Глава 26

Верховный комиссар Джон Макклой

В начале августа Круппа вместе с другими осужденными членами совета директоров перевезли в Ландсберг, прелестный городок на юге Баварии, и заперли в тюрьму для военных преступников номер 1 – средневековую крепость над рекой. Здесь в свое время побывал Адольф Гитлер после неудачного «пивного путча», и для многих немцев, любящих легенды, появление там Круппа в роли мученика было совершенно бесподобным событием. За два с половиной года его пребывания возникла настоящая мифология. Некоторые истории были правдой, поскольку Крупп жил по тем же правилам тюремного распорядка, что и остальные заключенные: вставал в 6.30, выносил парашу, держурил на мойке посуды и т. д. Но рассказы о том, будто Альфрид добровольно вызвался работать в мастерских, был сам кузнецом – прямо под стать прадеду – и сам выковал подсвечники для алтаря, пред котором его товарищи по заключению молились за казненных американцами нацистов, – все это полная чепуха, в чем однажды признался автору и сам Крупп.

Вообще же, несмотря на неприятные стороны тюремного быта, сам Крупп и его товарищи говорили, что этот период их жизни оказался не таким уж тяжким. «Ландсберг был одним долгим солнечным выходным» – так вспоминал потом Фриц фон Бюлов. Крупп сразу подружился с начальником тюрьмы, и впоследствии они несколько лет поздравляли друг друга с Рождеством. Никого здесь не кормили водянистым крупповским «бункерным супом», более того, здешняя еда была даже лучше, чем пайки жителей города. Не считая временных дежурств на кухне или в прачечной, Крупп сам располагал своим временем, пользовался библиотекой (где были газеты на разных языках) и мог писать письма или заметки, поскольку в его распоряжении всегда были перо и чернила.

21 августа Крупп написал свое первое письмо на девяти страницах, адресованное генералу Клею, американскому военному губернатору в Берлине. В этом письме он повторял то же, что говорил и на процессе, – о своей невиновности, о том, что имя Круппов стало просто знаком милитаризма без достаточных оснований, что свидетели обвинения его оболгали, а также о том, что в злоупотреблениях по отношению к иностранным рабочим были виновны лишь высшие нацисты в Берлине. А еще он указывал адресату на промышленную мощь и экономическое значение своего бывшего концерна. Крупп требовал немедленного освобождения и возвращения «незаконно» конфискованной собственности. Это письмо само по себе было юридической ошибкой. Апелляциями по делам Круппа и других занимались профессиональные юристы, а послание Круппа не было санкционировано ни одним из них. Поэтому генерал Клей просто передал это письмо своему штату – судье Уоррену Маддену и двум его коллегам. Семь месяцев они изучали документы и материалы, относящиеся к делу Круппа и фон Бюлова, отправившего аналогичное послание. Исходя из их рекомендаций, военный губернатор 1 апреля 1949 года «полностью подтвердил» приговор по делу Альфрида, внеся только одно изменение: холдинги Круппа, расположенные в разных зонах, соответственно, подлежат передаче командующим в американской, французской и русской зонах. Сам генерал объяснил это автору так: «Наши суды имеют юрисдикцию только в нашей зоне оккупации».

На этом юридические усилия со стороны Круппа временно закончились. Он получил отказ. Едва ли тогда кто-то из американской администрации мог поддержать его притязания. Более того, 28 февраля 1949 года группа американских сенаторов направила Клею «Меморандум в поддержку решения о конфискации собственности». Игнорировать подобные вещи не мог ни один представитель администрации. Но реально ничего особенного не произошло. Австрийцы вернули себе завод «Берндорф», русские взяли себе завод Грузона, но это произошло бы независимо от усилий Круппа или чьих-то еще. Подавляющее большинство его предприятий и рудников находилось в британской зоне оккупации. Клей уведомил английскую сторону о декрете по поводу конфискации, но ответа не последовало. Определенные притязания на собственность Круппов были у французских промышленников, но французские генералы хранили молчание. В нейтральных странах авуары Круппа не были тогда доступны никому, но и на долю его имущества в собственности американских компаний, по свидетельству его же юристов, тоже никто не посягал. Основная причина этого, очевидно, состояла в том, что дела концерна были очень запутанны и в документах не было должного порядка. Поэтому заинтересованные лица сочли за благо до поры до времени оставить владения Круппа под контролем военных властей.

Бертольд ежемесячно навещал брата в тюрьме. Теоретически под управлением немцев в то время в Руре могла быть только одна фирма, а именно «Гютехоффнунгсхютте», та самая, которую полтора столетия назад проиграл их прапрадед, Фридрих Крупп; но на практике англичане поручали немцам охрану рурских промышленных объектов, а «охранники» в Эссене быстро превращались в теневую администрацию. Бертольд возглавил семейный совет по поручению Альфрида, а каждый из директоров, находившихся в Ландсберге, назначил себе доверенное лицо еще в Нюрнберге, и эти доверенные лица, по указке из Ландсберга, планировали реконструкцию и восстановление производства. Хотя цеха и машины были разрушены или вывезены, фирма сохранила свой социальный капитал – квалифицированных рабочих, инженеров, администраторов. И все они были готовы возобновить работу. Правда, главы концерна явно не хватало. С другой стороны, мученический ореол превратил его в глазах эссенцев в «настоящего Круппа», равного Густаву, Фрицу или Большому Альфреду. Тило фон Вильмовски писал в это время, что Альфрид фактически спас жизнь своим рабам: если бы не Крупп, они бы просто погибли в газовых камерах. Барон также обличал свидетелей обвинения, особенно последнего свидетеля Заура, которому «следовало бы поменяться местами с обвиняемым», поскольку он сам «был ответственным за программу рабского труда». Каким образом мог быть ответственным за это Заур, технический специалист, оставалось неизвестным. Однако сам Заур, видимо уже жалевший о выступлении на процессе, после кратковременной работы инженером в Баварии куда-то пропал. Исчезли из Эссена и рабочие, которые давали показания против хозяина, и даже те трое немцев, которые помогли бежать сестрам Рот. Барон сводил проблему к тому, что во время войны «фирма Круппов находилась под постоянным давлением Гитлера и министерства вооружений». Изолированный в Мариентале, барон не знал, что было как раз наоборот: министерство вооружений испытывало давление со стороны Круппа, поддержанного фюрером. Переживая унижение своего племянника, барон утверждал, что отказ от применения иностранной рабочей силы был бы «демонстративным протестом, равнозначным самоубийству». Движимый желанием обелить своих родственников, Тило даже не знакомился с документами об участии Густава и Альфрида в работе руководства нацистской партии. Для него оба они были чуть ли не жертвами нацизма.

Барон адресовал свой очерк о Круппе вниманию американской администрации. Ответом стала публикация толстого тома, где были собраны документы и заключения экспертов на немецком языке. Книгу отправили во все библиотеки трех западных зон оккупации, чтобы немцы могли сами узнать, за какие преступления осужден был Альфрид. Но не получилось. Преемник Клея, считая, что это издание повредит немецко-американской дружбе, изъял сборник документов. Поэтому единственной доступной немцам книгой о процессе Круппа оставалось эмоциональное сочинение его дяди.

* * *

Конечно, в тюрьме Крупп чувствовал одиночество. Брат, дядя и мать навещали его не так уж часто, а долгое лишение свободы всегда действует на человека угнетающе. Однако гордыня оставалась стержнем его духа. Крупп хотел быть сильным. Его письма к бывшей жене Аннелизе Бар, где он спрашивает о сыне, носят вежливо-безличный характер. Во время свидания с ней самой он держался любезно, но холодновато. Переписка с одной из ее подруг носила гораздо более теплый характер. В дни ее юности Альфрид знал ее как Веру Хоссенфельд. Энергичная и искушенная в отношениях с мужчинами, беленькая и игривая, как котенок, Вера втайне от Аннелизе сама начала писать ему. Он отвечал: что-то в ее письмах трогало его очень глубоко. Но что он сам мог дать женщине в его-то нынешнем положении?

Держась своей роли, Альфрид даже отверг возможность ненадолго выйти на свободу, в связи со смертью отца. Это произошло почти через полтора года после его водворения в Ландсберг, 16 января 1950 года. Бертольд известил Альфрида телеграммой. Начальник тюрьмы выразил Круппу соболезнования, тогда заключенный спросил, нельзя ли получить отпуск, чтобы помочь матери. Оказалось, что это возможно, но Круппа повсюду должен сопровождать охранник в штатском. Крупп повернулся и молча вышел из кабинета.

Таким образом, проблему похорон должен был решать Бертольд. Он оказался в непростом положении. Фамильный участок на кладбище Кетвиг-Гейт был теперь занят новым эссенским вокзалом, Блюнбах все еще был в руках американцев, а венские власти, которые могли бы помочь, не питали особой любви к Дому Круппов. Бертольду пришлось остановиться на кремации в Зальцбурге. Однако оставался вопрос о захоронении праха. Тогда-то Бертольд вспомнил про Обергромбах, небольшое поместье Боленов в Бадене, где в это время никто не жил. Оно и было выбрано местом захоронения.

Тэйлор предсказывал, что уход Густава из жизни станет сигналом к атаке на решение суда о конфискации имущества. Действительно, Кранцбюлер воспользовался такой возможностью, и через неделю Берта предъявила права на собственность династии, которую ее адвокаты оценивали в 500 миллионов долларов. Ответа не последовало. После того как Крупп специальным указом Гитлера был объявлен единственным наследником и собственником концерна, даже его мать и братья не могли получить своей доли имущества.

Крупп между тем находился в заключении уже около пяти лет. считая с момента ареста. Он помнил рейх 1945 года, лежавший в руинах. Теперь же, судя по газетам и слухам, доходившим до Альфрида, в стране произошли большие перемены. Промышленность была в значительной мере восстановлена, экономика развивалась быстрыми темпами. В это время немцы заговорили о западногерманском «экономическом чуде». Повсюду наблюдались удивительные изменения. Несколько цифр дают представление об этом. За пять лет национальный валовый продукт возрос на 70 процентов, объем экспорта увеличился в семь раз. В Германии строилось в восемь раз больше жилых домов, чем во Франции. Добыча угля в Германии удвоилась, ежегодное производство стали возросло в четыре с лишним раза, и рост мог быть еще выше, если бы не определенные ограничения, наложенные союзниками. Во многом благодаря Руру усеченный рейх превзошел экономический пик 1936 года – лучшего за довоенный период. Безработица сократилась на 3,5 процента, и уровень ее продолжал снижаться. В своем экономическом развитии Германия уже шла в ногу с Англией и возобновила конкуренцию за мировое первенство. И вспомним, что до 30 процентов старого рейха находилось в советской зоне.

Какова же причина всего этого? Газеты писали, что процветание было достигнуто благодаря системе свободного предпринимательства. Однако с этим вряд ли согласились бы магнаты Рура. Конечно, многое сделал министр экономики Людвиг Эрхардт, но и он был не слишком сильным поборником свободного предпринимательства. Его наибольший вклад состоял в поддержке промышленников государственными кредитами и ослаблением налогов. Кроме того, согласно плану Маршалла и Европейской программе восстановления, предусматривалось выделение 4 миллиардов долларов в помощь разрушенной экономике рейха. Когда же все увидели «экономическое чудо», то многие, получившие выгоду от этих программ, выказывали к ним такое же отношение, как Густов в 1920-х годах к «плану Дауэса». Вполне понятно: их самолюбие было уязвлено. Один стальной заводчик говорил автору этих строк: «План Маршалла ни при чем. Это было немецкое чудо». Химический барон вторил ему: «Мы встали на ноги благодаря упорному труду. Европейская программа значила не слишком много».

Скажем прямо, 4 миллиарда долларов хоть что-то да значили. Однако «экономическое чудо» было создано не только благодаря этому. Оно питалось из многих источников. Одним из главных – без вопросов – было сильнейшее тевтонское стремление к первенству на континенте и трудолюбие немцев. Важно и то, что американцы ликвидировали ряд картелей, расчистив дорогу другим, хотя магнаты Рура и отрицали это. Вдобавок немцы в то время не участвовали в гонке вооружений и не имели мертвого груза военных бюджетов, тогда как Франция и Англия тратили миллиарды на военные расходы.

Парадоксальный факт: разбитые немецкие промышленники появились из-под развалин и дыма 1945 года, имея никем не замеченный, но очень существенный актив. Да, кирпичная кладка заводских стен была разрушена в пыль, но станочный парк остался в неприкосновенности. Надо учесть также, что за шесть лет поражений и побед производство станков в Руре удвоилось. Значительная часть их находилась в подвалах, где эти машины смазывали дважды в неделю и хранили до лучших времен.

И все же, при всей стойкости и непревзойденном трудолюбии германцев в создании «экономического чуда» 1950-х годов, сыграли большую роль внешние факторы.

После поражения рейха голландские порты стали работать вполовину своих прежних возможностей. Бельгийская горная промышленность, работавшая прежде на Германию, также переживала упадок; это относилось и к шведским рудникам, поскольку и они были тесно связаны с немецкой экономикой. Союзники тщетно пытались создавать в Руре легкую промышленность – край вовсе не был приспособлен к этому. Он всегда оставался германской кузницей, а не ткацкой фабрикой.

Рурские магнаты понимали, что они нужны Европе, и потому могли поторговаться. Время работало на них. После провала Московской конференции в апреле явно обозначился разрыв между СССР и его бывшими союзниками. Постепенно изменилось и отношение американцев к Круппу. Но политические ритуалы часто отстают от развития событий. Днем рождения новой Германии стало 12 мая 1949 года. В этот день русские, наконец, прекратили блокаду Берлина, потерявшую смысл из-за воздушного моста американцев, и Клей отбыл на Франкфуртскую конференцию. В сентябре того же года в Бонне немецкие политики, не имевшие «нацистского прошлого», выработали конституцию нового государства. Клей одобрил этот проект. Через три месяца были проведены выборы в Бонне, и Конрад Аденауэр стал первым послевоенным немецким канцлером. США, Англия и Франция объявили о прекращении действия военной администрации. В дальнейшим каждая из них должна быть представлена верховным комиссаром.

Крупп оставался в Ландсберге еще полтора года, но ситуация уже радикально изменилась. Теперь перед ним открылись новые перспективы, о которых раньше можно было только мечтать. Вот как он сам оценивал то время: «Название «чудо» было неудачным, чудеса тут ни при чем. После Первой мировой войны немцы хорошо усвоили, что они могут возрождаться после поражения. Труд без передышки – главный фактор. План Маршалла дал нам возможность начать дело. Другой подъемной силой была политика. Мы смогли снова встать благодаря тому, что распалась антигерманская коалиция военного времени, которая совместными усилиями преследовала Германию. Кроме того, нам повезло, а счастливую звезду тоже не надо упускать из виду. Благодаря всему этому произошло не чудо, а возрождение».

* * *

Удача улыбнулась Круппу во время нового, удивительного поворота судьбы. За все сто лет с тех пор, как первая пушка появилась на выставке в «Кристал-палас», только один вид боевой техники доказал свое прямое превосходство над оружием фирмы – советский танкт «Т-34». Гудериан считал, что благодаря этой машине русским удалось остановить его танки во время наступления на Тулу и Москву, а на Курской дуге эти танки сокрушили последний стальной щит Альфрида. Воспоминания об этом были неприятны Круппу, но он не мог забыть той истории.

И вот 25 июня 1950 года началась корейская война. При наступлении армия северян задействовала 150 танков «Т-34». Для мировых держав снова настало военное время.

Бросок танков «Т-34» на Сеул знаменовал новый поворот в истории концерна Круппов. Это был пролог собственно крупповского «экономического чуда», причем начало всему этому положили советские броневые чудища, которыми управляли «неполноценные» азиаты. Отсюда же берет истоки и история освобождения Круппа. Правда, причинную связь этих событий решительно отрицал преемник генерала Клея, американский верховный комиссар Макклой. Он утверждал, что именно сам «повернул ключ» и что нет ни слова правды в заявлениях, будто бы освобождение Круппа было инспирировано войной в Корее: «Ни один юрист или политик не давал мне указаний, и решение явилось делом моей совести».

Макклой пользовался заслуженным уважением и был самостоятельным в своих суждениях. Прежде он служил офицером в оккупационных войсках и имел степень доктора права, хотя не обладал опытом юридической работы. Европу этот человек знал почти как настоящий европеец. Вдобавок был умным и способным администратором. Но, как все люди, Макклой не был застрахован от ошибок. В действительности не он принимал решение, определившее судьбу Круппа, а кроме того, в то время ни один политик или администратор не избежал влияния ветра, который дул из Кореи.

Новый конфликт был значительно серьезнее недавней конфронтации, возникшей вокруг Берлина. Через пять лет после капитуляции Японии западные державы во главе с США снова начали в этом регионе большую войну. Между тем значительная часть их военных сил была в Европе, так как продолжалась оккупация Германии. В те дни многие немцы, в их числе Отто Кранцбюлер, понимали, что американцы не могут теперь не изменить своего отношения к германскому вопросу. Как писала «Нью-Йорк таймс», «возрождение промышленности Рура несовместимо с ограничениями, налагаемыми на промышленников». Британский верховный комиссар сэр Робертсон в частной беседе сказал: «Мы должны дать немцам шанс». По мнению некоторых исследователей, немцам конфликт в Азии принес быструю и безусловную выгоду; послекорейский бум вернул германскую промышленность на мировые рынки.

Американцы постепенно привыкали к военным бюджетам в 70 миллиардов и огромному военному штату. Все это были мрачные симптомы еще более мрачной реальности. Западные союзники в июне 1950 года имели в Германии всего 7 дивизий, а Советский Союз – 22, причем Ульбрихт еще создавал новую армию Восточной Германии. У всех союзников СССР были современная артиллерия и танки «Т-34». А когда руководство НАТО обратилось к французам с вопросом, какой они могут выделить воинский контингент, те ответили: две неполные дивизии, одна из которых была вооружена старыми крупповскими танками, тех же моделей, что и машины, сокрушенные русскими. К тому же французским танкам не хватало запасных частей.

Неудачи на корейском фронте заставили стратегов из Пентагона снова вспомнить о прусских милитаристских традициях. Правда, в сентябре войскам союзников удалось остановить наступление танков «Т-34» в Пусане благодаря самолетам с грузом напалмовых бомб и танковскому соединению, составленному из «церманов», и «паттонов». Но в конце октября в войну вступил Китай. Тогда американцы, англичане и французы сняли с немецких промышленников лимит на производство стали, чтобы готовиться к борьбе против коммунизма. Лимит был 11 миллионов тонн. Крупповские инженеры думали, что в тех условиях все равно нельзя подняться выше 13,5 миллиона тонн в год. Однако новое поколение быстро перекрыло эти показатели, и через три года Германия (то есть Рурская область) давала 18 миллионов тонн. 1 декабря 1950 года Альфрид провел первое заседание совета директоров со времени поражения Германии. Да, он оставался еще заключенным, но четыре китайские армии начали массированное наступление, и начальник тюрьмы выделил большое помещение для деловых целей фирмы. Вместе с теми, кто отбывал наказание, там присутствовали представители легального руководства, прибывшие из Эссена. Крупп занял место во главе стола – и началась работа.

В декабре Объединенные Нации приступили к эвакуации из Кореи 200-тысячного контингента. Тогда же представители западных держав назначили главнокомандующим своими войсками в Западной Европе Дуайта Эйзенхауэра, а верховным комиссарам было поручено заниматься восстановлением немецкой армии. Они встретились с Аденауэром на вилле в окрестностях Бонна (где некогда Чемберлен сдал чехов Гитлеру еще до оформления Мюнхенского договора) и согласовали с ним перспективы немецкого военного строительства. Теперь Западная Германия должна была стать суверенной. Запад не выказывал единодушия относительно перевооружения Германии. Англичан и французов эта идея сначала крайне раздражала, но, поскольку в Корее основные потери несли американцы, Лондону и Парижу пришлось уступить. Крупп понял смысл происходящих событий еще до того, как союзники встретились с канцлером. В ноябре его проинформировали о намерении американцев заново отковать тевтонский меч. Тогда же ему сказали, что он будет вскоре освобожден. Бертольду и Кранцбюлеру хотелось, чтобы это произошло уже к Рождеству, но мешали чисто технические причины. Однако к Рождеству появилось решение о помиловании. А после Нового года пошли слухи, что будет проведена общая амнистия и 21 из 27 заключенных тюрьмы для военных преступников номер 1 получат свободу. Говорили и о том, что Круппа не просто освободят, но и разрешат ему вернуть свои богатства. Оккупационные власти хотели сохранить за ним заводы, шахты и рудники стоимостью в полмиллиарда долларов. В Вашингтоне сенатор Маккарти заявил, что «это весьма мудрое решение».

* * *

В XX веке государственные люди и военные очень любили точность, и благодаря этому мы знаем определенно, когда произошло некое историческое событие. Известно, например, что Мюнхенский пакт был подписан во втором часу дня, 30 сентября 1938 года, а НАТО родилось в 1947-м, вечером 16 декабря в Лондоне, в доме министра иностранных дел Соединенного Королевства, после того как Вячеслав Михайлович Молотов, сто раз выплюнув «нет!», вылетел распрогневавшись… Но есть исключения из этого правила. Никому неизвестно в точности, когда именно администрация Трумэна приняла решение возродить германскую военную машину или кто и каким образом заставил Макклоя выступить против авторитетных вердиктов Нюрнбергского трибунала.

Одной из первых о его действиях узнала миссис Рузвельт, которая написала Макклою письмо с вопросом, почему он освобождает столько нацистов сразу. Тот ответил, что проблема досталась ему от предшественника, который так и не смог ее решить. А лично он, Макклой, получает множество петиций с просьбами о помиловании, и вообще – учет интересов и прав приговоренных и проявление справедливости к ним, по его мнению, является одной из главных черт, присущих американскому правосудию. Еще генерал Клей назначил апелляционный совет, который изучил материалы и сообщил, что оснований для милосердия нет. Но Клей добавил: «Там еще чертова прорва работы». Таким образом, передавая дела Макклою, Клей переложил на него и ответственность за судьбу почти 30 человек, для которых смертный приговор мог быть заменен на пожизненное заключение простым росчерком пера.

А кто может поручиться, что не было допущено судебных ошибок? И Макклой назначает новую апелляционную комиссию. Она собралась в Вашингтоне за три месяца до начала войны в Корее. Дата свидетельствует, как и утверждал сам комиссар, что это дело не имеет прямого отношения к корейским событиям. Но это не значит, что сама война, развиваясь в нежелательном для западных держав направлении, никак не повлияла на решения членов комиссии.

В ней состояли Дэвид Пек, судья апелляционного суда Нью-Йорка, Фредерик Моран, председатель Нью-йоркского совета по досрочному освобождению, и генерал Конрад Сноу, юридический советник Госдепартамента. Перед ними была непосильная задача. Юристы Клея семь месяцев изучали одно дело, а этим выделили пять месяцев на полный пересмотр материалов 12 нюрнбергских судов, которые следовали за Международным военным трибуналом.

После того как они провели сорок дней в Мюнхене и ознакомились с двенадцатью обвинительными заключениями (около 3 тысяч страниц), их представили немецким юристам как Консультативный совет по помилованию военных преступников. Потом в прессе появились сообщения, как будто Моран опрашивал всех заключенных в Ландсберге и собрал показания 50 адвокатов. Все это звучало впечатляюще. Однако, как отметил Телфорд Тэйлор, «даже в процедуре помилования, которая проводится губернаторами штатов, предусмотрены обязательные опросы прокуроров и судей, которые вели дело, с учетом их мнения. Эти элементарные общепринятые условия люди Макклоя не выполнили».

Летом 1950 года юристов, осудивших Круппа в 1948-м, разбросало по всему свету. Генерал Тэйлор находился на военной службе, другие в основном занимались частной практикой. С ними можно было списаться, но этого никто не сделал. Случилось так, что один из нюрнбергских обвинителей оказался на месте. Бенджамин Ференц в 1945 году, будучи армейским офицером, побывал в захваченном американцами концлагере, когда топки крематориев еще не остыли. Он стал одним из первых членов Комиссии по военным преступлениям и до сих пор оставался в Германии. Его миссия заключалась в возврате собственности убитых евреев их родным. «Частная собственность – это святое» – так стоял этот жгучий вопрос на конференции во Франкфурте. И потому – вот же ирония судьбы! – власти относились к этому делу столь же ревностно, как и к проблеме сохранения имущества Круппа. Узнав о наметившемся пересмотре дела, он написал всем членам совета, объяснил, что был консультантом Тэйлора, и предложил свои услуги. Секретарь вежливо ответил, что его вызовут, если потребуется его помощь. Но так и не вызвали. Он сам иногда заходил в контору верховного комиссара и во время первого посещения заметил хорошо упакованный 6-фунтовый ящик с документами по процессу Круппа – в точности как гроб. Любопытно, что ни один гвоздь так и не вынули из его крышки вплоть до освобождения Альфрида. А после-то уж зачем?

Макклой вовсе не пренебрегал своими обязанностями. Но прочесть все протоколы действительно невозможно в предложенные сроки. Он доверял членам апелляционного совета все, что не мог сделать сам, занимая пост главы администрации одной трети Западной Германии. Скорее всего, он был искренне озабочен судьбой Альфрида, хотя и давление Вашингтона, и кровопролитие в Корее тоже на него влияли. Сам комиссар говорил, что его смутил приговор Круппу, особенно пункт о конфискации. По его словам, в этом с ним согласились английские и французские коллеги. Как говорил автору сам Макклой, на его взгляд, «Альфрид не очень-то виноват. Он уже искупил вину, просидев столько времени в тюрьме. Ну да, он поддерживал нацистов раньше, но ведь он был просто слабовольным плейбоем, без чувства ответственности». Макклой подчеркнул, что это его личное ощущение.

Думая об участи 104 заключенных, дела которых комиссия пересматривала, и стараясь успеть побольше за короткое время, верховный комиссар сам побывал в Ландсберге и побеседовал со многими, чью судьбу ему предстояло решить. По какой-то причине он не встречался с Круппом (как он сам заметил, они виделись позднее, уже на приеме с коктейлем). Что касается членов апелляционного совета, то, по словам комиссара, у них были различные подходы к разным осужденным, но в деле Круппа они были единодушны. Впоследствии судья Пек в письме к автору этих строк признавал, что «не помнит многих подробностей, относящихся к тому делу». Это неудивительно, если учесть, что предстояло рассмотреть дела более сотни военных преступников и прочесть тысячи страниц документов. И просто чудо, что в другом письме тот же юрист упомянул советника Круппа Эрла Кэрролла, это он, оказывается, запомнил.

* * *

Кэрролл, «пария Нюрнберга», американский адвокат с сомнительной репутацией, был предложен защитой Круппа в качестве еще одного защитника, поскольку Альфриду якобы требовались советы юриста-американца. Однако нюрнбергский суд решительно отверг Кэрролла. И вот он стал участником дела о помиловании. Хотя Верховный суд США заявил о своей неправомочности в решении вопроса о конфискации имущества, решение-то было необходимо – концерн находился в подвешенном состоянии. Кэрролл и юристы из совета по помилованию хорошо понимали друг друга. Новый участник процесса подготовил апелляцию о помиловании Круппа, аргументируя это тем, что Альфрид занимал при отце «подчиненную позицию» в фирме, и указывая, что по американским законам конфискация имущества применяется в тех случаях, когда это имущество было нажито незаконным путем, а к довоенной собственности Круппов это не относится.

В действительности Альфрид, как всем хорошо было известно, являлся по закону единоличным собственником Фирмы, и осужден он был не по американским, а по международным законам, установленным Объединенными Нациями, где предусматривалась конфискация собственности военных преступников. То есть вердикт по делу Альфрида был юридически обоснованным.

Пять месяцев рекомендации совета по помилованиям пролежали на столе Макклоя. Между тем международная ситуация все ухудшалась. Американцы в Корее потерпели новое тяжелое поражение от войск КНР и отступали на юг от Сеула. Сенаторы, такие, как Тафт или Гувер, критиковали президента, начавшего войну по защите Южной Кореи, за превышение своих полномочий. В Америке опасались, что в войну вмешаются русские. В январе 1951 года китайцы отвергли мирные предложения ООН. Тогда Макклой стал спешно готовить решение об амнистии.

Адвокат Кэрролл мог торжествовать: теперь он разбогател. «Условия найма были просты, – писал один журнал. – Кэрролл должен освободить Круппа из тюрьмы и вернуть имущество, получив пять процентов. В результате ему причиталось 25 миллионов долларов». Ничего похожего, конечно, не было, но миллион, а то и два он получил и удрал из Рура.

31 января 1951 года радио Франкфурта передало официальное сообщение верховного комиссара о помиловании 101 заключенного в Ландсберге, а также о возвращении Круппу принадлежащего ему имущества, поскольку конфискация «противоречит духу американского права». Правда, над ним еще висел закон союзников «О реорганизации черной металлургии и угольной промышленности Германии». Но главное – он на свободе и снова богат.

В Эссене фрау Лезер вслушивалась в оглашаемые по радио имена. Дослушав до конца, она заплакала. Имени ее мужа названо не было. Единственный антифашист в правлении фирмы, бывший узник гестаповских подвалов, он почему-то не был амнистирован и просидел еще почти полгода. Поскольку объяснить это было нечем, то Макклой весьма эмоционально назвал это «чудовищной ошибкой». Освобожденный в июне, совершенно больной Лезер стараниями жены был сразу отправлен в больницу.

* * *

Макклой считал, что в случае неудачи с помилованием Круппа он подвергся бы суровой критике в Германии. Трудно сказать, отчего у него сложилось такое мнение. «Воющих собачонок» уже не было слышно; их задобрили. Адвокат Кранцбюлер заявил, что комиссар «сделал как раз то, что было единственно возможно и необходимо». Луи Лохнер, верный сторонник немецких промышленников, согласился с этим и назвал возвращение Круппу собственности «нравственным и истинно американским поступком». А один уважаемый лидер социалистов подумал: «Если уж американская военщина считает частную собственность священной, то у нас точно нет выбора. Вслух он этого не сказал, потому что руководство его партии – крупнейшей в Германии – выступило с заявлением, обвиняя западных капиталистов и правительство в Бонне в сговоре с целью вернуть старые порядки в политике и экономике. Судья Уилкинс написал Макклою: «И прежде бывало, что отменяли решения суда, но у судей, по крайней мере, была возможность ознакомиться с ходом дела». Елизавета Рот, чье наследство состояло лишь из старой фотографии убитых родных, не могла понять, почему право на вещи считается более священным, чем право на жизнь. Организация «Евреи – ветераны войны» заявила, что правосудию нанесен вред. «Нью-Йорк таймс» писала: «Наступит день, когда заводы Круппа опять начнут производить оружие, с помощью которого будут уничтожать новые поколения европейцев».

В лондонской «Обсервер» один из авторов утверждал, что «решение американцев означает возвращение к власти опасных лунатиков». В Париже парламентская Комиссия по иностранным делам приняла заявление с выражением недовольства решением американских властей. Согласно заявлению «Пари пресс», «все, что претит французам в Германии – прусский милитаризм, расизм, промышленный демпинг, – все это теперь возвращается в Европу».

Макклой был разочарован и раздражен. Он всегда советовался с английским и французским верховным комиссарами по важным делам. В случае с Круппом они оба согласились с американским решением. Особенно ему не понравилось, что в Лондоне Эттли и Черчилль выразили недоумение по поводу помилования Круппа. Альфрид был лишен свободы в английской зоне оккупации, где и находилась большая часть его собственности. Они передали его американскому правосудию, потому что не хотели оказаться втянутыми в неприятный и двусмысленный процесс. И за все время с момента вынесения приговора англичане ничего не сделали для реальной конфискации владений Круппа. То есть фактически они отказывались трогать его заводы, так зачем же теперь пожимать плечами? Нет уж, надо и им нести ответственность за происшедшее. В общем, ясно, что американский комиссар руководствовался в своих действиях благими намерениями, был добросовестным и искренним человеком. И все же…

* * *

Все же его понимание дела было весьма ограниченным. И он, и сами члены совета по помилованию могли лишь очень поверхносто познакомиться с материалами Круппа. Отвечая судье Уилкинсу, комиссар намекал на «новые сведения», которые свидетельствуют будто бы о «смягчающих обстоятельствах» по делу Альфрида. Однако он не ссылается ни на один конкретный факт, хотя в письме к судье просто должен был это сделать. Он писал миссис Рузвельт, что значительная часть заводов Круппа уже демонтирована, хотя в переписке с Уилкинсом выражал резонные сомнения в исполнимости антитрестовского закона в этом случае. Он повторял, что унаследовал это дело от Клея и что Крупп имел право на апелляцию в связи с возможными судебными ошибками, опять-таки не называя ни одного хотя бы гипотетического промаха, который бы оправдывал пересмотр.

Как видно из дела о помиловании, члены совета Макклоя просто удовольствовались аргументами Альфрида, которые он излагал еще в апелляции к Клею, а затем включили его доводы в свое решение и передали комиссару, который, в свою очередь, повторял их как доказанную истину. Вот несколько примеров.

КРУПП – МАККЛОЙ

«Имя Круппов уже было в списке военных преступников из-за предрассудков против нашей семьи. Родился миф, будто Круппы хотели войны и начали ее». —

– «Что до дела Круппа, то я не вижу других причин для его появления, кроме предубеждения против известной семьи» (из письма к Явицу, май 1951 года).


«Нам была известна старая легенда о том, что производители оружия виновны в развязывании войны». —

– «Известно, что имя Круппа стало символом немецкой военной промышленности, но меня не интересуют символы» (из письма к Явицу).


«Я нахожусь на скамье подсудимых из-за моего отца. Я представляю здесь его». —

– «Его отца не было в живых, и во время этого процесса Альфрид Крупп занял его место» (из письма к миссис Рузвельт).


«Я не могу понять, каким образом меня вдруг поставили на место отца на процессе». —

– «Это ведь не тот Крупп, это его сын, который возглавил дело только в конце войны и не имел большого влияния на дела компании» (из письма К. Брандту).


«Прошу аннулировать конфискацию собственности как незаконную». —

– «Больше ничья собственность, кроме крупповской, никогда не была конфискована» (к миссис Рузвельт).


«Трибунал счел, что я одобрял правительственную программу рабского труда и применял его в пользу своей фирмы. Но его применение в промышленности было просто одной из мер военной экономики, принятых правительством, и мы не могли этого избежать». —

– «Его обвиняют в применении рабского труда, но он применялся на всех рурских заводах, как правительственная мера под контролем СС, и компания не могла с этим что-то поделать» (К. Брандту).

Параллели очевидны. На этих же доводах, вероятно, основывалось и решение о помиловании. Чтобы понять его, надо вспомнить развитие ситуации на Корейском полуострове. Войска Макартура потерпели в это время тяжелое поражение. Американские власти полагали, что возникла опасность для всей политики Запада. Американцы в Германии, в конце концов, были людьми подчиненными. Мы не знаем точно, получали ли они какие-либо инструкции из Вашингтона относительно пересмотра дела Круппа. Но известно, как делаются подобные вещи, когда соответствующее официальное лицо отдает приказ, а позднее все это оформляется административно и юридически задним числом. Это лишь гипотеза, но она опирается на логику событий.

Мы знаем результаты. Приговор Нюрнбергского трибунала был отменен, и Альфрид Крупп получил от американцев такой же дар, как и от Гитлера, когда фюрер подписал восемь лет назад «закон о Круппе», то есть он стал снова собственником концерна. Помимо этого, Макклой бросил тень на своего предшественника Клея, как и на работу нюрнбергских судей, занимавшихся делом Альфрида. Один из участников процесса с горечью вспомнил «Политическое завещание Гитлера», написанное в бункере перед самоубийством. Пророчествуя, что западные державы еще будут просить немцев стать их союзниками против России, Гитлер диктовал своей секретарше фрау Юнге: «Семена посеяны, и настанет день, когда они приведут к славному возрождению национал-социалистского движения на основе единства народа».

Нацизм, правда, не удалось обелить, однако многим в конце января 1951 года мечта Гитлера о новом единстве немецкой нации казалась реальной, как никогда. Вместе с тем власть оккупационной администрации не была безграничной. Она могла помиловать Круппа и скомпрометировать тех, кто его осудил. Но разве она могла что-то изменить в истории? Даже в преамбуле доклада совета по помилованию говорится: «Хотя нашей целью является милосердие, ни один закон не может оправдать уничтожения евреев, цыган, порабощения масс людей… Убийства, грабежи, порабощение везде противозаконны, по крайней мере в XX веке».

Убийства, ограбление, порабощение – все это цвело пышным цветом на земле крупповского «государства в государстве» в последний период существования нацизма. Нюрнбергский приговор был обоснованным. Значительная часть прежней администрации концерна продолжала поносить этот вердикт, но поколебать его истинность нельзя. Перефразируя слова судьи Джексона, сказать, что Крупп невиновен, все равно что утверждать: не было Освенцима, не было концлагерей фирмы, и Ротшильда не отправили в газовую камеру, и не умирали десятками малыши в Бушмансхофе, не было убийств, преступлений и вообще не было войны.

* * *

В девять утра 3 февраля 1951 года Крупп вышел из тяжелых дверей тюрьмы Ландсберг, ведя с собой на свободу 28 бывших заключенных, в том числе четырех нацистских генералов. В тумане сумеречного, посмурного утра все виделось очень смутно, но звуки были очень четкими. Альфрид услышал громкие крики приветствий, сопровождаемые топотом множества бегущих ног, и понял, что стал кумиром нации.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх