Глава 24

Я здесь хозяин

10 апреля 1945 года «Нью-Йорк таймс» напечатала на первой странице карту Рурской области в белом кружке с американским флажком и с надписью: «9-я армия». Попавший в окружение главнокомандующий Модель спросил у своего штаба: «Что остается командиру при поражении?» – «В прежние времена он принимал яд». Тогда он застрелился, дав наказ подчиненным продолжать уже бессмысленную борьбу и тем самым продлив состояние осады для крупповцев – ветеранов и новобранцев. Конечно, многие сотни тысяч измученных людей сложили оружие, но в Вердене разнородное войско из двенадцатилетних «вервольфов», семидесятилетних «фолькcштурмеров», артиллеристов без орудий, танкистов без танков и пилотов без самолетов собиралось защищать южный берег Рура.

Альфриду не нужно было читать «Нью-Йорк таймс», чтобы узнать о происходящих событиях. Артиллерийскую канонаду невозможно было не услышать. Погода, однако, в тот день была великолепная, и хозяин концерна решил погулять по своему парку. Он был хорош необыкновенно. У входа в дом пламенел знаменитый «кровавый бук». Воздух был напоен ароматом роз. На клумбах росли тюльпаны, красные, белые, розовые, желтые. Проходя по одной из лужаек, хозяин невольно залюбовался лютиками и маргаритками, растущими здесь во множестве. Над цветами порхали разноцветные бабочки. День выдался жаркий. Альфрид долго стоял, наслаждаясь дремотным покоем и созерцанием. Бабочки не думали улетать, цветы стояли, совершенно равнодушные к общей суете и панике, ничто не нарушало идиллической картины. Вечером за коктейлем Крупп описал увиденную картину членам совета директоров. Слов не хватало, и он вывел их в сад. Но было слишком поздно, очарование рассеялось. Бабочки давно улетели, а вечерний туман скрыл цветы и траву. К тому же с новой силой возобновилась артиллерийская дуэль между пушками Круппа в Вердене и американскими орудиями.

Разочарованный хозяин концерна увел всех в гостиную и велел слуге включить радио, чтобы заглушить гул канонады. Наступило время вечерних новостей. Хозяин и его гости услышали густой баритон лучшего геббельсовского комментатора Ганса Фрицше. Но и он принес разочарование. Во времена больших побед Гитлера Фрицше умел быть очень артистичным, находчивым и остроумным, теперь же превратился в слабого подражателя самому себе. Пытаясь иронизировать, как прежде, он сообщил, что пастор Нимеллер, освобожденный союзниками, заявил своим освободителям: «Демократия не подходит для немцев, они предпочитают, чтобы ими управляли». Затем, на характерном для него жаргоне, объявил, что захватчики – «еврейские варвары, плутократы, демократы и дегенераты» – блокированы в Рурской области. После этого Фрицше торжественно сообщил, что все предатели австрийцы, отдавшие Вену русским, арестованы и казнены. То есть косвенным путем он дал понять, что Вена пала. С помощью таких же околичностей комментатор признал, что 80 тысяч немцев окружены в Голландии, что 10 немецких ракетных баз взорваны, что американцы и англичане находятся уже в 114 милях от Берлина. В заключение Фрицше сообщил не без сарказма, что американские инженеры, строящие новые мосты через Рейн, вынуждены использовать сталь с захваченных заводов Круппа. Альфрид встал и вышел в столовую. Это было слишком унизительно: завод «Фридрих-Альфрид» в Рейнсхаузене, названный в память его деда, превратился в кузницу для противника.

Остаток вечера Крупп провел за карточной игрой со своими помощниками. Когда пора было отправляться спать, он выиграл у них столько, что иному показалось бы небольшим состоянием. Однако ни карточная игра, ни канонада, ни скорая сдача его города противнику не лишили Круппа сна. За все два года воздушных налетов и бомбежек он ни разу не знал бессонницы и в эту ночь заснул быстро и спокойно.

* * *

Пока Альфрид спал, американские пехотинцы в касках пробирались сквозь густой кустарник в саду и топтали сапогами лютики и маргаритки. Это были разведчики, которые получили задание проверить, можно ли будет закрепиться на северном берегу Рура и дождаться подкреплений. И вот когда они уходили через парк «Хюгель», один из них, знавший немецкий, успел переброситься несколькими фразами с пожилым слугой, который жил в ближайшем флигеле и ночью вышел в сад. Внимание американца привлекло огромное темное здание замка. Прежде он никогда не видел ничего подобного. Он спросил у слуги, что это за здание, и, получив ответ, сообщил об этом сержанту, а тот, решив, что для них это слишком много, передал дальше.

В это время в шести милях от виллы подполковник Сэгмоен в штабе батальона обсуждал план вступления американцев в Эссен. Батальон этот входил в состав 79-й американской дивизии. Серьезного сопротивления американцы не ожидали и прибегать к сложной тактике не считали необходимым. Они собирались войти в город по главным улицам и разместить штабы в двух городских отелях – «Эссенерхоф» и «Кайзерхоф».

План завтрашнего наступления был несколько изменен после того, как явились разведчики и доложили, что сами видели легендарный замок Круппа. Сэгмоен подвел их к карте и попросил показать, каким образом можно туда добраться. Резиденция Круппа была не «больше Версаля», как показалось разведчикам, и все же описание дворца произвело впечатление на подполковника Сэгмоена. Он решил, что резиденция, скорее всего, не укреплена, раз оттуда не велось артиллерийского огня, хотя там вполне мог быть размещен военный отряд.

В любом случае, по мнению командира, следовало продемонстрировать силу. Шесть недель, проведенных в рейхе, убедили его, что пастор Нимеллер прав – жители этой страны любят, когда ими повелевают. Вышестоящий начальник согласился с этим и прикрепил к Сэгмоену своего адъютанта, капитана Вестервельда, который говорил по-немецки. Капитан распорядился приготовить ему джип и установить на нем крупнокалиберный пулемет. Все это вовсе не походило на обычную операцию. Подполковники не арестовывают гражданских лиц, адъютанты не бывают шоферами, а пулеметы такого калибра используются как противотанковые. Однако никому из американцев ни разу не приходилось задерживать Круппа. Военный корреспондент Луи Азраэль, находившийся при штабе, очень просил, чтобы ему разрешили участвовать в операции, предвкушая необычное зрелище. Сэгмоен не отказал, но и не дал определенного обещания, сказав: «Завтра будет видно».

* * *

В семь часов утра вернулся в свой кабинет Фриц Туббезинг, который дежурил ночью в пустом административном здании концерна, и отлучился, чтобы навестить жену и детей (он слушал родные радиопередачи об агрессивности американцев и опасался, что его семья может пострадать, если придут войска США). Дома все обстояло благополучно.

Минут через двадцать Туббезинг выглянул в окно и увидел колонну солдат, продвигавшуюся по Альтендорферштрассе в сопровождении джипов, военных грузовиков и танков с большими белыми звездами. Главный хозяйственник Круппа ожидал повторения событий 1923 года, однако тогда французы прислали в город просто символический отряд, а колонна американцев, казалось, растянулась на мили.

Туббезингу вдруг пришла в голову нелепая мысль, будто именно он должен встретить завоевателей. Набросив пиджак, он быстро спустился вниз. В это время из джипа выскочил офицер, велел Туббезингу повернуться спиной и приставил к его спине дуло автомата. Ничего личного тут не было. Американцы не раз сталкивались с засадами в пустых домах, поэтому помощник Круппа стал заложником, чтобы они могли быстро осмотреть здание. Удовлетворенный осмотром, офицер отпустил Фрица и уехал. Через несколько минут у входа в здание остановился еще один джип, на котором был установлен пулемет. Подполковник, занимавший переднее сиденье, спросил по-немецки, где господин Крупп, и получил ответ, что он в своем замке «Хюгель». И машина быстро поехала дальше.

Туббезингу было некогда даже задуматься над тем, что происходит, он говорил и действовал машинально. Теперь машины с американскими военными проезжали одна за другой. Из одного джипа вышли двое американцев, прекрасно говорившие по-немецки, представились офицерами разведки и попросили проводить их в кабинет Круппа. Там они попытались открыть ящики стола Альфрида и спросили Туббезинга о ключах. Он ответил, что ключей у него нет. Тогда один из американцев достал из кобуры пистолет и недолго думая стал стрелять по замкам. Эта сцена и сама по себе выглядела дико, к тому же Фриц испугался, что его помощники во флигеле могут решить, будто стреляют в него. Он высунул голову в окно и увидел, что его появление обрадовало их. Однако это едва не стоило Туббезингу жизни. Приняв его движение за условный сигнал, второй офицер выхватил пистолет и приставил к виску немца.

Получив объяснение, американский разведчик опустил пистолет. В это время кабинет вдруг наполнился американскими военными, возникшими словно из-под земли. Одни из них собирали папки с документами, другие конфисковали пишущие машинки, третьи снимали со стен фотографии видных нацистов с автографами, а еще одна группа начала допрашивать Туббезинга. Он рассказал им в общих чертах об организации производства орудий, об истории фирмы, о визитах фюрера и о взаимоотношениях Круппа с Герингом, Геббельсом и Борманом. (Позднее до Фрица дошло, что у одного был микрофон. Каждое его слово записывалось и затем через громкоговорители передавалось к сведению населения Эссена.) Затем на него снова направили пистолет и заставили провести американских военных по зданию. Правда, к его облегчению, американцы сторонились подвального этажа. Они все еще опасались засад или замаскированных бомб. По крайней мере, Туббезингу пока что не пришлось отвечать на неудобные вопросы о сейфах, находившихся внизу.

В этой суматохе кто-то вдруг потянул его за рукав. Обернувшись, он увидел финансового директора Иоганнеса Шредера. Он приложил палец к губам, и управляющий хозяйством не стал здороваться. Впрочем, в такой суете, когда здание заполнилось снующими туда-сюда людьми, особых мер предосторожности не требовалось. Туббезинг решил, что финдиректор фирмы явился сюда, чтобы произвести инвентаризацию, и с сожалением вспомнил об исчезнувших пишущих машинках. Однако тот шепотом сообщил, что Туббезингу следует в час уйти отсюда и явиться к доктору Янсену на Трипицштрассе, чтобы отчитаться о сегодняшней работе совету директоров. Услышав, что в такой день совет все же соберется на обычное заседание, Туббезинг даже отчасти почувствовал гордость за свою фирму.

При таких обстоятельствах совет директоров едва ли мог принять какое-то практическое решение. Председательское место на этот раз было свободно, а телефонные инструкции Альфрида сводились к тому, что «руководители государства в Берлине находятся на своих местах, и мы должны с ними считаться». Однако американцы уже полностью контролировали Эссен, и Туббезинг, которому в тот день трижды угрожали оружием, заметил, что неподчинение американским властям было бы крайне неразумно. Ему не стали возражать. Он даже получил указания избегать опасности и, если это будет необходимо, отдать ключи американцам.

Когда Туббезинг вернулся в главное управление, стало ясно, что ключи уже не понадобятся. Преодолев свои опасения, пехотинцы обследовали подвалы, инженеры с помощью кранов подняли сейфы, а взрывники их открыли. Между тем возникла еще одна проблема. Американцы находились в Эссене меньше восьми часов, однако, как заметил Туббезинг, его соотечественники уже начали растаскивать все, что могли найти на территории завода, производившего литую сталь. Найдя резиденцию военного коменданта в гостинице «Эссенерхоф», управляющий хозяйством обратился к нему с просьбой принять меры, чтобы прекратить грабеж. Завод является частной собственностью, сказал он, а подобные безобразия происходят среди белого дня. Вдобавок к этому из главного управления солдаты выносят машинки, украшения, портреты государственных деятелей. Американцы ведь не одобряют мародерства, не так ли? Нет, не одобряют, холодно ответил подполковник. Он прикажет поставить посты военной полиции у всех входов в здание администрации, и никто, включая самого Туббезинга, не сможет свободно входить туда. Для того чтобы наладить охрану десятков городских фабрик, понадобится время. Но есть одно очевидное решение проблемы. Разве у фирмы не было собственной полиции? Туббезинг признал, что была, и очень эффективная. «Тогда введите ее в дело», – сказал американец, дав понять посетителю, что он свободен. По иронии судьбы и в период оккупации одно из учреждений Круппа не прекратило своего существования и даже готово было усилить работу. Это была служба охраны.

* * *

Конечно, это был подполковник Сэгмоен – кому Туббезинг утром поведал, что хозяин концерна находится в замке. Вел джип капитан Вестервельд, а настойчивый военный корреспондент Азраэль сидел рядом с пулеметчиком. К аресту людей по обвинению в военных преступлениях союзники относились серьезно. Эти люди воспринимались как ответственные за развязывание войны, а некоторые были известны своим сотрудничеством с руководством СС. Имя же Круппа в то время приобрело символическое значение. Было немало людей, уверенных, что сопротивление нацистских фанатиков на берегах Рура – не случайность, что они защищают «барона Круппа».

Сам Альфрид, сидевший у телефона и знавший ситуацию в городе, с утра был готов к визиту незваных гостей. Чтобы сохранить лицо и не показать признаков беспокойства, нужно заставить американцев подождать. У входа на виллу собрались 25 слуг семьи Крупп. В знатных домах Европы это – форма торжественного приветствия. Самого хозяина встречают таким образом при его возвращении после долгого отсутствия. Американские же военные восприняли большое скопление немцев скорее как проявление враждебных намерений. Таким образом, между обеими сторонами с самого начала возникло взаимное непонимание, еще усилившееся из-за языкового барьера. Сэгмоен с пистолетом в руках вышел из машины и быстро направился в сторону слуг, которые расступились и дали ему дорогу. Рядом шли капитан Вестервельд и военный корреспондент. В фойе они увидели величественного дворецкого Дормана. Он в прошлом встречался с кайзером, фюрером и дуче и не желал проявлять робости перед какими-то чужестранцами, которые, с его точки зрения, вели себя как дурно воспитанные люди. К его удивлению, офицер говорил по-немецки. Он спросил:

– Кто здесь живет?

– Мой господин, Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах, – ответил дворецкий.

– Где сейчас Крупп?

– Наверху.

– Приведите его сюда.

– Джентльмены, господин Крупп ожидает вас; могу я просить вас пройти?

Дворецкий говорил очень вежливо, но таким тоном, каким принято говорить с торговцами, а не с военными. Сэгмоен предпочел игнорировать приглашение и вместе со своими двумя спутниками стал расхаживать по холлу, разглядывая модели пушек, канделябры и корешки книг (библиотека насчитывала десятки тысяч томов). Когда прошло десять минут, подполковник повторил вопрос: «Где он?» – и получил ответ, что Крупп скоро будет здесь. Однако прошло еще десять минут, а хозяин не появился. Сэгмоен начал злиться. Он проворчал: «Я посмотрю, что там его задерживает» – и, оттеснив дворецкого, стал быстро подниматься по лестнице. Военный корреспондент Азраэль последовал за ним. Подполковник заглянул в несколько комнат на втором этаже. Как потом рассказывал Азраэль, в одной из них они увидели «высокого, стройного, безукоризненно одетого Круппа, поправляющего галстук перед зеркалом». Он сказал, обращаясь к вошедшим:

– Я владелец имения. Что вам нужно?

– Вы Крупп?

– Да, Крупп фон Болен.

– Вы арестованы.


По поводу дальнейшего существуют различные версии. Азраэль говорит, что подполковник предложил Круппу следовать за ним, они оба спустились вниз по лестнице, и на глазах у изумленных слуг Крупп сел на заднее сиденье джипа. Военный корреспондент сел с ним рядом, офицер – впереди. Сам Альфрид позже прокомментировал это с усмешкой: «Было поразительное время». Если верить дворецкому, «американские солдаты ворвались в дом и стали его обыскивать, а американский офицер вел Круппа, грубо схватив за руку, словно полицейский». Однако известно, что в то утро никто из солдат не входил в здание и маловероятно, чтобы старший офицер пытался унизить своего пленника, который, по свидетельству всех очевидцев, держался с достоинством. Рассказ дворецкого можно объяснить тем, что слуги испытали просто шок. Арест своего патрона они восприняли так же, как обитатели ставки Гитлера могли бы воспринять арест фюрера.

По дороге Крупп, как вспоминает журналист, поняв, что он штатский, что-то сказал ему по-английски. Они разговорились. Крупп рассказывал, что его работа «не имеет никакого отношения к войне», что он просто промышленник, который выполнял приказы и даже не имел больших доходов от работы на правительство, поскольку были установлены твердые цены.

Доставив своего пленника в штаб полка, Сэгмоен доложил о нем командиру полка и спросил, желает ли он поговорить с Круппом. Полковник Ван Бибер ответил, что не желает разговаривать с «этим сукиным сыном», и предложил отправить его в лагерь для военнопленных. Если Крупп у себя на вилле счел, что следует заставить ждать американцев, явившихся его арестовать, то здесь командир полка счел, что ему не подобает прямо разговаривать с арестованным. Однако Крупп не служил в вермахте, не принадлежал к военнопленным в обычном смысле, и такими, как он, занимались офицеры разведки. Первый допрос состоялся на кухне поврежденного рурского дома. Крупп согласился говорить по-английски. Его спросили:

– Почему вы не покинули Рур?

– Я хотел остаться на своем заводе вместе со своими товарищами по работе, – пожав плечами, ответил он.

– Вы – нацист?

– Я немец.

– Вы – член нацистской партии?

– Да, как и большинство немцев.

Нужно заметить, что «большинство немцев» как раз не состояло в национал-социалистской партии. Ее членами были только 6 процентов граждан Германии и 1,3 процента принадлежали к партийному руководству.

– Каков размер вашего жалованья?

– Я должен отвечать? – раздраженно переспросил Крупп.

– Да, – ответил офицер.

– Четыреста тысяч марок в год, – ответил хозяин концерна, закуривая сигарету «Кэмел».

Поясним: Крупп назвал сумму, равную 160 тысячам долларов по довоенному курсу, хотя никакая цифра не была бы реалистичной. Вопрос показывает невежество ведущего допрос – Крупп был единоличным собственником всего концерна, поэтому говорить о «жалованье» не имело смысла.

– Вы все еще считаете, что Германия победит в войне? – продолжал американец.

– Не знаю, – ответил Крупп. Вспомним: он только недавно избавился от ценных бумаг рейха на огромную сумму. – Политика – не мое дело. Мое дело – производить сталь.

– Каковы ваши послевоенные планы?

– Я надеюсь восстановить заводы и возобновить производство.

Американцы были раздражены, решив, что он говорит о возобновлении производства оружия. Они отпустили Круппа и занялись изучением фотографий незаконченных единиц боевой техники, обнаруженных на сталелитейном заводе.

Первый допрос мало что дал американской службе разведки. Допросы должны были продолжиться в будущем. Альфрид же полагал, что все позади.

Вернувшись на виллу «Хюгель», Альфрид объявил, что находится здесь под «домашним арестом в маленьком доме» (который состоял из шестидесяти комнат). Арест, как полагал он сам, будет продолжаться всего несколько дней. Тем не менее, Альфрид в принципе считал, что, как единственный собственник «кузницы фюрера», он должен, подобно своему отцу, разделить горечь поражения.

Крупп не сразу понял, что происходит в действительности. Меры безопасности постепенно ужесточались. Журналистов к нему больше не допускали, и корреспонденты английских и американских газет вынуждены были питаться слухами типа того, что «американцы взяли штурмом замок из 800 комнат» или что «Крупп находится под арестом в домике садовника». 21 мая Альфрида увезли из замка под усиленной охраной. Он попал в Реклингхаузен, где более мелкие «бароны фабричных труб» выбрали его старшим по лагерю. Через месяц в «Таймс» появилось сообщение, что он находится в руках англичан. В официальном коммюнике в августе было объявлено, что «Крупп задержан частями английской армии на Рейне». С этого времени он официально считался подозреваемым в военных преступлениях. Что касается Густава, то сначала следствию ничего не было известно о его состоянии здоровья и возрасте, потом же, после консультаций, прокуроры пришли к выводу, что следует заниматься делом его сына, по которому есть достаточные основания для предъявления обвинений.

Крупп не хотел верить этому. Строя свою защиту, он выбрал тезис о том, что его преследуют из-за репутации его династии. Через три года в Нюрнберге он заявит, гордясь прошлым: «Когда в 1943 году я принял ответственность за имя и традиции Круппов, то едва ли я предвидел, что это наследие приведет меня сюда… И однако, Круппы были объявлены военными преступниками задолго до окончания войны, а не из-за обвинений, которые теперь составлены против меня, а на основании старого, но ложного представления, будто Круппы хотели войны и развязали войну». Таким образом, пытаясь поставить под сомнение обвинения в грабеже и применении рабского труда, он хотел уверить немецкое общество, и особенно бизнесменов Объединенных Наций в том, что был осужден просто по факту собственного рождения в семье Крупп.

Однажды охранник – американец немецкого происхождения – спросил Альфрида, как лучше к нему обращаться: господин Крупп, господин фон Болен или господин Крупп фон Болен унд Хальбах. В ответ он услышал: «Называйте меня просто Крупп. Я попал сюда из-за этого имени. Эта камера – моя доля в великом наследии Круппов».

* * *

Арест Круппа особенно переживал дворецкий Дорман. Возможно даже, он превратился из-за этого в одного из первых антиамериканцев в послевоенной Еаропе. Дорман не мог понять, как же так: в мирное время солдаты могут позволить себе быть вежливыми (их даже поощряют к этому), но воюющие солдаты профессионально невежливы. После того как виллу покинул подполковник Сэгмоен, ее наводнили грубые, заляпанные грязью военные, чтобы оборудовать артиллерийский наблюдательный пункт под застекленным потолком. Заняв виллу, американцы, как им казалось, сами превратились в мишень для артобстрела противника или для снайперов. Однако шли дни, а из-за реки никто по ним не стрелял. Они решили, что вилла «Хюгель» является некоей святыней для верденцев либо у них мало боеприпасов.

Несмотря на интенсивность артиллерийского огня, который направлялся с виллы «Хюгель», американское наступление выдохлось. 17 апреля замок впервые посетил американский генерал Мэтью Риджуэй. Генерал спросил, говорит ли кто-то из здешних немцев по-английски. Фриц Хардах, один из помощников Круппа, шагнул вперед. Он жил в своей комнате для гостей на четвертом этаже и мало интересовался американцами, поскольку они его не трогали и не лезли в его дела.

Генерал был настроен дружелюбно. Он спросил у Хардаха, зачем, по его мнению, нужно продолжать это кровопролитие. Два дня назад он, Риджуэй, отправил в штаб Моделя парламентера с белым флагом, чтобы объяснить, что положение нацистов безнадежно. Ссылаясь на пример капитуляции южан во время Гражданской войны в США, генерал в личном послании объяснил немцам, что ради чести их офицерского корпуса и будущего их страны следует прекратить огонь. Но из штаба Моделя он получил устный ответ, что германские офицеры связаны присягой фюреру и не пойдут на измену. «Почему же гражданское население, – поднял брови Риджуэй, – не восстанет против этих ненормальных?» Хардах деликатно разъяснил генералу, что вот ведь и американская армия уже целую неделю не может создать плацдарм на южном берегу реки. Если американцы не в силах справиться с этими «ненормальными», то что говорить о мирном населении? Генерал тут же умолк, сказав только: «Я понял».

Затем он попросил, чтобы его провели по замку, и Хардах показал гостю личные апартаменты кайзера, рабочий стол Берты и Густава, кабинет Альфрида, обеденный стол на 65 человек, фрески дяди Феликса, гобелены 1709 года с изображением Венеры и Адониса, бассейн, портреты Круппов и кайзера в полный рост (портрет фюрера уже был убран), китайскую комнату и потайной ход в бункер Круппа. В конце экскурсии, в главном зале, генерал заметил, что какой-то американский рядовой упражняется с клюшкой для игры в гольф. Генерал спросил, где солдат взял ее. Рядовой показал на стенной шкаф. Риджуэй (не знавший, что специальный товарный состав вывез из Франции 4174 предмета искусства для украшения домов людей, отмеченных золотым знаком партии) велел положить клюшку на место и добавил: «Здесь как в музее. Пусть все останется на своих местах. Будущие поколения должны видеть то, что я увидел сегодня».

В ту весну было еще трудно поверить, что здесь вновь воцарится Крупп, и вместе с новым лидером Германии он будет принимать высоких гостей под звуки «Дойчланд юбер аллес» («Германия превыше всего»). Пока же на вилле по приказу генерала был оставлен наблюдательный пост, и стрельба продолжалась. 1 мая радиоприемники в Эссене и Вердене приняли передачу из Гамбурга. Сначала звучала Седьмая симфония Брукнера – как погребальная песнь, потом барабанная дробь, – и чей-то голос объявил: «Фюрер, до последнего дыхания сражавшийся с большевизмом, сегодня умер за Германию в рейхсканцелярии. 30 апреля фюрер назначил своим преемником адмирала Дёница. Адмирал, преемник фюрера, обращается к немецкому народу…»

Конечно, новому правительству оставалось только пойти на безоговорочную капитуляцию. Однако адмирал опять стал грозить кулаком русским, что несказанно всех поразило. Но его слова вдохновили войско экстремистов за Руром. Они продолжали утолять жажду войны до ночи с 6 на 7 мая. В это время внезапно наступило затишье на южном берегу. Видимо, и сюда дошли вести о крахе рейха. Около двух часов ночи 7 мая генерал Йодль и адмирал фон Фридебург подписали в Реймсе акт о сдаче. Напоследок Йодль сказал: «Я могу только надеяться, что победители обойдутся с нами великодушно». Но Красная армия продолжала бои до официального подписания акта о капитуляции 9 мая.

Потом наступили мир и тишина. Обстрелы прекратились. К вилле «Хюгель» на лодках стали подвозить продовольствие и медикаменты, и в этом здании временно расположился штаб 22-го корпуса армии США. В зале для балов и приемов разместились картографы, а в столовой обедали старшие офицеры. Дом Круппа предоставлял всем те маленькие удобства, которыми готова была окружить американских солдат благодарная власть. Примерно раз в неделю устраивали банкеты (еда для них готовилась на огромной кухне Круппа) и танцы. Немецких девушек в замке пока не было, но этот пробел восполняли женская прислуга и женщины из других стран Европы. Среди танцующих была и Эрнестина Рот. Они с сестрой уже вернулись из госпиталя и теперь хорошо знали, что такое вилла «Хюгель». Елизавета танцевала редко из-за больных ног. В сухую жаркую погоду она чувствовала себя нормально, но при повышении влажности начинались боли. Однажды, когда она сидела в приемной в фойе, какая-то нарядная женщина спросила ее по-немецки, можно ли ей пройти в свою комнату. Гостья пояснила, что, по ее сведениям, в замке живут только мужчины. А она Ирмгард фон Болен, член семьи Крупп. Прежде она жила здесь, и в комнате наверху осталась ее шуба. Гостья сказала, что в этой части страны зимы бывают очень холодными, и шуба может ей понадобиться. Помолчав немного, Елизавета сказала, что ей это известно. Подозвав слугу, она попросила принести даме ее шубу.

* * *

Рано утром 11 апреля, когда Альфрид Крупп попал в руки американцев, полковник Отто Скорцени метался по Вене под огнем снайперов в поисках ближайшего отделения гестапо, чтобы сообщить по радио Гитлеру, что этот город потерян. НКВД создавал там марионеточный режим. Американцы, в отличие от Черчилля, не были особо встревожены территориальными притязаниями Сталина, но они находились под влиянием легенд о некоем «редуте» – укрепленном районе на юге страны, который мог послужить последним пристанищем фюрера. Правда, никто точно не знал, где находится эта цитадель.

Истоки этой легенды не вполне ясны. В 1944 году слухи о «редуте» в Австрийских Альпах дошли до А. Даллеса, который послал в Вашингтон предупреждение об этом из Швейцарии. Информация каким-то образом стала достоянием немцев, в Берлин была отправлена шифрованная депеша, и Геббельс принялся эксплуатировать этот сюжет.

К Рождеству в него уже верили практически все командующие американскими силами. Отсюда возникло убеждение, будто «последняя кампания» произойдет в Южной Австрии, где якобы расположен «редут».

Поэтому, после того как в Руре был окружен Модель, американский генерал Брэдли со своими войсками вторгся в центральную часть Германии, а затем повернул к югу, к Дунайской долине, находившейся к западу от Вены, и послал русским радиограмму, что он сможет захватить «укрепленный район» прежде, чем войдет с ними в прямой контакт. Между тем для большинства немецких командующих «национальный укрепрайон» был лишь воплощением мечты фюрера. Однако для Брэдли было достаточно и того, что в эту идею верил Эйзенхауэр. Вот почему Блюнбах, находившийся между Веной и Мюнхеном, стал объектом военных амбиций и американцев, и русских, которые не верили в сведения об «укрепленном районе», но просто считали необходимым продолжать свое наступление в Австрии. С одной стороны шли американцы, с другой – советские войска под командованием маршалов Малиновского и Толбухина. Брат Альфрида Бертольд, слушавший немецкое и американское радио, внимательно следил за этими событиями. Он не знал, как быстро завершится наступление, но понимал, что идиллический уголок, где он сам находился, является целью для войск противника. Он хотел избавить своего отца от советского плена. Для всего мира Густав оставался символом Круппов, и коммунисты, более интересующиеся идеями, чем юстицией, могли бы отдать его под собственный суд, как представителя капитализма. Паралич Густава едва ли помешал бы этому замыслу: они были опытными сценаристами.

Утром 25 апреля два рейда американских бомбардировщиков уничтожили любимый городишко фюрера – Бергхоф, и к тому времени, когда нацисты окончательно сложили оружие, спорный район был занят американской 6-й группой армий. Густав теперь был в безопасности, и историки могут быть признательны за это, как и сами Круппы, поскольку теперь можно провести разграничение между тем, за что в ответе он сам и за что – его сын.

Однако американцы и не подозревали о своей роли «спасителей». Блюнбах не был обозначен на их военных картах, и они могли проехать мимо, тем более что в горной местности вообще нелегко было ориентироваться. Бертольд понимал это и сам разыскал их. Он нашел американских офицеров в конце апреля в деревне недалеко от замка и рассказал им, кто он такой и где живет семья.

Впоследствии он говорил: «Они были очень корректны. Осмотрели наш дом, побеседовали с моей матерью, но не разговаривали с отцом. Он сидел на балконе, и я его показал американцам, но они не стали его беспокоить». Правда, гости Бертольда не подозревали, что видят нациста, чье имя позднее стояло тринадцатым в списке двадцати двух главных военных преступников, которые должны были предстать перед Международным военным трибуналом. Трибунал был создан лишь 8 августа. Однако американские генералы знали о существовании военных преступников (комиссия союзников по военным преступлениям была создана еще в октябре 1942 года). Учитывая все это, можно было ожидать новых инспекций в австрийском замке Круппов. Бертольд ждал гостей, однако прошел май, прошел июнь, а они так и не появились.

Как нарочно, первый из высших американских офицеров, побывавший в замке, оказался дальним родственником хозяев, причем он попал в эти края случайно. Это был полковник, член штаба Кларка, Чарльз Тэйер, некогда учившийся в колледже Сент-Пол. Сестра его была замужем за другим выпускником Сент-Пола, Чарльзом Боленом, американским дипломатом, который был советником Рузвельта в Тегеране и в Ялте и сыграл важную роль на конференции ООН в Сан-Франциско. Хотя Ч. Болен никогда этого не афишировал, но его дед и отец Густава были братьями.

Полковнику Тэйеру понадобился охотничий домик в Австрийских Альпах, чтобы провести отпуск со своим бывшим сокурсником, тоже офицером. Его внимание во время поисков привлек Блюнбах. Подобно полковнику Сэгмоену, он прибыл в замок на двух армейских джипах и также был встречен величественным дворецким. «Американские полковники не имеют дела со слугами», – резко заявил Тэйер, повернулся к дворецкому спиной и стал ждать, когда явится еще кто-то. Появился бледный от страха Бертольд, пытавшийся изобразить на лице улыбку (он понял визит американцев на джипе по-своему). Полковник счел его подходящим собеседником, и они вошли в замок. При этом американец, по собственному признанию, держался нарочито высокомерно. Однако он сразу понял, что это огромное здание, целый город в миниатюре, не подходит для его целей. В этом доме он и его товарищ просто-напросто заблудятся. Тэйер подумал и сурово спросил у хозяина, слышал ли он о генерале Кларке. Получив утвердительный ответ, полковник объявил, что Кларку, командующему американскими оккупационными силами в Австрии, нужен охотничий домик. Бертольд тут же ответил, что его семья владеет охотничьими угодьями, и он предоставит апартаменты для господина генерала. Однако не желает ли полковник повидать родителей хозяина? Это возможно, хотя отец нездоров. Американец покачал головой.

Теперь гость уже не внушал Бертольду былого страха. Он даже сделал американцу встречное предложение. Его больному отцу нужен покой. Может быть, господину генералу было бы удобнее разместиться в этом поместье, которое перестали бы после этого тревожить военные? Полковник проворчал, что ему следует посоветоваться со своим дивизионным командиром (что он и сделал на другой день). Проводив гостя до машины, где его ожидали подчиненные, Бертольд вежливо спросил: «Не знаком ли вам, случайно, мой дорогой кузен Болен, американский дипломат?» – «Ни один американский дипломат не может быть вашим кузеном», – ответил полковник. И тут же понял свою ошибку: его спутникам было известно, что он шурин дипломата Болена. Пробежал смешок. Усевшись на свое место, полковник велел водителю отъезжать, и оба джипа вскоре исчезли из поля зрения. Болен так и остался в неведении, собираются ли союзники обращать внимание на его семью.

* * *

А американцы очень даже интересовались Круппами, притом на самом высоком уровне. Впоследствии стала популярной версия определенных кругов, будто план деиндустриализации Рура принадлежал американскому министру финансов. На самом деле победители были едины в своем намерении разрушить основу германского милитаризма.

Имея в виду именно Круппов, Рузвельт сказал незадолго до кончины: «За поражением нацистских армий должно последовать уничтожение экономической основы ведения войны», а министр юстиции говорил о необходимости «сломить мощь немецких монополий». Осенью 1945 года Госдепартамент всерьез рассматривал проект создания Рурско-Рейнского государства с принудительным выселением немецкого населения.

В Лондоне не согласились с этим, но в Париже нашли эту идею достойной внимания.

Тогда даже сомневались, стоит ли тратить силы на восстановление Рура. Во время акта капитуляции Дёниц сказал: «Мое поколение уже не увидит процветающей Германии». По мнению одного из авторитетных американских военных обозревателей, рейх был в то время «разрушен и опустошен, так что и наше, и следующее поколение не застанет его подъема. Нам следует просто придерживаться оккупационной программы, и Германия превратится в небольшую сельскохозяйственную страну, не имеющую мощной промышленности». Правда, не все придерживались такого взгляда. Другой журналист писал: «Даже опустошенный Рур может свидетельствовать о тевтонской мощи».

Во всяком случае, решения, принятые в Потсдаме Трумэном, Сталиным и Эттли, потрясли побежденных стальных магнатов. Все заводы, продукция которых как-то могла быть использована в военных целях, подлежали демонтажу, а уцелевшие машины и оборудование – вывозу в качестве репараций; все остальное следовало разрушить. Производство стали в стране было ограничено просто по произволу. Кроме того, потсдамские решения имели целью «ликвидацию избыточной экономической мощи, сосредоточенной в руках картелей, синдикатов, трестов и других монополистических объединений».


Главой американской оккупационной администрации стал генерал Клей. В его зоне крупных промышленных предприятий было немного. Как писал генерал в своих мемуарах, «большая часть крупных заводов и фабрик находилась в британской зоне высоко развитой промышленности». В июне 1945 года американские войска покинули Эссен, и а город торжественно вступили английские воинские части. На вилле «Хюгель» теперь разместилась англо-американская группа угольного контроля. Здесь также принимали всевозможных важных лиц, прибывших в Эссен.

Немцы нашли, что англичане более организованные и дисциплинированные люди, нежели американцы, однако новые хозяева вели себя по отношению к немцам более жестко. В то же время бывшие служащие Круппа отметили, что у англичан менее развиты технические навыки, чем у американцев. Например, английские специалисты целую неделю не могли вскрыть главный сейф виллы «Хюгель», а потом обнаружили, что он пуст.

Британцы в первые же несколько недель уволили почти 600 сотрудников фирмы, бывших нацистов. Руководителем персонала они назначили Германа Хобрекера, который никогда не состоял в партии. Затем оккупационные власти стали решать, какие виды производства подлежат возобновлению. К своему удивлению, они обнаружили, что в каком-то смысле оно и не прекращалось. Еще в апреле Фриц Туббезинг, разобравшись с «охотниками за сувенирами» на заводской территории, смог восстановить часть энергетических мощностей. Заработали пекарня и некоторые из предприятий. Специалисты фирмы налаживали производство кровельного железа. С разрешения и под контролем военных властей они стали также сооружать сборочный локомотивный цех. В Бохуме местные мастера начали отливать стальные посеребренные колокола с разным звучанием (особо – для католиков и протестантов). Конечно, это вам не танки или крупнокалиберные пушки, но лучше, чем ничего, тем более что людям очень нужна была работа. Согласно статистике оккупационных властей, немцы тогда получали около тысячи калорий в день на человека – куда больше, чем некогда их рабы; однако и этот паек составлял всего две трети минимальной нормы взрослого человека. Американский Госдепартамент сделал широкий жест, согласившись на вывоз из Рура 25 миллионов тонн угля во Францию и Бельгию, но это было безответственное решение: баснословное богатство Рура было затоплено, и добыча угля сократилась до 3 миллионов тонн в месяц. Городское самоуправление делало что могло для исправления положения. Лезер, освобожденный из гестапо, создал значительную программу общественных работ по благоустройству города. Работы по расширению железнодорожного вокзала затронули старое Кетвигское кладбище, и пришлось потревожить прах членов семьи Крупп.

Наступило время выполнять потсдамские решения, и оккупационным властям надо было избавиться от служащих Альфрида. 16 ноября 1945 года английская военная администрация наложила арест на все имущество фирмы и ее филиалов, назначив опекуном полковника Фаулса. Он набрал себе группу помощников, прошедших процедуру денацификации, во главе с Хобрекером и Хансеном. Пригласив их к себе в кабинет, полковник сразу заявил им, что он солдат, который не занимается политикой, а выполняет приказы. Если даже они считают, что его начальники не правы, он бессилен что-то изменить. Он должен делать что ему велено, а его помощники в свою очередь должны делать что он велит. «Здесь больше не должны дымить фабричные трубы, – заявил он. – На месте сталелитейного завода будут сады и парки. Английское военное командование решило покончить с Круппами навсегда. Это все, джентльмены».

Но это было не все. Сотрудники фирмы узнали, что им следует целые станки и оборудование отправить в другие страны, а остальное разрушить и взорвать. Это вызвало вспышку недовольства. Часть рабочих забастовала, несмотря на угрозы сократить пайки. Конечно, забастовка была символическим жестом – все равно рассматривать их требования никто бы не стал. Из Кельна прибыл архиепископ Фрингс, который стал уговаривать англичан пойти на компромисс. Сами же немцы, помощники Фаулса, получали тайные указания от Бертольда, единственного члена династии, остававшегося на свободе и дееспособного.

Тогда немцев вызвал к себе бригадный генерал Ноэль. В атмосфере арктического холода, не сказав даже «гутен таг» и не предложив никому сесть, он объявил, что отныне не должно быть никаких забастовок, вмешательства церкви, халатности или саботажа. Если немцы сами не демонтируют своих заводов, им придется сделать это под вооруженной охраной.

– Каким образом мы можем собрать и оплатить наши долги, сэр? – спросил Шредер.

– По какому праву вы задаете мне вопросы? – переспросил генерал.

– По праву осужденного, которому предоставляется последнее слово, – ответил немец.

– Военные преступники не собирают долгов и не могут быть ничего должны другим военным преступникам, – отрезал Ноэль. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Немцы вышли.

Никто еще не знал, что такое «военные преступники», но ясно было, что командующий оккупационными войсками считает их виновными. Они были осуждены, как представители фирмы Круппов, приговоренной союзниками к смертной казни. И теперь они сами, верные слуги этой фирмы, должны принять участие в ее казни.

Задача по ликвидации огромной фирмы была очень нелегкой, тем более что нередко дорогостоящее оборудование и станки перемещались с завода на завод и могли находиться в регионах, вошедших в английскую, американскую или советскую зоны оккупации. Чтобы справиться с этими организационно-техническими проблемами, в Эссен прибыли делегации из Москвы, Варшавы, Рима, Афин, Осло, Копенгагена, Парижа, Лондона и Вашингтона. Некоторые вопросы удалось решить быстро. Предприятие «Берндорферверк» было возвращено австрийским акционерам, которые объединили его с другим металлургическим заводом, прекратив, таким образом, существование этого австрийского филиала фирмы Круппов. Меппенский полигон передали под управление доверенным лицам; через двенадцать лет они торжественно представили его командованию артиллерийских войск новой германской армии. Завод «Грузонверк» находился в русской зоне оккупации, Советский Союз просто объявил его военным трофеем. Он оказался очень полезным трофеем – там хранились документы с формулами крупповской сверхпрочной стали, которая впоследствии была использована при создании первых советских «МиГов». Фирме пришлось примириться с потерей этого предприятия; да немцы ничего другого и не ожидали: по крайней мере, поведение русских было вполне объяснимо. Иное дело – англичане в Киле. Там судостроителям пришлось под их надзором демонтировать все секции для стоянки подлодок и ликвидировать верфь «Германия». Это вызвало протесты немцев: они заявляли, что этот одиозный акт совершен просто для того, чтобы англичане не имели конкуренции в этой отрасли.

На такие протесты, впрочем, никто не обращал особого внимания. Союзники взяли за горло бывших хозяев концерна, и в своей безличной, бюрократической манере они были почти так же беспощадны, как сам Альфрид в дни триумфов Гитлера. Как только с бывших предприятий было вывезено все более или менее ценное, начались взрывные работы и снос построек. Около 7 тысяч бывших рабочих Круппа кормили свои семьи, участвуя в разрушении своих бывших рабочих мест; это продолжалось много месяцев. Украина получала паровые котлы, Англия – сталь в слитках, Греция – доменные печи, а огромный 15 000-тонный пресс был отправлен в Югославию, хотя югославы не знали, что с ним делать дальше, и он так и остался лежать в порту, пока не заржавел.

Даже кирпичи с бывших заводов Круппа отправлялись в качестве репараций в Голландию. Но это все мелочи. А что действительно беспокоило – так это необходимость поставок для тяжелой промышленности в СССР. Однако в это время Москва, как часто бывало в последнее сталинское десятилетие, опять доказала, что она и есть самый злейший враг сама себе. Доля в Рурском рудном поясе стоила едва ли не больше любой другой цены, которую мог получить СССР. Но Москва нарушила обязательство управлять советской зоной оккупации как частью единой Германии и тем самым отказалась от своих прав на Рур и все прочее. Воспользовавшись этим, генерал Клей 3 мая 1946 года объявил о приостановке репараций, предназначенных для Советского Союза, кроме тех, что уже находились в стадии выплаты. К сожалению для Круппов, Клей не имел власти в английской зоне оккупации. Там находился «Борбек» – сталелитейный завод, построенный по последнему слову техники, крупнейший производитель стали в Эссене. Москва желала, чтобы это предприятие было демонтировано и передано России, и Лондон согласился с этим. Демонтаж начался еще в феврале 1946 года, и два года спустя этот завод уже стоял на земле Советского Союза.

Сегодня не существует опубликованного перечня демонтированных германских предприятий, но по некоторым данным можно судить об убытках и потерях концерна. За первые пять послевоенных лет фирма понесла больше убытков, чем во время всех налетов и бомбежек в годы Второй мировой войны. Россия получила около 130 тысяч тонн машин и оборудования, а Великобритания – около 150 тысяч тонн стального лома. Было разрушено девять из каждых десяти зданий, унаследованных Альфридом в 1943 году.

Гитлер называл свою тактику в России тактикой «выжженной земли». Шпеер, не выполнивший в конце войны его жестких директив по уничтожению промышленных предприятий Германии, полагал, что создал условия для национального возрождения.

Однако бывшие служащие Круппа не видели большой разницы между директивами Гитлера, всегда следовавшего тактике «выжженной земли», и деструктивной деятельностью победителей. Первое было бы промышленным самоубийством, второе стало убийством промышленности. Согласно декрету 27 союзного командования, Крупп был лишен права собственности на свои заводы. Этот декрет направлен против одиннадцати крупнейших магнатов, сосредоточивших в своих руках 55 процентов добычи угля и 90 процентов производства стали, но в первую очередь против Круппа. Его цель – «предотвратить воссоздание военного потенциала» и препятствовать «возвращению утраченных позиций тем лицам, которые, так или иначе, способствовали воплощению агрессивных замыслов нацистской партии».

Генерал Клей, один из разработчиков и проводников этого решения, хотя и был республиканцем и консерватором, но в этом случае разделял традиционную страсть своих соотечественников к борьбе с трестами – чего не понимали немецкие бизнесмены. Они считали эти решения непрактичными и нереальными и сомневались, что такой крепко сотканный концерн, как у Круппа, вообще возможно растащить. Но как бы то ни было, а побежденный рейх превратился в огромный бедлам, и положение знаменитой династии лишь отражало общий хаос.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх