены на землю в тех краях сейчас значительно снизились, поэтому надо узнать поподробнее о возможностях скупки пляжей, отелей, парков – да всего целиком. Бейц сам рассказал мне об этом и добавил: «В общем, он показал себя во всей красе». Но он таким и был. Крупп еще сказал, что будущее безусловно – за высокими технологиями и специальными сортами стали для высокоточного машиностроения. И вечером Бейц сделал заявление для прессы: «Мы должны смотреть вперед и внедрять новые технологии. Мы должны производить высококачественную сталь, которая всегда в чем-то превосходит то, что есть у других. Тогда другие будут вынуждены покупать у нас».

Альфрид оставался подлинным правителем своей империи, а Бейц постоянно появлялся на людях. Круппа даже нельзя было увидеть, не пройдя через кабинет его первого помощника (что, впрочем, устраивало самого патрона, любившего уединение и тишину). Он работал закрывшись от всех, прямо над головой у него находился большой, написанный маслом портрет прадеда. По словам сына, он был вполне самодостаточным человеком, углубленным в себя; ему не нравилось быть среди людей. Бейц заказал Яну Шпренгеру для своего офиса бюст хозяина. Бронзовое изображение смотрелось почти так же, как живой оригинал, сидящий через холл.

А Бейц – обаятельный, ловкий, умеющий хорошо держаться на официальных приемах – даже производил на некоторых впечатление настоящего хозяина фирмы при номинальном владельце, и Крупп даже хотел, чтобы все так и думали. Однако немногих людей, хорошо знавших действительное положение, было трудно обмануть. Однажды Бейц в разговоре с графом Альфельдт-Лаурицем выпалил: «Я собираюсь действовать как собственник концерна». Граф тогда не поверил своим ушам: «Я решил, что он пьян». Впоследствии он понял смысл слов Бейца – тот должен был действовать как если бы являлся собственником. Эти двое так же хорошо дополняли друг друга, как в свое время генералы Гинденбург и Людендорф.

Многие считали, что, назначив Бейца «генеральным уполномоченным», Альфрид сделал очень удачный ход.

Показать товар лицом – вот уж это Американец умел, как никто другой.

Плодом совместных стараний Круппа и Бейца стали ежегодные ганноверские промышленные выставки-ярмарки. Двести лет такие ярмарки устраивались немецкими промышленниками в Лейпциге, но теперь Лейпциг находился в русской зоне, и понадобилось новое место. Крупп поставлял для ярмарок товары высшего класса, а его подручный занимался организационной работой. Павильон концерна на ярмарке явно доминировал над окружающими. Причем его центральное расположение не было следствием каких-то интриг. Немецкие капиталисты не боролись из-за статуса. Каждый знал свое место, и все признавали фирму Круппа как национальный символ. Павильон концерна возвышался в центре, увенчанный огромным бетонным диском, который, как казалось, завис в воздухе безо всякой опоры. Перед входом стояла стальная колонна с тремя кольцами. А вокруг – 140 флагов королей, шейхов, султанов и президентов, главных заказчиков фирмы.

Внутри павильона были установлены домики, представлявшие все многочисленные фирмы и компании, входившие к этому времени в концерн. Белокурые девушки-гиды, «голубые ангелы» Круппа, показывали гостям огромные фотографии Рейнхаузена, полуэкзотической заморской Руркелы – «Нового Эссена» и инженеров из Рура, работавших в разных концах мира, от Египта до Пенджаба. По залу прохаживались три офицера новой армии ФРГ, чья форма почему-то странным образом напоминала мундиры крупповских охранников, которые в свое время приветствовали по утрам главу концерна у входа в здание администрации. Если оставить в стороне чисто эстетический аспект, этот павильон концерна Круппов можно считать своего рода произведением искусства – может быть, искусства рекламы. Он хорошо отвечал своим целям. Девушки – глаз не оторвать, множество домиков-предприятий создавали впечатление, что нет такой отрасли экономики ФРГ, которая не была бы здесь отражена, обилие флагов льстило национальному чувству и демонстрировало, что фирма Круппа не менее интернациональна, чем ООН, а немецкие офицеры своим видом наводили на мысль о возрождении тевтонской мощи Германии, что пришлось по душе старшему поколению.

Однако посетители не задержались бы тут, если бы все дело было только в театральных эффектах. Они приходили сюда ради изделий самого Круппа. Все, что он делал, было очень солидным. Впечатляли их мощь и даже размеры и вес: 55-тонный ротор, 15-тонная втулка для корабельного двигателя мощностью 1650 лошадиных сил, два огромных вала весом по 50 тонн. Однако главное заключалось в высоком качестве изделий концерна. Здесь стоял, например, прекрасный рефрижератор для перевозки мяса и фруктов, уже с биркой «продано», или кран на грузовике со стрелой в 200 футов. Своего рода шедевром фирмы, как будто сошедшим со страниц романа Жюля Верна, была автоматическая камнедробильная установка, целый завод, управляемый на расстоянии. Эта машина превращала громадные камни в гравий, который можно было смешать с бетоном для создания твердых дорожных покрытий. Эту громадину обслуживал всего один оператор, сидя в будке на расстоянии 100 футов. Покупателей также обслуживали с помощью автоматики – с момента подачи бланка заказа до получения напечатанного на компьютере счета. Но среди многочисленных немецких промышленников, кажется, не находилось покупателей на эту установку. Зато в числе посетителей были министры экономики и главы таких государств, как, например, Камерун, где имелись тысячи миль немощеных дорог, и некоторые иностранцы покупали ее. А продажа хотя бы одной такой установки уже оправдывала всю экспозицию. Выйдя из павильона, люди понимали, что хозяин концерна устроил все это не для того, чтобы просто пустить пыль в глаза. Он делает деньги, преумножая свое огромное состояние.

* * *

Когда телеграфные агентства распространили сообщения, что концерн Круппа входит в число двенадцати крупнейших в мире фирм, причем только он один среди них находится в индивидуальной собственности, то эти сообщения зачарованно прочел и бывший обвинитель на Нюрнбергском процессе Бенджамин Ференц. Женатый на венгерской еврейке (не из тех, что были рабынями в лагере у Круппа), он не переставал следить за бывшими нацистами, сумевшими избегнуть трибунала. Ференц собирал материал и на Альфрида и скоро пришел к заключению, что концерн в Эссене и вправду является суверенной империей. Ею управляли люди, власть которых передавалась по наследству, они принимали в своем замке глав государств, награждали своих подданных, содержали свои войсковые формирования и частные тюрьмы, а в 1923 году даже имели свою валюту. Члены совета директоров с гордостью говорили о «внешнеполитической программе Круппа». Правда, флаг концерна, украшенный тремя кольцами, не висел в штаб-квартире ООН, но ведь и не все независимые страны были членами этой организации. Бонн, в частности, пока не имел туда доступа, но в 1953 году, демонстрируя самостоятельность, боннское государство признало преступления Германии перед еврейским народом в Международном Гаагском суде и согласилось выплатить Израилю 6 миллиардов марок в течение двенадцати лет.

Ференц решил: если это сделал Бонн, то почему не может Крупп? ФРГ выплачивала репарации вопреки серьезным возражениям со стороны арабского блока. Концерн, который вел себя как независимое государство задолго до создания ФРГ, должен признать аналогичные обязательства, тем более что сам Крупп, в отличие от Аденауэра и Эрхардта, еще и обогатился с помощью рабского труда. Он не платил людям денег, скверно кормил и вел их учет в «штуках». Все это американскому юристу было известно со времен процесса, а потом он узнал еще больше, консультируя бывших узников Освенцима, которые теперь жили в Бруклине. Именно он представлял Израиль в Международном суде в начале 1950-х и выиграл дело по иску в полтора миллиарда долларов. Кроме того, Ференц недавно добился от компаний – наследников АО «Фарбен индустри» выплаты по 1200 долларов каждому бывшему рабу-еврею. Ференц чувствовал, конечно, что дело в Эссене будет покруче, но ему уже не терпелось. И вот, собрав все нужные документы, он прибыл в Германию, где ему полагалась бесплатная помощь юриста-консультанта, как и во всех делах в Гааге или с корпорацией «Фарбен», когда речь шла о евреях – жертвах Третьего рейха.

В приемной главного управления его встретила служебной улыбкой очередная девушка – «голубой ангел». В тихой комнате на первом этаже оружейной кузницы не ощущалось никакой угрозы. И сам Ференц казался «ангелу» скучным и безобидным. «Но ожившее прошлое мстит тем, кто забывает о нем», – писал Сантаяна. А уж немцы-то по своему недавнему прошлому могли убедиться, что не все тигры полосаты. Самый страшный убийца из гитлеровской клики Гиммлер производил поначалу впечатление «человека мягких манер и кроткой внешности».

Вот и Ференц решил прикинуться овечкой, взяв на вооружение тактику врага. Бейц, который вышел в вестибюль со словами: «Привет, я Бейц!» – получил обширный доклад, озаглавленный «Принудительный труд еврейских узников концлагерей в концерне Круппа». Там содержались сведения об Освенциме, заводе «Берта», Гумбольдтштрассе и других лагерях, о том, как Крупп отбирал для себя евреев-заключенных, о его отношениях с СС и Шпеером, об игнорировании требований из Берлина по поводу правильного обращения с рабочей силой и т. д. Генеральный уполномоченный был неприятно удивлен. Это было хуже скандала с Отто Скорцени. Он просмотрел весь документ и прочел основные выводы: «Фирма Круппа эксплуатировала труд заключенных без всякой оплаты за работу, даже без компенсации за вред, причиненный их здоровью, лишение свободы, унижение их достоинства. Элементарная справедливость требует, чтобы Крупп, хотя бы и с запозданием, в соответствии с законом возместил ущерб, причиненный по его вине на его предприятиях».

Секретарь вспоминает, что Бейц побледнел, закричал: «Это шантаж!» – и побежал к патрону. Это не было шантажом – по закону ФРГ лицам, признанным виновными в совершении преступлений, могли быть предъявлены гражданские иски о возмещении ущерба. Бонн признавал правомочность решений Нюрнбергского суда, а Альфрид Крупп, хотя и получил помилование, был по суду признан виновным. Но в гражданских исках далеко не всегда доходит до суда, и Ференц надеялся, что Крупп просто передаст вопрос для решения на совещании адвокатов сторон. Судебный вердикт мог бы оказаться строже, чем требование истцов. Исходя из того, что евреи составляли 5 процентов от работников, занятых принудительным трудом, и не все они к настоящему времени остались живы или претендовали на компенсацию, фирма в случае внесудебного решения выплачивала не более 10 миллионов марок (2,5 миллиона долларов). С другой стороны, успех тяжбы мог поощрить и других бывших рабов выдвигать иски против фирмы. Тогда это могло обойтись концерну не менее чем в 50 миллионов, не говоря о тяжелых последствиях, связанных с оглаской.

Если бы Ференц имел дело с каким-то другим военным преступником, то быстро добился бы своего. Но Крупп – это Крупп. Он не вышел к гостю, да и Бейц, вызвав юристов, больше не показывался. Переговоры сопровождались взаимными обвинениями, укорами, антисемитскими высказываниями немцев. Им было что терять, но трудность Ференца состояла в том, что он не мог доставить в Германию свидетелей. Многие из них не поехали бы туда ни при каких обстоятельствах. Как бы ни именовался новый германский канцлер, достаточно того, что Крупп по-прежнему царит в Руре. Страх свидетелей был иррациональным, но ведь они и стали жертвами величайшей вспышки безумия в истории. Ференц понимал их положение и должен был торговаться с адвокатами Круппа.

Процедура получения компенсации была долгой и трудной. На главу концерна оказал давление Макклой, человек, у которого тот был в неоплатном долгу. Макклой передал Круппу, что выступит с резким политическим заявлением, если фирма не уступит. И все же совещания сторон казались нескончаемыми. А дух враждебности сторон был так силен, что дебаты неожиданно перерастали в шумные ссоры. Наследники «Фарбен индустри» согласились создать фонд для бывших рабов нееврейского происхождения. Ференц призвал представителей фирмы Круппа сделать то же самое. В ответ его просто спросили, уполномочен ли он вести переговоры на эту тему, и, получив отрицательный ответ, предложили забыть об этом. Немцы настаивали на том, чтобы составной частью пакта стал отказ организации евреев, которую представлял Ференц, от дальнейших претензий и вообще от всякого критицизма по адресу Круппа. Возможность компенсации за погибших их наследникам была отвергнута. Хотя основные документы фирмы были сожжены в 1945 году, на основании сохранившихся записей ее представители подсчитали, что существует не более 1200 человек, имеющих право на компенсацию. Это означало, что, считая по 5 тысяч марок (1250 долларов) на каждого, вся компенсация обойдется концерну в полтора миллиона долларов. Ференц предположил, что в бумагах могли быть ошибки. И представители Круппа после долгих споров согласились выделить еще миллион. Соглашение было достигнуто за два дня до Рождества 1959 года. К великому неудовольствию американского юриста, немцы постарались нажить на этой «жертве» максимальный моральный капитал. Бейц объявил, что Крупп пошел на это добровольно, «с целью помочь залечить раны Второй мировой войны». Это сработало. Пресса повсюду шумно приветствовала «добровольный жест» Круппа, и принудительная мера превратилась в рекламный триумф.

Поскольку число оставшихся в живых евреев, некогда работавших у Круппа, в то время не было известно даже приблизительно, решили, что в дальнейшим будут производиться дополнительные выплаты в случае выявления таких лиц. Но на деле ожидания тех, кто поверил обещаниям, не оправдались. Накануне Рождества Елизавета Рот прочла статью под заголовком «Крупп согласился заплатить евреям» в нью-йоркском «Джорнал Америкэн». Это сообщение перепечатали газеты многих стран мира, и тогда отыскалось до двух тысяч бывших заключенных только с завода «Берта». К изумлению администрации концерна, везде появлялись живые евреи, имевшие юридически законные притязания.

Одна из причин ошибки в расчетах вскоре обнаружилась. Все были уверены, что бывшие обитатели лагеря на Гумбольдтштрассе, кроме Рот и ее группы, погибли в Бухенвальде. Однако комендант лагеря тогда отказался принять эту партию заключенных, объяснив, что сейчас, когда война вот-вот окончится, он и так не знает, как ликвидировать уже имеющихся у него евреев. Жуткий поезд отправился в дальнейший путь в поисках места, где его пассажиров согласятся принять. Это сделал начальник лагеря в Бельзене (в Нижней Саксонии). Вскоре его освободили англичане, и еврейские девушки остались в живых. Таким образом, из числа евреек, которых все – и сами люди Круппа – считали погибшими, остались в живых 384 человека, и все имели право на компенсацию согласно обещанию Круппа «помочь залечить раны войны». Это сообщение поразило не только обитателей Эссена, но и генерала Тэйлора, и Ференца. У одного человека, адвоката Кранцбюлера, эта новость вызвала настоящий взрыв эмоций. При встрече с автором этих строк, узнав, что 311 претензий из 384 удовлетворены, он заявил: «В Нюрнберге нас обманули! Прокуроры говорили, что выжили только шесть человек. У них были возможности все проверить, и я не поверю, чтобы они там не знали правды! Американцы нам врали!» Он не принимал в расчет, что в хаосе послевоенной Германии могли «пропасть» и тысячи людей.

На деле теперь никто не получил ранее обусловленную сумму 1250 долларов. Администрация концерна снизила ее до 750, затем до 500, а потом деньги, выделенные на это, и вовсе кончились, что и объяснили юристы фирмы в ответ на запрос Ференца. Между тем бывшие узники нееврейского происхождения с интересом читали в газетах об этих событиях. В Бельгии священник Ком говорил мне: «Крупп никогда не признавал своей вины передо мной и ничего не платил мне за работу». Тем, кто обращался в администрацию концерна с жалобами, отвечали, что все претензии удовлетворить не представляется возможным, поскольку слишком много денег выплачено по соглашению с Ассоциацией евреев, пострадавших во время войны. Ее интересы и представлял Ференц. Когда с заявлением о компенсации обратился некий Ванднер, бывший узник, потерявший в результате несчастного случая ногу на заводе «Берта», то он получил ответ: «Мы должны подчеркнуть, что использование труда узников было просто следствием приказов властей, и фирмы, имевшие договор с правительством рейха, обязаны были использовать труд заключенных из-за острого недостатка рабочей силы». Конечно, человеку потерявшему ногу, от этого не легче. Далее в ответе говорилось: «Судьба евреев, бывших узников концлагерей, заставила нас в 1959 году заключить контракт с известной вам Ассоциацией евреев. Поэтому мы вынуждены, к сожалению, сообщить, что не имеем возможности выполнить вашу просьбу».

У евреев, пострадавших во время войны, было только одно преимущество – большая единая организация. Существовала также организация жертв другого этнического происхождения – англосаксов, бывших узников Круппа, имевшая штаб-квартиру в Лондоне. После опубликования рождественских обещаний Бейца ее руководство обратилось с запросом к руководству концерна. Они получили ответ: «На ваше письмо от 7 января отвечаем, что в связи с большими выплатами в пользу евреев мы не в состоянии сейчас делать добровольные пожертвования. Надеюсь, вы нас поймете». Они поняли. Распознав инсинуацию, представители организации отправили письмо Ференцу и Тэйлору. Вообще же эта история вызвала воспоминания о последней ночи Гитлера: как всегда, он нашел, «кого следует благодарить за все это, – международное еврейство и его пособников».





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх