Глава 28

И вот уже весь мир

Однажды ночью, в январе 1942 года, Гитлер, расслабившись в своем «Волчьем логове», где верный Борман записывал его «Застольные беседы», позволил себе редкий намек на секс: «Я знал многих женщин; некоторые любили меня. Так отчего же я не женился? Я должен был бы постоянно оставлять жену. Для такого человека, как я, не может быть и речи о браке. Поэтому я вынужден был довольствоваться тем, что даровал случай».

Правда, фрау Гитлер все-таки появилась, но «семейная жизнь» Евы Браун едва ли опровергает его убеждение, что фанатики должны оставаться холостыми: через двадцать семь часов после церемонии муж и жена покончили с собой. Еще хуже было дело в семье Геббельс. Магда Геббельс отравила шестерых своих детей, а затем эсэсовец застрелил обоих родителей по команде ее мужа. Конечно, обитатели бункера фюрера были исключением, и такие люди встречаются не на каждом шагу. Но и Крупп был человеком не вполне обычным, так что покойный фюрер указал пальцем на причину несовместимости Альфрида и Веры. Он мог бы задать Круппу такой же вопрос: «Зачем жениться? Чтобы оставить жену без всякого внимания?» Заботливый супруг, пожалуй, мог бы примирить ее и с «серыми небесами» Эссена, но Альфрид просто по своей природе был другим. Кончилось тем, что Вера ушла из семьи Крупп, оскорбив их замечанием, что «терпеть не может их скверный, провинциальный, безрадостный город».

На какое-то время наступило зловещее затишье перед бурей. Потом фрау Крупп оказалась в центре чужого семейного скандала. От одного из бывших мужей Вере досталась небольшая строительная фирма. И вот осенью 1956 года жена управляющего обвинила мужа в том, что он ей «открыто изменяет». Она назвала в связи с этим имя госпожи Хоссенфельд фон Лангер-Висбар-Кнауэр-Крупп фон Болен унд Хальбах. Такое имя не втиснешь в газетный заголовок, и журналисты тогда проигнорировали это сообщение. Но в октябре Вера решила, что пора и ей составить список претензий к мужу. И уж этот документ, положенный испуганным секретарем на уголок стола Альфрида, занял первые страницы газет и в Германии, и за границей. Новый скандал приобрел международный характер, поскольку Вера жила в Америке. Распад их брака сопровождался громкими обвинениями и требованиями со стороны жены.

Фрау Крупп перечислила все неявные холдинги и банковские счета Альфрида за границей, которые знала (а знала она почти обо всех). Впервые общественности стало известно, как далеко простирались щупальца концерна, тянувшиеся через континенты. Затем истица Хоссенфельд и так далее заявила право на свою долю пирога. Ей требовалось немедленно получить компенсацию в 5 с лишним миллионов долларов, а затем – ежегодные «алименты» в четверть миллиона. И это – самое меньшее, что Крупп должен ей дать, раз он не желает содержать ее, лишает семейного очага и держит в подчинении у своей мамочки. В интервью одному немецкому журналисту Вера патетически заявила: «Я ценю свою американскую свободу дороже, чем все его золото». В результате пресса Западной Германии назвала ее богатство «платой за свободу и молчание». Ах так… Ну, пусть Эссен получит шок: «Ответчик умышленно и без какой-либо причины отказывается от выполнения своих супружеских обязанностей по отношению к истице».

Это было нечестно с ее стороны. Едва ли Крупп мог в это время выполнять свои супружеские обязанности, поскольку она находилась за пять тысяч миль от него, в стране, куда ему был закрыт доступ, как военному преступнику. Насколько он знал, она отказалась от благопристойной жизни. Едва ли ей были знакомы семейные радости. В самые значительные моменты прошедших двух лет – когда венчался Бертольд, Арндт отмечал окончание школы и чудесным образом возник из ниоткуда, после десятилетнего плена, Харальд – она была то в Монте-Карло, то в Лидо или на Стрипе. Вполне в своем стиле, муж Веры не стал отвечать на ее упреки. Он передал заявление о разводе своим юристам, и с тех пор никогда не упоминал имени своей второй жены. Через три месяца вопрос был решен. Процесс «Крупп против Круппа» прошел за закрытыми дверями. Скандал и так взбудоражил всю Западную Германию, и теперь жители хотели поскорее забыть об этом.

Вскоре об этой истории и правда стали забывать. Вера согласилась (через посредников, конечно) отказаться от дальнейших претензий, получив в собственность ранчо в двадцати пяти милях от Лас-Вегаса. Это стоило Круппу около миллиона долларов. Однако Вера явно относилась к числу женщин, которые часто дают пищу для газетных репортажей. Ранчо стояло очень уединенно, и однажды, в 1959 году, туда ворвались трое грабителей, связали хозяйку и ее управляющего и удалились, унеся с собой бриллиант стоимостью в четверть миллиона долларов – подарок Альфрида (как грабители узнали о сокровище, остается загадкой). Впрочем, старались они зря: вскоре их задержали агенты ФБР, а камень возвратили хозяйке. После этого новостей оттуда не было до 1957 года, когда Вере пришло в голову продать ранчо государству за 1 ПО 000 долларов. Такая сумма, казалось, не предполагала частного покупателя. Но Крупп был не единственным миллиардером в мире, и в июне того же года Ховард Хаггис, человек не менее богатый и загадочный, совершил сделку. В газетах написали, что ранчо продала «бывшая киноактриса и экс-супруга немецкого оружейного магната Круппа». Нравилось это кому-нибудь или нет – а первой семье Эссена, конечно, было против шерсти, – но для публики Вера так и оставалась «фрау Крупп» до самой смерти.

* * *

В Руре Веру воспринимали как отрицательную героиню, которая «заманила Альфрида в ловушку, навредила ему и на этом разбогатела». Да, она не привыкла к семейной жизни и любила развлечения, но когда она вышла за него, ему было уже сорок лет – совсем не мальчик. Этот человек боролся за свою индустриальную империю. Он не мог отказаться от главной цели, чтобы успокоить «фрау Крупп». После Мелемского соглашения Альфрид озадачивал даже опытных политиков, не то что Веру.

Как считала она – и многие другие, – Крупп вел себя словно восстановленный в правах монарх, который предпочитает домашнему очагу общество себе подобных. Не реже чем два раза в месяц он на своем самолете отправлялся с визитами. Его принимали первые лица Турции, Цейлона, Индонезии, Венесуэлы, Бразилии, Аргентины, Таиланда, Филиппин. Иногда он зачем-то летал в Сахару или в заполярную зону, вероятно пытаясь и там найти что-то полезное для себя. Журналистам его действия подчас казались бессмысленными.

Но это было не так. Альфрида теперь интересовал весь мир, он повсюду искал рынки. О том, какие сферы влияния его занимали, свидетельствовал состав гостей виллы «Хюгель». За исключением греческого короля Павла и архиепископа Кентерберийского, это были главы новых или развивающихся государств – Мали, Йемена, Индии, Нигерии, Бразилии, Ирана и других. Всех их Крупп принимал по первому классу, и рядом с каждым на обеденном столе стоял его национальный флажок. Для тех, чьи страны появились на карте недавно, это много значило.

Для самого же Круппа это были важные покупатели, которых он обхаживал, дарил им подарки и старался сделать приятное.

Торговые сделки с гостями часто совершались не прямо немецкими компаниями, а через посредников, таких, как Датская Восточно-Азиатская компания, у которой существовал договор о сотрудничестве с концерном Круппа. Председателем ее был кузен датского короля. В каждой из «слаборазвитых стран» (по выражению Альфрида) открывали конторы компании, в которых работал местный персонал; это делалось, чтобы угодить их властям. Люди Круппа изучали не только возможности экономики, но и обычаи, особенности ландшафта и климата и т. д. Инженеры фирмы создавали усовершенствованные тормоза для грузовиков, которые должны были работать в совершенно различных условиях разных стран, строили локомотивы, которые могли выдерживать тропическую жару и влажность; конструкторы, знающие об уровне технического обучения в соответствующих странах, упрощали переключатели передач. Для людей с Юга и Востока контакты с Круппом были наполнены определенным эмоциональным содержанием. Один из них объяснял это следующим образом: «Мы симпатизируем немцам, поскольку у нас был общий враг. Два столетия нашу страну эксплуатировали англичане. Во время Второй мировой войны Крупп сражался с империалистами». Для англичан и американцев такие объяснения звучали несколько шокирующе, тем более что во время Первой мировой войны Германия активно боролась за колонии. Но этот довод почему-то не производил впечатления на руководителей африканских и азиатских стран.

Трудно сказать, когда у Альфрида появилась идея захвата новых рынков (сам он уклонялся от ответа на этот вопрос). Однако, думается, правы западногерманские аналитики, которые в середине 1950-х годов сделали вывод, что такая экономическая политика концерна была закономерным следствием экономической политики союзников. Чтобы успешно конкурировать с англичанами, концерн стал занимать их традиционные рынки: Индии и Пакистана. За полтора десятилетия в ООН были приняты почти 60 новых стран, остро нуждавшихся в индустриализации. Крупп предвидел этот процесс. Он создал конструкторское бюро, а затем – управление промышленного строительства, техническим директором которого стал доктор Хассель. Управление занималось строительством заводов, домен, мартенов, прокатных цехов, мостов и т. д. За хорошую плату его специалисты сооружали эти объекты в странах Азии или Африки, представителей которых из Бонна часто направляли к Круппу. Так возникали прокатные цеха в Мексике, литейные в Иране, бумажные комбинаты в Александрии, нефтеперегонные заводы в Греции, маслоделательный завод в Судане, портовые сооружения в Чили, Ираке, Таиланде.

В это же время Альфрид выдвинул новый план – не ограничиваться строительством предприятий, но обслуживать и социальные нужды. Заводы или порты придут в упадок, если рядом не будет постоянного рабочего поселка. Кому-то из конструкторов пришло в голову создавать на местах своего рода уменьшенные копиии Эссена, и Крупп согласился. В газетах разных стран было помещено объявление: «Полная планировка и возведение автономных поселков при металлургических заводах, с общественными зданиями, транспортными системами и электростанциями».

Джавахарлал Неру выразил желание построить подобный центр на 100 тысяч семей. Были, однако, и конкуренты. В декабре 1953 года Альфрид получил обеспокоившее его письмо от Неру, в котором тот сообщал, что Советский Союз предлагает сделать то же самое, только намного дешевле. В то время Крупп был сильно загружен работой, вел переговоры с королем Павлом, продавал локомотивы в Индонезию и Южную Африку и не мог сам прибыть в Индию, а потому направил туда своего представителя, которому предстояло убедить Неру, что он может, конечно, подписать контракт с русскими и немного заплатит, зато немногое и получит. Упор был сделан на качество: сталь Круппа лучше, чем у русских, а за лучшее надо и платить дороже. Неру заявил, что предпочитает разговаривать с лидерами, а не их посланцами. Тогда Альфрид совершил первый визит в Индию для переговоров по этому делу. Он предложил цену – 150 миллионов долларов плюс 4 410 000 – за консультации. Неру счел, что за консультации это слишком. Крупп пошел на уступки и заверил партнера, что фирма заплатит большой штраф, если строители не уложатся в четырехлетний срок его пребывания у власти. Неру подписал контракт.

Индийский лидер, получивший образование в Англии, ожидал чего-то вроде нового Шеффилда, но был, очевидно, разочарован. Новый населенный пункт, получивший название Руркела, планировался по образцу городов Рура. Руководитель строительства Конрад Штайлер, возводивший это новое поселение в Восточной Индии за двести миль от ближайшего города, сказал рабочим, что им следует возвести «Новый Эссен». Так и получилось. Отель в Руркеле напоминает отель «Эссенерхоф», площадь – Бисмаркплац, парк – Штадтвальд, даже планировка квартир в центре такая же, как в Эссене. Экономический колониализм в какой-то мере идентичен имперскому.

Штайлер завершил свое дело досрочно. По инструкции Круппа в новом городке были построены также школы, центры развлечений, подобно тому, как это было в Эссене. Лучше всего, с точки зрения правительства, был сам сталелитейный завод, на торжественное открытие которого приехал сам глава государства. Альфрид тоже прилетел – чтобы получить 150 с лишним миллионов, а дальше его люди оставили предприятие на попечение местных специалистов, которых они окрестили «новокрупповцами».

В Эссене это предприятие считали прежде всего хорошим бизнесом. Газетчики стремились увидеть тут некий особый, необычайный смысл, красочно описывая визиты Альфрида в Токио, Рио, Бангкок, Оттаву, Анкару. А среди политиков Азии и Африки были люди, смотревшие на Круппа как на благодетеля; особенно благодарил его за ценную помощь своей стране малийский президент Модибо Кейта. Отделение Сенегала от Малийской федерации нанесло удар по снабжению Мали продовольствием. Положение спасли большие поставки грузовиков Круппа.

Французские производители грузовиков заявили, что сами сделали бы это быстрее, если бы не интриги африканских политиков, но в Мали им не поверили. В 1953 году газета «Манчестер гардиан» писала, что «Крупп – самый опасный конкурент британцев в области экспорта строительной техники в слаборазвитые регионы мира». Для этих районов Крупп был не конкурентом в области экспорта, а «добрым самаритянином».

Между тем «Нью-Йорк таймс» уже отмечала «быстрый рост» его концерна. Так же думали и сами немцы. В 1956 году, когда Вера занималась разводом, Альфрид намечал планы на два года вперед.

В киге Норберта Мюлена «Круппы», изданной во Франкфурте в 1960 году, есть острое и точное замечание: «Где не добились своего солдаты Гитлера, там преуспели коммерсанты Круппа».

* * *

Все эти достижения имели, естественно, и оборотную сторону. В свое время адвокат Отто Кранцбюлер держался за то, что его подзащитный – человек пассивный, зависимый, неспособный к динамичным акциям, которые ему приписывало обвинение. Этот же аргумент приводил и другой его адвокат, американец Кэрролл, добиваясь помилования, а также комиссар Макклой, пересматривавший решение трибунала. Но каждый шаг Круппа после его возвращения к руководству концерном доказывал обратное – что он, как и утверждал генерал Тэйлор, был исключительно одаренным предпринимателем.

В связи с этим члены совета директоров посовещались и приняли решение объявить журналистам, что подлинным архитектором достижений концерна является Бертольд Бейц. Это решение не только польстило честолюбивому заместителю Круппа, но и вполне устроило главу династии. Более тщеславный магнат, пожалуй, не смирился бы с уходом в тень, но Крупп вообще чурался публичных почестей; его более всего интересовал результат.

И все бы ничего, да вот с фактами плоховато. Бейц приступил к новым обязанностям с ноября 1953 года, через месяц после появления упомянутой статьи в «Манчестер гардиан». К этому времени Крупп уже ежедневно принимал ответственные решения по делам концерна. Эссен успешно восстанавливался, на верфях фирмы строили новые корабли, многочисленные грузовики и товарные поезда везли на продажу готовую продукцию. Крупп был уверен, что новая техника, которую он начал производить, даст ему возможность опередить конкурентов. В мае 1953 года, когда Бейц еще председательствовал в страховой компании, Альфрид вторгся на рынок Восточного Пакистана, предложив Дакке строительство заводов и новые стальные технологии. Он обещал, что Пакистан сможет выплавлять 300 тысяч тонн стали в год, а себе оставлял 10 процентов от всего будущего дохода. Власти согласились на его условия, и Крупп увеличил ежегодные доходы концерна. Тем, кто поверил, что Крупп превратился в чисто формального лидера, следовало бы изучить его сложные переговоры с Неру или историю контракта, подписанного в Рио-де-Жанейро, когда он убедил бразильцев, у которых было недостаточно наличных денег, оплатить поставки нужных им тяжелых машин акциями рудников. Специалисты Альфрида стали добывать руду – и тоже с прибылью для фирмы. Контракты в Дакке и Рио частично отвечают на вопрос, которым изводились тогда все аутсайдеры: где Крупп достает деньги? В известном смысле самой эффективной – и эфективной в тот год – была его великолепная затея с этим турне, когда Крупп разъезжал по всему миру, беседуя на равных с королями, президентами и премьерами, а Янсен в правлении концерна считал каждый пфенниг. Позднее финансовый директор сказал: «Если бы нас вынудили открыть наши отчеты, это означало бы конец. Наше положение было гораздо более тяжелым, чем можно представить».

И однако, не настолько отчаянным, как многие думали. Крупп имел разнообразные источники доходов. Один из них – те самые 70 миллионов долларов, оставленные в резерве союзниками в обмен на обещание, которое Крупп не собирался выполнять. Другим источником стала смена эпох: Крупп пересидел в тюрьме экономический хаос, а когда вышел, порядок уже восстановился. Кредит в 20 миллионов выделили немецкие банки, верившие в возрождение фирмы. Кроме того, в соответствии с решением правительства ФРГ, Крупп, как и другие промышленники, имел право на компенсацию ущерба, нанесенного оккупационной политикой союзников после победы над Гитлером. Крупп одним из первых подал соответствующую жалобу. Реальный ущерб, причиненный его концерну, было оценить крайне трудно, так как никто не знал точно, какая часть его имущества уцелела на момент окончания войны и что потом увезли или разрушили победители. Федеральное правительство просто поверило тем данным, которые представил по этому вопросу сам Крупп. Концерн был явным фаворитом, надеждой нации. То есть важным источником доходов и действительной основой стабильности фирмы был ее собственный авторитет; отсюда и доверие кредиторов, и значительные налоговые льготы. Очень кстати пришелся и кредит в 60 с лишним миллионов долларов от Экспортного банка. Конечно, ни федеральное правительство, ни финансисты не были бы столь щедры к малоизвестному страховщику из Померании Бертольду Бейцу.

По окончании первого финансового года Крупп устроил на вилле первое в истории фирмы торжество для юбиляров: людей, проработавших в концерне двадцать пять, сорок или пятьдесят лет. Его речь имела большой успех. Он рассказал о новых проектах фирмы в Испании, Греции, Пакистане, Ираке, Судане, Иране и других странах, о том, что создается новый филиал по планированию строительства за рубежом, и сообщил слушателям, что годовой оборот составил уже около миллиарда марок. Тут все просто рот раскрыли. Но Крупп поднял руку: «Давайте пока не будем слишком гордиться тем, что сделано. До вершины еще далековато». Но из ущелья Альфрид явно уже выбрался.

В дальнейшим такие чествования юбиляров проводились в Зальбау, который считался городским залом приемов, но на самом деле тоже был крупповским. Вилла «Хюгель» уже не очень подходила для таких вещей: количество работников фирмы к этому времени достигло 125 тысяч человек.

Концерн постоянно осваивал новые виды продукции – средства связи, синтетические ткани, пластмассы, механизмы для очистки воды и воздуха (к сожалению, они никогда не использовались на его собственных заводах). Двести ученых разрабатывали проблему применения нового металла – титана, прочного, как сталь, на 80 процентов легче и нержавеющего, идеального для авиации. За три года с первого юбилея оборот концерна возрос в четыре раза, достигнув 4 миллиардов марок (примерно пятая часть этой суммы приходилась на предприятия в других странах).

Но это официальная статистика, Крупп сознательно не упоминал еще примерно о миллиарде долларов «отчужденного» товарищества «Рейнхаузен» (сталь и уголь), которое формально ему не принадлежало. Правда, согласно Мелемскому договору с англичанами, американцами и французами, он должен был ликвидировать эти холдинги, но не делал этого. Поскольку в ФРГ теперь производилось свыше 28 миллионов тонн стали, так что она вышла на третье место в мире после США и России, прибыли концерна, получаемые таким окольным путем, были внушительными. Французский журнал «Реалите» сообщил, что концерн Круппа занимает четвертое по значению место среди корпораций Европы. Личное состояние Альфрида оценивалось в 800 миллионов долларов. «Рейтер» отметило, что при Альфриде фирма возродилась и росла более быстрыми темпами, чем в свое время при Густаве. Один немецкий литератор заявил: «В экономическом смысле это – замечательный прогресс».

* * *

Однако в общественном смысле эти успехи причиняли руководству фирмы много головной боли. Со времени побоища века прошло меньше десяти лет, и газетные отчеты о процветании Крупа злили бывших солдат, получивших увечья от крупповских танков и снарядов. В Мельбурне Крупп вышел из самолета под свист и крики: «Убийца евреев! Палач!» Не глядя на толпу, он спокойным скучным голосом заметил: «Мне немного жаль, что некоторым не нравится, что я в Австралии». В Оттаве отель, в котором он остановился, пикетировали ветераны с плакатами: «Возвращайся в Нюрнберг, военный преступник!»

В английской палате общин даже консерваторы время от времени возмущались тем, каким «почетом окружен повсюду этот бывший рабовладелец», а в палате лордов кое-кто требовал наказать «этого военного преступника». Даже в бундестаге твердые социал-демократы ворчали по поводу «этого торговца смертью».

Сам Крупп препоручил эту неприятную проблему доктору Хундхаузену, имевшему штат из 40 опытных манипуляторов общественным мнением. Им удалось справиться со стоявшей перед ними крайне сложной задачей: оружейная фирма накопила уже большой опыт ведения кампаний в прессе, не раз круто менявший свои оценки семьи Крупп и ее отдельных представителей. После того как Альфрид, которого во время войны клеймили как военного преступника, вернулся из тюрьмы, произошла очередная смена настроений у зарубежных журналистов. Особенно резко нападали на нюрнбергский приговор американские публицисты Фрида Атли и Луис Лохнер. Последний писал, что сам разговаривал в Эссене с рабочими и служащими Круппа, и они рассказали, как обращались хозяева с иностранными рабочими во время войны – вполне хорошо и не хуже, чем с немцами. Однако суд «проигнорировал все эти показания». По словам мисс Атли (которая в 1930–1936 годах работала в Москве), решение Контрольного совета союзников по вопросу о немецких монополиях – это «образец коммунистического влияния, ненависти к большинству капиталистов». Она также писала, что трибунал, осудивший Круппа, был крайне необъективен, и заподозрила генерала Тэйлора «в симпатиях к СССР».

Даже тогда, в эпоху маккартизма, сочинения Атли и Лохнера привлекли лишь небольшую аудиторию. Но их утверждения подхватили редакторы влиятельных многотиражных газет и журналов, и началось: «Процесс Круппа шел в обстановке нездорового ажиотажа», а обвинитель союзников «задался целью наказать Дом Круппов как таковой» («Ридерз дайжест»). «Чем скорее Крупп снова примет участие в перевооружении, тем лучше» («Тайм»). Крупп «имел мало общего с Гитлером» («Ньюсуик»). «Альфрида осудили вместо недееспособного отца» (лондонская «Таймс»).

Эти публикации не могли пройти мимо внимания сотрудников Хундхаузена, составлявших аналитические обзоры прессы, которые просматривал сам Альфрид. Они работали над пропагандой положительного опыта концерна. Для визитеров из-за границы устраивались экскурсии по «империи Круппа» с хорошо подготовленными комментариями. На вилле «Хюгель» на электрифицированном глобусе были обозначены и уже действующие, и проектируемые предприятия и поселки на Ближнем Востоке, в Южной Америке, Австралии, Африке, Европе, Индии, Пакистане. Посетителям также указывали на три нефтеперегонных завода, построенных Круппом в СССР, плавильный цех на Филиппинах, а особенно рекомендовали обратить внимание на три предприятия угольной промышленности на американском берегу озера Эри. Янки могли требовать, чтобы Крупп покинул их территорию, но соглашались быть его покупателями.

Для зарубежных руководителей промышленности ведомство Хундхаузена создало особую библиотеку, фонотеку и фильмотеку, чтобы они могли ознакомиться с историей и современными достижениями концерна. Книги были прекрасно оформлены и содержали текст на нескольких языках. Круппа представляли как самоотверженного борца за технологическое будущее мира. Американцам напоминали, что сталь концерна нашла применение в батискафе «Триест», с помощью которого вели поиски пропавшей американской подводной лодки; тремя годами ранее «Триест» опускался на семь миль, на дно Марианской впадины в самом глубоком месте Тихого океана. Много рассказывалось и о том, как инженеры Круппа решились поднять со дна реки огромный гранитный обелиск египетского фараона Сезотриса I за символическую плату в 3500 египетских фунтов, по заказу Гамаля Абдель Насера, который хотел установить этот монумент на площади в Каире. Десять инженеров концерна с помощью гидравлического пресса успешно справились с этой задачей. Хорошенько отчистив памятник от наслоений тридцативосьмивековой грязи, они доставили его с Верхнего Нила в Каир и установили на бетонный фундамент. Была выпущена специальная брошюра, и беленькие девушки в голубых платьицах с тремя кольцами крупповской эмблемы раздавали эти книжки посетителям. Газетчики немедленно присвоили этим девушкам имя «голубой ангел Круппа». Один из помощников Хундхаузена, молодой барон, написал биографию Круппа под названием «Делайте добро и рассказывайте об этом».

* * *

Нацисты, находившиеся в изгнании в Египте, посмеивались по поводу этой акции Круппа и прозвали ее операцией «одеколон». Были достаточные основания считать, что Альфрид взялся за восстановление обелиска отнюдь не бескорыстно. Он оперативно удовлетворил пожелания египетского президента, получив взамен от него ряд выгодных контрактов на строительство бумажного комбината, судоверфи и двух мостов через Нил. Казалось бы, хватит.

Но он имел в виду более серьезную вещь. Как говорилось в одном из внутренних меморандумов компании, «подлинной целью Круппа в Египте является многомиллионный договор на постройку Асуанской плотины». Крупп не достиг этой цели – в октябре 1958 года Насер заключил стомиллионный контракт на строительство плотины с Хрущевым. Альфрид помрачнел. Да, престиж американцев пострадал, но и эссенский тоже. Обращаясь к гостям на очередном чествовании юбиляров, Альфрид заявил: «Существует реальная опасность экономической экспансии Советов, которые преследуют стратегические цели, а потому не считаются с затратами. Таким образом они могут завоевать страну изнутри, как это делается в Египте».

Другие члены семьи только усмехались – советская экспансия в Египте была не более масштабной, чем экспансия Круппа в Бразилии. У службы политической рекламы концерна появились более серьезные проблемы. Можно понять людей Хундхаузена, когда они пытались свести на нет впечатление от того, что редактор газеты в Цюрихе, изучая фотографии, сделанные во время встречи Альфрида с аргентинскими партнерами, выделил фигуру Отто Скорцени. Семь лет бывший оберштурмбаннфюрер СС тихо служил связником между Пероном и Круппом; теперь он был раскрыт и, значит, бесполезен. Помощники Хундхаузена, избегавшие вопросов о Скорцени, конечно, выполняли свои обязанности, ограждая интересы своего хозяина. Но основную задачу эти имиджмейкеры, прозванные «торговцами парфюмерией», видели в том, чтобы выставлять напоказ славное прошлое компании. В 1961 года вышла в свет прекрасно иллюстрированная книга для иностранцев «Крупп», посвященная истории фирмы за последние полтора столетия. При этом там не было фотографий императоров, фельдмаршалов, адмиралов или фюрера, не упоминалось и о том, какие виды вооружений производила фирма.

Столь велико было желание Альфрида отмежеваться от своей карьеры оружейника рейха, что в его большом универмаге в Эссене даже не разрешалось продавать игрушечные пистолеты и солдатиков. Один из членов правления провозгласил: «Мы никогда больше не сделаем ни одной пушки». Ему вторил и Бейц, который говорил, что «всегда лучше посидеть и подумать, нельзя ли найти более плодотворное занятие, чем производство вооружений». Интересно, что сам Крупп не был столь категоричен. Когда ему задавали вопросы на эту тему, он отвечал в таком духе: «Производство оружия – не очень хороший бизнес, к тому же всегда есть опасность военного поражения; гражданское производство – дело более стабильное в мирное время». В этом высказывании нет моральных оценок. Если производство пушек окажется выгодным, а победа – верным делом, то препятствий к этому «бизнесу» не будет. Например, если канцлер попросит Круппа заняться оснащением новой немецкой армии, он «должен будет пойти на это – нельзя игнорировать реальность». В числе других «косметических» акций были и продолжавшиеся попытки затушевать былую связь Густава Круппа с Гитлером. Некоторые публицисты утверждали, что Густав, вопреки своему желанию, был вынужден возобновить производство оружия под давлением Гитлера в середине 1930-х годов и что фирма в этом смысле ничем не отличалась от других. В действительности существуют документы концерна, свидетельствующие о его ведущей роли в секретном перевооружении Германии. В правительственном меморандуме от 18 июля 1940 года Иоганнес Шредер отмечал, что «без всякого государственного контракта Крупп проводил со своим персоналом экспериментальное производство в 1918–1933 годах, используя для этих целей не только доходы от добычи угля и производства стали, но и большие скрытые резервы от прибылей, полученных до Первой мировой войны. Таким образом, когда началось перевооружение, Крупп мог немедленно начать поточное производство самой современной техники и давать консультации многим другим фирмам». В Берлине знали об этих затратах и выплатили концерну 300 миллионов.

Так что попытки игнорировать очевидные факты можно считать напрасными.

Пусть в эссенском универмаге нельзя было купить игрушечное оружие, но это не мешало концерну производить оружие настоящее, что тоже можно обнаружить, внимательнее вникнув в его дела.

В 1953 году на самолетостроительном заводе Круппа в Бремене начали сборку реактивных истребителей. Американцы могли сколько угодно обращаться с протестами в конгресс, но что толку, если Альфрид защитился от такого рода нападок, продав в «Юнайтед эркрафт» 43 процента акций. В Вашингтоне говорили теперь, что Крупп производит оружие для свободного мира.

Да, Альфрид признал, что он послушен правительству Германии, и добавил, что если потребуется нечто большее, чем истребители, то почему бы и нет? И все же в момент расцвета его собственного, рурского «экономического чуда» всякие изменения статус-кво были весьма рискованными. Во времена кайзера Всегерманский союз торговцев и промышленников провозгласил: «Земля – для немцев» и «Сегодня – Германия, завтра – весь мир!» Но теперь было уже, можно сказать, «послезавтра», и Крупп создал глобальную империю без единого выстрела. Выйдя из тюрьмы и вернувшись к жизни в феврале 1951 года, он в основном достиг поставленных перед собой целей. Возрождение производства вооружений не казалось необходимым, и Американец даже как-то пошутил: «Когда кончится следующая война, то перед военным судом предстанут владельцы электронных фирм и ракетных заводов, а не мы».

А каким будет новый день и новый шаг для Круппа? Ничто не может помешать Альфриду заняться электроникой, ракетами или ядерной энергетикой. Впрочем, в двух отраслях он уже работает. На севере Германии, недалеко от Меппена, его ученые создают первую трехступенчатую ракету, а первый его атомный реактор уже построен. Имея специальный пропуск и автомобиль, можно заглянуть в «завтрашний день» Круппа. Доехав до тихого вестфальского городка Юлих, недалеко от границы, надо свернуть на узкую деревенскую дорогу и проехать по унылой, малонаселенной местности. Неожиданно за поворотом дорога превращается в отличное четырехполосное шоссе, но светофор предупреждает, что проезд закрыт. Вам надлежит проехать через контрольный пункт. Предъявив пропуск, вы сможете двигаться и, сделав много поворотов, у следующих ворот с вывеской «Атомный объект» предъявить документ еще одному часовому. Посреди леса стоит гордость Альфрида – высокое, необычного вида сооружение, украшенное тремя знакомыми кольцами и надписью: «Атомный реактор». Сами крупповцы именуют его исследовательским, или опытным заводом.

Он был создан на средства концерна, крупповским Институтом ядерной энергетики и частично субсидировался боннским правительством. Если ваши документы в порядке, молодой директор доктор Клаус фон дер Декен расскажет вам об этом реакторе и о планах строительства нового, просто гигантского. По его словам, сооружение этого объекта удастся завершить в 1972–1975 годах. Господин Крупп в восторге от этого нового проекта и постоянно интересуется этой работой. На новом реакторе можно будет получать плутоний, ну а имея все это, можно создать плутониевую бомбу. Директор добавляет: «А этот годится только для генерирования электроэнергии, конечно». Разумеется. И уран-235 для Круппа поставляет Комиссия по ядерной энергии США. Это показывает, как далеко позади осталось наше «вчера», но не дает представления о том, каким будет «завтра», если оно все-таки будет.

* * *

29 марта 1956 года Берта Крупп отметила свое семидесятилетие на вилле «Хюгель», собрав вокруг себя всю семью. Она была королевой Рура, а для многих – и всей Германии. Вот и пролетело семьдесят лет с тех пор, как ее дед разозлился, узнав, что у него родилась внучка, а не внук. Теперь и сама Берта достигла того же возраста. Родные чувствовали, что она воплощает живую связь с прошлым семьи. Члены правления собрались на вилле, чтобы торжественно поздравить Берту с юбилеем. В тот день она даровала новые двери зальцбургской церкви, присутствовала при торжественном открытии названного в ее честь нового эссенского приюта и принимала подарки.

Все это, конечно, было приятно, но свой самый главный, самый большой подарок всей жизни Берта получила почти полгода назад. Телефонный звонок в то октябрьское утро заставил ее растерять свою знаменитую патрицианскую невозмутимость. В числе 800 пленных, вернувшихся из Сибири, оказался долговязый, заросший и весь оборванный офицер, несмотря ни на что узнаваемый безошибочно, – ее сын, ее Харальд, которого давно уже привыкли считать погибшим в бою или казненным.

Он находился в Фридляндском лагере для перемещенных лиц близ Геттингена. Там его и обнаружил один эссенский журналист. Сама Берта была слишком потрясена, чтобы совершить путешествие, Альфрид был занят завоеванием рынков, а Бертольд с женой уехал в отпуск в Грецию, отмечая рождение первого сына. Поэтому на встречу с братом помчалась Вальдтраут. Она сразу же хотела отвезти Харальда в отель, но он упросил ее подождать немного.

Он был ошарашен быстротой перемен. Хотелось побыть одному. Забавно, но после этого, по его собственным воспоминаниям, он вдруг обнаружил, что уже несколько часов беседует с журналистами. Правда, сам Харальд готов был скорее слушать, чем отвечать, потому что в то время не имел никакого понятия ни о том, что происходит в ФРГ, ни о своих домашних. Так что шел взаимный обмен информацией.

На другое утро сестра вернулась с портным и отвезла смущенного брата в отель, где он двое суток спал и ел, а в перерывах и поведал ей свою историю. Харальд дождался ведь репатриации и уже ехал домой, но, опознанный во Франкфурте-на-Одере, был отправлен в СССР. Около года он провел в московской тюрьме для политзаключенных, а потом еще три года в какой-то тюрьме на окраине Москвы. Его товарищами по заключению были генералы вермахта, начальники лагерей, немецкие ученые, партийные бонзы, дипломаты рейха, но русские их всех именовали военнопленными. В течение года продолжались нескончаемые допросы. От него мало что можно было узнать: ему почти ничего не было известно о делах Густава и Альфрида. О суде над Альфридом он прочел в газете, которая была ему доступна в тюрьме.

В январе 1950 года (в это время скончался его отец, но сыну, конечно, об этом не сообщили) Харальд предстал перед трибуналом, причем переводчик именовал его военным преступником, поэтому он подумал, что уже осужден. Его обвинили в обучении румын стрельбе из орудий, произведенных его фирмой, в шпионаже в Бессарабии, в контактах с военной разведкой вермахта и в том, что он являлся крупным нацистом. Харальд отвечал, что обучение артиллеристов в военное время – дело законное, что в Бессарабии пробыл всего два дня, что с единственным офицером военной разведки познакомился в советской тюрьме. «Не имеет значения», – буркнул один из членов суда. Последние обвинения были серьезней. Он два года состоял в партии и не мог отрицать, что ему доводилось встречаться с Гитлером, Геббельсом, Герингом и Гиммлером, хотя в то время он был еще юнцом, а они являлись гостями его отца. Военный суд такие объяснения не принимал. Харальду объявили, что он приговорен к двадцати пяти годам принудительных работ в лагере. Вот совпадение: именно в то время, когда американцы готовили освобождение Альфрида, действительно глубоко связанного с нацистским режимом, его невиновный брат, которого Гитлер лишил наследства по «закону о Круппе», был отправлен на Урал, где, одетый в мрачную робу и башмаки не по ноге, пять лет отработал на железных рудниках. Те, кто сам страдал в концлагерях Круппа, могли найти в этом историческую справедливость, однако удар пришелся не по самому виновному члену этой семьи. Харальд мог пробыть в заключении согласно приговору до 1975 года, если бы, конечно, выдержал. Но весной 1955-го русские освободили австрийских пленных, осужденных за военные преступления, и среди немцев прошел слух, что скоро наступит их черед. Для 40 процентов из них, среди которых был и Харальд, слух оказался правдой; о судьбе остальных 1200 ему ничего неизвестно.

Вальдтраут повезла брата домой, по дороге рассказывая о событиях, которые произошли в Германии и в их семье. Он покинул рейх в двадцать три года, а теперь ему было тридцать девять. О том, чтобы вернуться к карьере юриста, нечего было и думать. Теперь он знал о правосудии только то, что человека можно отправить в тюрьму на двадцать пять лет за то, что он играл на лужайке в футбол, пока его отец беседовал в доме с фюрером. Харальд надеялся, что брат поможет ему как-то устроиться. Сам Альфрид по этому случаю приехал домой и велел к возвращению брата вывесить над дверью плакат с надписью: «Добро пожаловать домой, сердечно рады!» Фотограф Круппов запечатлел сцену встречи родных. Для фотографии Альфрид изобразил самую широкую улыбку. Но глаза у всех, кроме Харальда, грустные. Мать и сын вошли в дом. По словам Харальда, разговор с матерью очень взволновал его: «Мать, оказывается, ждала. Она понимала, почему меня держали в России. Она знала, что такого бы не случилось, если бы меня звали Шмидтом или Шульцем».

* * *

Поскольку Харальд не был Шмидтом или Шульцем, то воссоединение его с семьей не обошлось без участия семейных юристов, у которых имелась для него удивительная новость. В русском плену он считал себя нищим, а теперь узнал, что он капиталист. Ведь по Мелемскому соглашению Альфрид Крупп выделил ему 2,5 миллиона долларов, что для Альфрида было не очень большой суммой, но надежно обеспечивало его брата. Таким образом, Харальд тоже становился независимым от главы Дома. Бертольд, вложивший свои деньги в две небольшие фирмы в Эссене и Гамбурге, вернувшись из Греции, сделал его своим компаньоном, а Ян Шпренгер приложил свой талант к оформлению их офисов в стиле модерн на Роландштрассе, неподалеку от городского дома приемов – Зальбау. Харальд нашел себе невесту и построил дом в парке «Хюгель». Там, в восточной части, поднялись телевизионные антенны троих братьев – Альфридова была, естественно, самой высокой. Всего у Берты появилось двенадцать внуков. Дети Густава, за исключением Альфрида, следуя примеру отца, заключали браки с отпрысками знатных семей. Харальд женился на дочери рурского промышленника Хильрингауза, Бертольд стал зятем фон Мальцена, бывшего немецкого посла в Америке, а вторым мужем Вальдтраут стал богатый судостроитель, представитель новой немецкой знати, сформировавшейся в Аргентине. Дочери переехали к мужьям, сыновья же остались «под сенью предков». Как сказал по этому поводу Бертольд, «мы теперь живем все вместе, на холме, и это славно, потому что наши дети играют вместе и общаются между собой».

Словом, последние годы Берта прожила в покое и мире, как никогда прежде. Она была проклята в колыбели, так как родилась девочкой, подростком оказалась без отца да еще и в центре самого сенсационного скандала. Замуж она выходила, по воле императора, за человека-машину, который был на шестнадцать лет ее старше; молодая мать семейства, она пережила страх за родной дом перед немецкими коммунистами; вынашивая дочь, должна была скрываться; потом потеряла двух сыновей, служивших в армии презираемого ею фюрера. Когда на ее руках умер муж, она не знала, где его похоронить, а старший сын и наследник в это время сидел в тюрьме.

Женщины, воспитанные в традициях свободы, могут возмутиться. В конце концов, разве не она владела фирмой столь долгое время – с 1902-го по 1943 год, да и отошла в сторону лишь после того, как попросила Гитлера передать ее права сыну. Это была женщина с характером и принципами. Почему же она не могла поступать по-своему? Такая постановка вопроса демонстрирует полное непонимание и самой Берты, и ее рейха. Ей и в голову не могло бы прийти восстать против германского патриархата. Она видела в муже только мужчину, об удобствах которого должна позаботиться, а в детях – даже ставших взрослыми – только своих детей. Она никогда не вмешивалась в их дела, хотя эти дела и были связаны с управлением ее собственностью.

Но теперь, на семьдесят втором году жизни, ей наконец стало спокойно. Ее сын мог скучать по бывшей жене, но для самой Берты его развод отнюдь не был поводом для грусти, тем более что скандальные подробности от нее скрывали. В остальном все было хорошо. Талант ее сына стал основой возрождения былой мощи и славы их концерна. Она жила теперь в своем красном кирпичном доме, рядом с родными, и занималась делами старшего поколения людей Круппа – пенсионерами, вдовами, больными. Если кто-то из них писал ей о своих невзгодах, то всегда получал ответ от нее самой, а больным она звонила.

Берта всю жизнь помогала тем, кто в этом нуждался. Каждое утро она, вдова хозяина фирмы, начинала с посещения одиноких вдов служащих этой фирмы. 21 сентября 1957 года она проснулась в хорошем настроении. Около месяца назад они отметили полувековой юбилей Альфрида, и к этой дате была издана его парадная биография. Книгу украшала фотография Берты, Альфрида и Арндта с подписью: «Три поколения Круппов», и самой Берте было очень лестно видеть эту фотографию в рамке на стенах домов, которые она посещала. В этот день Берта также хотела сделать несколько таких визитов, но не смогла: на глазах своей служанки хозяйка внезапно пошатнулась и упала на ковер. Ошеломленная девушка тут же вызвала по телефону врача и попыталась дозвониться до родных. Но Альфрида и Харальда не было дома, а Бертольд лежал с сердечным приступом. Два часа доктор с помощью горничной пытался вернуть Берту к жизни. Когда приехал Бейц, врач уже сложил ее руки на груди и накрыл ее любимой черной шалью.

Гроб установили в холле замка. Все было в цветах – буквально со всего света. Альфрид, запершись в своем старом «кожаном» кабинете, написал:

«После достойно прожитой жизни, в которой было немало испытаний и славных дел, 21 сентября 1957 года на семьдесят втором году жизни скончалась фрау Берта Крупп фон Болен унд Хальбах. Для нас она всегда была сердечной, отзывчивой матерью и мудрой наставницей. Она была светочем в доме и даже в самые трудные времена всегда оставалась для нас образцом достоинства, хладнокровия и мужества.

От имени всей семьи, с глубокой скорбью,

(Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах.)

Панихида состоится 25 сентября в одиннадцать часов на вилле «Хюгель». В похоронах будут участвовать только члены семьи. Одновременно будет захоронена привезенная в Эссен урна с прахом д-ра Густава Круппа фон Болен унд Хальбах».

Попрощаться с Бертой пришло чуть ли не все население Эссена. Похоронили ее на новом фамильном кладбище Круппов рядом с парком. Позади Альфрида стояли Арндт, чуть дальше – Аннелизе. Барбара, запинаясь, еле слышно проговорила слова последнего прощания: «Мы никогда не забудем тебя. Пусть твой дух вечно пребудет в твоих трудах и в нашей семье».

Рядом с могилой Берты был захоронен и прах Густава. На обе могилы опустили большую черную мраморную плиту с их именами.

В некотором отдалении высится черный памятник Альфреду Круппу (1812–1887). Благодаря странной особенности местности, расположению могил и дорожек между ними кажется, будто патриарх с неудовольствием взирает на эту плиту среди цветов и вечнозеленых кустарников, как если бы он и после смерти не смог простить Берте, что она не родилась мальчиком.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх