Глава 20

Сами боги бессильны

Отношение Круппа к временной рабочей силе было чересчур даже для официального Берлина. Генерал Вестхоф из Верховного главнокомандования утверждал, что вермахт без одобрения относится к обращению Альфрида с русскими военнопленными, а в Нюрнберге среди материалов обвинения фигурировала запись телефонного разговора полковника из армейской верхушки от 14 октября 1942 года, который сказал: «Обер-команды вермахта получают по своим каналам информацию, а также значительное количество анонимных заявлений от немецкого населения относительно обращения с военнопленными на фирме «Крупп» (особенно о том, что их бьют, не кормят вовремя и не дают отдыха. Говорят, что пленные не получают картофеля по шесть недель). Подобного нет больше нигде в Германии».

Нацистское руководство относилось к таким вещам более терпимо, однако у Круппа случались трения даже с партийным аппаратом. В записях указаний фюрера от 21–22 марта того же года Шпеер отметил: «П. 20. Фюрер недвусмысленно объявил, что русских не следует так плохо кормить. П. 21. Фюрер выразил удивление, что гражданских русских держат за колючей проволокой».

Шпеер и Заукель пообещали, что эта практика будет отменена, и через месяц, 22 апреля, это указание было подкреплено декретом СС, запрещающем окружать колючей проволокой гражданские лагеря, причем уже натянутая колючая проволока подлежала снятию, «кроме случаев, когда нельзя обеспечить иной проволоки». Крупп игнорировал указания фюрера и рейхсфюрера СС. В марте 1943 года инспекция обнаружила, что Эссенский лагерь окружен новой проволокой, опять колючей и даже толще, чем прежняя.

Дрексель А. Шпрехер, известный американский юрист, опубликовавший сборник показаний и данных о доказательствах на Нюрнбергском процессе, признавался, что больше всего его поразило дело Круппа. По словам Шпрехера, «эксплуатация рабского труда у Альфрида была более жестокой, чем у всех других промышленников, включая АО «Фарбен». Нигде больше не было такого садизма, бессмысленного варварства, такого шокирующего обращения с людьми, словно с неодушевленным материалом». Причина, по его мнению, заключалась в самовластном правлении Круппа: «Власть его была абсолютной, а потому абсолютно развращающей. В то же время его людей мог контролировать только он сам. Когда же Круппа не хватало, чтобы их ограничить, они давали себе волю, как это умеют немцы».

Не исключено. Но есть и другая возможность. У Круппов ведь всегда был «единственный собственник». Со времени основания династии ее члены всегда поддерживали значение семейных добродетелей. Что там ни говори о патернализме, но в этой промышленной империи, как ни в какой другой, постоянные работники были преданы своему хозяину, а их семьи были крепкими. Между тем в военное время в Руре сложилось ненормальное положение. В 1939–1945 годах возник драматический дисбаланс между числом мужчин и женщин в Германии. Все здоровые мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет были мобилизованы. С другой стороны, в Эссене было тогда до 49 тысяч иностранцев. Гитлеру, Гиммлеру и Шпееру было легко говорить об устранении «колючки» между рабами и немецким гражданским населением. Но не все немецкие женщины расценивали этих иностранных рабочих как недочеловеков, во всяком случае, не очень-то старались держаться от них подальше. Эти люди, пусть изможденные и ослабленные, все же были мужчинами. Девушки, да и зрелые женщины в Эссене тайно пытались установить контакты с пленными. С точки зрения чиновников Круппа опасность незаконных связей была вполне реальной, о чем свидетельствуют их донесения. «Осквернение расы» (то есть интимные отношения с «неполноценными») считалось тяжким преступлением для немцев. Однако, согласно рапорту, относящемуся ко второму году войны, даже среди тринадцатилетних девушек в Руре были такие, которые считали «заманчивыми и волнующими» сексуальные связи с обитателями лагерей.

Поэтому предостерегающие плакаты, расклеенные в городе 13 марта 1942 года, были обращены не к пленным, а к самим немцам. Там было сказано, что, «несмотря на неоднократные инструкции и предостережения, многие сотрудники продолжают нарушать правила, касающиеся общения с пленными. Так, за последнее время были обнаружены случаи связей между немецкими рабочими и работницами, с одной стороны, и пленными, с другой стороны». Единственным крупным нацистом, который на деле сочувствовал в этом отношении Круппу, был злосчастный Р. Гейдрих. Еще 20 февраля того же года он запретил контакты между немецким населением и русскими военнопленными. Но Крупп пошел дальше, объявив в своем предупреждении от 13 марта, что жители Эссена должны понимать, «что все военнопленные, включая французов, принадлежат к враждебным нациям. С русскими гражданскими рабочими следует обращаться как с военнопленными. Всякого рода симпатию, ложную жалость суды не будут принимать во внимание, как смягчающее обстоятельство» (курсив был в тексте крупповского предупреждения).

Надзиратели Круппа бдительно следили за тем, чтобы указанных контактов между пленными и местными жителями не было. Пленные (по крайней мере, на бумаге) никогда не были свободны от надзора. «Особо отличившимся» иностранным рабочим были «разрешены прогулки под надзором немецкого охранника». День пленных начинался с вопля надзирателей: «Вставайте живо!», а заканчивался окриком: «Всем заткнуться!» Опасение, что немецкие девушки будут вступать в недозволенные связи, порождало ужесточение ограничений. За всеми рабами постоянно следили, опасаясь побега. Сегодня в Эссене это упорно отрицают. Сам Крупп заявил, впрочем, что «все эти люди были жертвами системы принудительного труда, навязанной государством предпринимателям». В Нюрнберге Шпеер утверждал, что хозяева фирм не имели контроля над условиями в лагерях. Это справедливо в том смысле, что Альфрид лично не контролировал все места содержания пленных. Но он был ответственным за политику в целом.

Эссенские директивы, нацеленные на борьбу за интересы фирмы, также свидетельствуют об этом. В памятной записке Альфрида от 12 января 1944 года говорилось, что «заявления итальянцев о специальных отпусках по особым причинам совершенно не заслуживают доверия», а «французы отказываются продлить контракты», а потому «Берлин… должен принять более строгие меры, чтобы вернуть французский персонал из отпусков. Несмотря на вмешательство Заукеля, трудно обеспечить их возвращение, особенно во Франции, где нет полицейской регистрации». Те, кто старался сбежать, делали это не просто потому, что они страдали от германской регламентации или от размещения в жутких трущобах. Они просто боялись за свою жизнь. Эссен, беззащитный от самолетов сэра Артура Гарриса, становился местом смерти. Как отмечал сам Крупп, «5 марта 1943 года эссенские заводы пережили первую крупную бомбежку. Через два года, 11 марта 1945 года, был нанесен последний по времени сокрушительный удар по этому району. Все это время налеты совершались регулярно. Монотонность такой формы военных действий сделала страх привычным. Бомбы не различали, кто прав и виноват, но, не щадя невинных, почему-то редко падали на действительно виноватых».

На самом-то деле бомбы почти никогда не находили виноватых. Бункер Круппа не пострадал, и жилища директоров понесли лишь незначительный ущерб; а вот иностранные рабочие, военнопленные и заключенные постоянно превращались в мишень для ударов с воздуха. Евгений Лауффер, технический управляющий Альфрида, признал в Нюрнберге, что «лагеря, все без исключения, находились в наиболее пострадавших районах». Согласно донесению, которое получил Альфрид в конце войны, 3 лагеря были «частично разрушены», 32 – разрушены полностью и 22 – «дважды разрушены». Так или иначе, пострадали все. Только в ночь на 24 октября 1944 года по данным администрация эссенских заводов насчитала 820 убитых и 643 раненых.

Отчасти эти трагедии были следствием сплошных бомбежек, но здесь, как во всем у Круппа, была своя линия. На одной из улиц два лагеря стояли рядом. Когда начиналась тревога, еврейки укрывались в полуразрушенном подвале в своем лагере, а поляки, во рву, в своем. Однажды во время налета бомба попала в ров, и было убито свыше 100 поляков. После этого поступил приказ о том, чтобы еврейки лежали во рву, а поляки прятались в относительно более безопасном подвале. В этом смысле полякам повезло больше, хотя они находились и в худшем положении, чем западные рабочие; поэтому были так велики потери на Гафенштрассе. Евреи должны были находиться в меньшей безопасности, чем восточноевропейцы, те подвергались большему риску, чем рабочие из Западной Европы, а последние – большему риску, чем немцы. Одна еврейка впоследствии вспоминала: «Когда начинался налет, только нам было прямо запрещено идти в убежище, и мы должны были оставаться где находились, без защиты».

Конечно, подлинной безопасности не было ни у кого, кроме элиты, укрывавшейся в бункере замка на холме, но люди Круппа хотя бы располагали временными убежищами. Рабам полагались в лучшем случае траншеи, ими же вырытые.

В показаниях в Нюрнберге Крупп утверждал, что в условиях массированных воздушных налетов быстрое сооружение настоящих бомбоубежищ было делом весьма затруднительным, а другие приспособления не спасали от бомб. Это была неуклюжая попытка ввести следствие в заблуждение. В октябре 1944 года, на шестом году войны, когда уже не было первоначальной обстановки замешательства и налеты стали делом привычным, завод Круппа инспектировал промышленник Бернард Вейс. Во время его визита начался воздушный налет, а впоследствии он записал: «Нам рекомендовали покинуть завод из-за отсутствия хороших бомбоубежищ. Все сотрудники, кроме обитателей концентрационного лагеря, также бросились к автобусам или велосипедам, а иные просто побежали к роще в двух километрах от завода».

Иными словами, все могли искать укрытие по собственному усмотрению, кроме заключенных, которым надлежало оставаться на местах.

Поначалу некоторые пытались выразить несогласие. Например, 9 января 1943 года, после первого крупного налета англичан на Эссен, один из охранников позвонил Леману, который передал разговор Круппу: «Капитан Дальман сообщил, что охранникам с трудом удалось подавить бунт русских военнопленных в лагере на Раумерштрассе… По мнению капитана, причина волнений в том, что в этом лагере не сооружены траншеи для укрытий».

После того как англичане во время большого налета 5–6 марта сбросили 908 тонн бомб, паники уже не наблюдалось. Рабы покорно похоронили убитых и перестроили мастерские, производство в которых упало наполовину. К тому времени они уже смирились со своей участью, считая, что другого выбора все равно нет. Если останутся на своих местах, то погибнут под бомбами, а если попытаются бежать, то их застрелят. Ничего не было сделано, чтобы улучшить положение. Хотя капитан Дальман и напоминал о необходимости сооружения укрытий, этого не произошло. 16 октября в одном из обычных донесений говорилось, что на Раумерштрассе «нет укрытий для охраны и военнопленных». В лагере не имелось даже песка для тушения зажигательных бомб.

И начальник лагеря на Гафенштрассе предупреждал администрацию, что 1400 поляков, чехов и русских не защищены от бомбежек. Однако и два месяца спустя, когда во время мартовских налетов 1943 года лагерный комплекс на Гафенштрассе был разрушен, выяснилось, что траншеи там все еще отсутствовали. В дальнейшем повторялось то же самое. На рапорты Лемана, видимо, не обращали внимания, но и он сам клал под сукно некоторые из заявлений на эту тему. 13 октября 1942 года один из его подчиненных писал, что на Герденштрассе «нет укрытий и траншей от воздушных налетов для охраны и пленных». Леман не дал этому письму хода. Через год лагерь был разрушен, и погибло 600 советских военнопленных.

Траншеи являлись самым примитивным убежищем, но все же это было лучше, чем ничего. Рабы рыли их чуть ли не голыми руками. Охранники и эсэсовцы не мешали, но и не помогали им. Охрана Дехеншуле соорудила настоящий бункер для себя и своих помощников, но для рабов считались достаточными и траншеи-«щели». Подобная ситуация была не только там. Г. Маркар, крупповец с двадцатилетним стажем, оператор прокатного стана, рассказывал, что его коллеги-немцы во время воздушной тревоги отправлялись в убежище, но работавших вместе с ними французских военнопленных туда не допускали. Они прятались в кучах шлака. Более или менее повезло тем из рабов, которые обитали вблизи железнодорожных тоннелей.

В двух милях к западу от главного управления были три таких сооружения. Самый большой, в районе Бомерштрассе, был длиной в 75 ярдов и высотой в 35 футов. Там можно было укрыться от бомбежек. Из лагеря на Раумерштрассе до этого места при должной скорости добирались минуты за три, и охранники одно время не возражали против того, чтобы военнопленные прятались вместе с ними, хотя все желающие уместиться там не смогли бы, поскольку, по свидетельству современников, в этом лагере содержалось 1200–1500 заключенных. После первых неудачных опытов те, кто был не в силах быстро добежать до этого укрытия, прекратили свои попытки. Охранники не возражали против такого «естественного отбора».

К сожалению, поблизости от второго тоннеля находился центр гражданской обороны, и там был проход запрещен. А третий, на Груннерштрассе, был очень короткий и находился не так близко от лагеря. Начальник лагеря объявил, что те пленные, которые пожелают там укрываться, должны будут там и оставаться постоянно, вместе с частью охраны. Хотя это означало спать на мостовой, все французские пленные согласились. Вопрос решили жеребьевкой, и было отобрано 170 «победителей». О них потом, в июне 1944 года, докладывал некий доктор Штинсбек. Он писал о лагере в целом, о том, что там очень плохо организована медицинская помощь. Но более всего поразило доктора то обстоятельство, что 170 человек живут не в помещениях, а в тоннеле, причем тоннель «сырой и не приспособлен для обитания людей».

Доктор Егер, который был также знаком с этой информацией, воспринимал ее спокойнее, чем коллега, поскольку привык к такому положению. Кроме того, он знал, что 286 человек из тех, кто оставался в «помещениях», были убиты во время налетов. В туннеле же, пусть сыром и неудобном, как было, так и осталось 170 человек. Победители в лотерее выиграли свои жизни.

* * *

В последние суматошные дни «тысячелетнего рейха» два секретаря Геббельса сели на велосипеды и сбежали из Берлина. Сломленный «доктор», которого уже одолевали мысли об уходе из жизни, воскликнул: «И еще говорят о какой-то служебной дисциплине!» В главном управлении, в равной мере забавляясь и злясь по поводу отсутствия реализма у нацистских бюрократов, прозвали дом правительства на Вильгельмштрассе «домом идиотов». Вот уж точно: камень в свой огород. Трудно представить себе больший идиотизм, чем эссенское расточительство по отношению к рабскому труду. Даже самые жестокие арабские рабовладельцы знали, сколько стоит живой товар. Они могли унижать рабов и жестоко обращаться с ними, но до известного предела. Они старались сохранить искру жизни в этих людях, иначе понесли бы тяжелые убытки. То обстоятельство, что Крупп совершенно не щадил людей, ему полезных, остается загадкой. Отсутствие защиты от бомбежек для пленных – не единственное тому доказательство. Как сказал Шиллер, «сами боги бессильны против глупости».

Хотя нацистская идеология строилась на беспощадности к «низшим расам», потребность Германии в рабочей силе была столь велика, что даже фанатики из числа государственных служащих признавали необходимость известной регламентации принудительного труда. Они понимали, что раб в нормальных условиях работает лучше, и осуждали эксцессы, мешавшие организации эффективного труда. Осенью 1942 года после очередной «охоты на людей» ведомство Розенберга протестовало против «методов рекрутирования, которые, наверное, восходят к самым темным временам работорговли», Геринг, который считал, что с «неполноценными» рабочими с Востока следует обращаться как с рабами, все же соглашался с Геббельсом, что только люди, получающие достаточное питание, могут справляться с работой. Шпеер, одобрявший жесткие действия СС по отношению к плохим работникам, при этом настаивал на необходимости адекватного питания и жилья для пленных, поскольку иное отношение ведет к безнадежной неэффективности.

Интересно, что серьезней всех на страже приличий стоял Фриц Заукель, так сказать, главный рабовладелец рейха. В документах, захваченных союзниками, эта его позиция просматривается вполне определенно. Хотя Заукель закончил свою жизнь на виселице, но преступления, за которые он был осужден, совершали и те, кто пережил его и потом процветал в Федеративной Республике Германии. Он просил своих начальников, подчиненных, а также промышленников подумать над тем, что они делают. Бывший моряк торгового флота Заукель, конечно, не дотягивал до интеллекта Шахта или Альфрида Круппа. Геббельс в своем дневнике обозвал его «самым тупым из всех тупиц». Однако Заукель умел смотреть в корень. Он умолял предпринимателей, которые получали от него людей, обеспечивать их медицинской помощью, достаточным количеством еды и сносным жильем, мотивируя это тем, что «недокормленные, больные, недовольные, отчаявшиеся или полные ненависти рабы никогда не дадут максимум того, на что они способны при нормальных условиях».

Однако Крупп продолжал стоять на своем. Иностранные рабочие на его заводах были именно больными и страдали от недоедания. Понятно, что они действительно были недовольны, отчаивались или преисполнялись ненависти к хозяевам. Конечно, при таком положении нечего было говорить о максимальной производительности. Но Альфрид этого и не ожидал. В своих показаниях от 3 июля 1947 года он заявил: «Естественно, мы не могли бы добиться от них производительности, свойственной нормальному германскому рабочему».

«Естественно» – куда там недочеловекам соревноваться с людьми! Но Крупп передергивал.

Еще в марте 1942 года, когда немецкие зернохранилища ломились от самых больших запасов за всю историю страны, так как были вывезены урожаи с оккупированных территорий, на одном из совещаний лагеря на Раумерштрассе, где рассматривался вопрос о продовольствии для заключенных, «господин Хассель вступил в дискуссию и заявил, что речь идет о большевиках, а они заслуживают побоев, а не кормежки». Этот мастер слова был одним из самых влиятельных помощников Альфрида. В том же 1942 году группа офицеров вермахта, инспектировавших лагеря военнопленных, констатировала в рапорте: «Случаи отеков есть только в лагерях Круппа». Позднее Альфрид признался, что он был в курсе: «Я хорошо помню частые жалобы по поводу недостаточного питания иностранных рабочих».

Он ругал «технические трудности» и «официальные правила, подробно определяющие рационы». Такие правила действительно существовали. Например, в феврале 1942 года русские и поляки, отправленные на принудительные работы, должны были получать 2156 калорий в день, 2615 – на тяжелых работах и 2909 – на очень тяжелых работах. Что же происходило в то время на предприятиях у Круппа? 14 марта того же года управляющий инструментальным цехом жаловался: «Русские рабочие получают столь скверную еду, что становятся слабее день ото дня. Обследование показало, что некоторым русским не хватает сил, чтобы работать на станках. Такие же условия везде, где заняты русские. Если не принять мер и не добиться изменения рациона, чтобы от этих людей можно было ожидать нормальной производительности, то все затраты, связанные с их использованием, окажутся напрасными».

Да, такие же условия существовали во всем концерне. Четыре дня спустя один из мастеров на заводе Круппа писал другому: «То, что лагерные повара называют дневным пайком, – для меня загадка. Сама еда тоже странная вещь. Это просто маленькая порция водянистого супа, буквально вода с горстью репы… Эти люди должны работать на нас. Хорошо, в таком случае нужно обеспечить их хотя бы самым необходимым. Я видел несколько человек – у меня мурашки побежали по коже. У одного какая-то сыпь… Если так пойдет и дальше, то мы все заразимся. И как жаль, что как раз в это время говорят, что надо «увеличивать производство продукции». Надо как-то поддерживать у людей работоспособность».

Однако все оставалось по-прежнему. Через неделю начальник другого цеха докладывал о состоянии русских военнопленных и гражданских: «Они очень слабы физически. Из 32 русских ежедневно человек 10–12 отсутствуют по болезни… По моему мнению, причина нетрудоспособности русских состоит в том, что их еда не может дать им силы работать, как вам хотелось бы. Дневная еда состоит из водянистого супа, в котором плавают капустные листья, и несколько кусков репы». Это был известный крупповский «бункерный суп», содержавший 350 калорий. Иногда давали и второе – тонкий, как вафля, ломтик хлеба, слегка намазанный джемом. Фирма «Крупп» была одной из немногих, имевших разрешение СС самой составлять рацион для рабов, и условленная цена пропитания вычиталась из тех четырех марок в день, которые фирма платила за каждого раба Гиммлеру. Другой такой фирмой была АО «Фарбениндустри», но там рабы получали паек побольше, с дополнительной едой для тех, кто выполнял тяжелую работу.

Не так было у Круппа. В материалах Нюрнбергского процесса говорилось о положении пленных: «К так называемому «бункерному супу», который готовили на заводах Круппа, немецкие рабочие не притрагивались. Однако после воздушных налетов в октябре 1944 года и этот паек был невозможен. Ночная смена никогда не получала дополнительной еды (хотя Заукель специально определил за ночную работу 2,244 калории). А Крупп тратил 0,7 рейхсмарки на питание для каждого пленного в день».

В вопросах питания, как во всем, Крупп придерживался двойных стандартов. Рабочие с Запада также считались недочеловеками. Они получали в день кусочек хлеба в полторы унции и очень быстро ослабевали. Среди самых горьких историй, которые слышал автор, были рассказы о людях, после войны вернувшихся из Эссена во Францию и в Нидерланды. Их не пускали домой, потому что жены и матери не узнавали их. И это были пленные с Запада, а те, что с Востока, получали еще меньше еды, но больше жестокостей.

По заключению Нюрнбергского трибунала, основанному на большом количестве документов, показаний и вещественных доказательств, «из всех военнопленных с ними обращались хуже всего». Решения об этом принимались на самом высоком уровне. Один из управляющих локомотивным заводом компании показал, что Леман, получавший прямые приказы Альфрида, говорил этому управляющему, что каждый русский рабочий должен получать 300 граммов хлеба из расчета на 400–500 часов. Он добавил: «Я сказал, что на такой норме (то есть 15 граммов в день) нельзя продержаться больше двух месяцев, но доктор Леман ответил, что русским военнопленным не дозволено получать такую же еду, какую получают западные европейцы».

Макс Ин, введенный в правление в марте 1941 года, в своих письменных показаниях в Нюрнберге признал: «Пайки русских рабочих были столь малы, что было почти невозможно добиться от них выполнения работы». Он обвинял в этом правительство и утверждал, что «пайки стали, наконец, постепенно увеличивать».

В действительности происходило обратное. Пайки настолько уменьшились, что повара иногда и вовсе про них забывали. В 1942 году тот же Ин получил сообщение из броневого цеха: «От господина Бальца поступила информация, что 9 русским гражданским рабочим ночной смены 19–20 марта забыли дать пайки. Поэтому мастер Гроллиус отказался послать их на работу.

Только после этого они получили еду». Гроллиус явно вел себя вызывающе, но он не был одинок. В том же 1942 году, но позднее группа работников фирмы выразила протест портив скудных пайков русских. В полицейском государстве подобные заявления требовали большого мужества, и они заслуживают нашей памяти. В последнюю зиму войны, когда подобных проявлений сочувствия уже не наблюдалось, один рабочий компании все же сообщил, что среди его товарищей кое-кто симпатизировал еврейским девушкам: немецкие рабочие видели, как плохо кормили этих девушек, и порой из жалости тайком передавали им что-нибудь из еды.

К сожалению, подобные редкие случаи «благотворительности» не могли изменить общей тяжести положения пленных. Зимой 1942/43 года, согласно докладам в управление, только массовая помощь могла спасти положение внутри фирмы. Вот некоторые из этих сообщений.

Октябрь 1942 года (из донесения Леманну одного из младших чиновников): «Дежурные охранники сообщали, что в ряде случаев были свидетелями прибытия новых транспортов с пленными, которые в тот момент отличались нормальным здоровьем и силой, но всего через несколько недель становились очень ослабленными. Медицинские инспекторы вермахта также отмечали, что никогда не встречали такого плохого состояния русских, как в лагерях Круппа».

Ноябрь 1942 года (инструментальный цех): «Снова следует отметить, что питание русских военнопленных, которые у нас заняты исключительно на тяжелых работах, совершенно неадекватно. Об этом уже говорилось в нашем письме господину Ину от 30 октября. Мы снова и снова становимся свидетелями случаев, когда при таком питании работники надрываются на работе, а то и умирают… При такой тяжелой работе, связанной с созданием авиационной брони, следует настаивать, чтобы питание рабочих было достаточным для участия их в работе».

Май 1943 года (из донесения доктора Виле, главного врача госпиталей компании): «Пятьдесят четыре человека рабочих с Востока умерли на Лазаретштрассе, из них 4 от внешних причин и 50 – от болезней, в том числе от туберкулеза – 38, от недостаточного питания – 2, от брюшнополостного кровотечения – 1, от кишечных заболеваний – 2, от тифа – 1, от пневмонии – 3, от аппендицита – 1. от болезни печени – 1, от абсцесса – 1. Итак, 80 процентов скончались от туберкулеза и плохого питания».

Врач соединил туберкулез и недоедание потому, что в 1943 году они были действительно тесно связаны. Медикам хорошо известно, что рост заболеваемости легочным туберкулезом в Европе начался вместе с войной. И хотя очень многие вдыхали бациллы, симптомы чаще всего появлялись у тех, чей организм был ослаблен, как правило, плохим питанием. В нормальных условиях первым врачебным предписанием после данного диагноза было улучшение питания и отдых. В Эссене все было наоборот, и врачи могли только подсчитывать цифры роста заболеваемости и смертности в своих рапортах, а у людей проявлялись все симптомы прогрессирующего туберкулеза.

На Нюрнбергском процессе доктор Рольфс, работавший врачом в лагере в Дюссельдорфе, где содержалось 80 тысяч пленных, показал образец того, как прусская логика превращает черное в белое. Рольфс был свидетелем защиты. По его словам, в лагерях Круппа все было не так уж плохо. Заграничные рабочие прибывали туда, правда, в скверном состоянии «из-за неудобств дороги и, возможно, долгого пребывания в лагерях-коллекторах». Далее он приводил данные об уровне заболеваемости, производившие впечатление. Среди итальянцев, по его словам, заболеваемость составляла 4 процента, среди немцев – 3–4, среди французов – 2,5. Выходило, что французские рабочие были здоровее самих немцев. Рольфс признал, что первоначально уровень заболеваемости у советской группы был «весьма высоким». Однако, по его словам, благодаря заботам Круппа данные статистики значительно улучшились.

Затем Макс Манделауб, американский прокурор, знающий два языка (английский и немецкий), начал допрашивать свидетеля. Он спросил, может ли Рольфс под присягой подтвердить, что положение пленных в Эссене, в особенности советских пленных, было удовлетворительным. Рольфс ответил: «Да, было удовлетворительным, насколько возможно при сложившихся условиях».

В о п р о с. Вы говорили, что у русских уровень заболеваемости составлял 35 процентов. Я верно помню, 35 процентов?

О т в е т. Да.

В о п р о с. Затем его удалось снизить до 6 процентов?

О т в е т. Да, я хорошо помню эту цифру.

В о п р о с. С какого времени?

Тут Рольфс потерял уверенность и сказал: «Боюсь, не могу ответить точно. Нам удалось добиться снижения этого показателя для русских примерно до 6 процентов».

Американец продолжал:

В о п р о с. Как много у вас было смертных случаев?

О т в е т. Боюсь, не смогу привести точной цифры… Многие из них умирали из-за крайней слабости организма и истощения…

В о п р о с. Правильно ли было бы заключить, что отчасти сокращение заболеваемости среди русских пленных было вызвано их смертностью?

О т в е т. Да, конечно…

«Да, конечно». Поскольку пленные умирали сами, доктор не видел ничего особенного в «сокращении» заболеваемости с 35 до 6 процентов как действительно за счет излечения, так и за счет ухода из жизни тех, кто не выдержал. Таким образом, реальное число смертных случаев в лагерях компании Круппа не было известно. Вероятно, часть записей была утрачена при бомбежках, и очевидно, что часть их была уничтожена по приказу Круппа. Часто жертвы, оставшиеся в живых, плохо помнили последний период дистрофии. Нередко люди впадали в коматозное состояние и умирали, в то время как другие рабы находились на своих рабочих местах. Лагерные же книги регистрации обычно пропадали до прихода войск союзников. Но в отдельных случаях заключенные пытались действовать вопреки приказам. Такие случаи запоминали и иногда фиксировали. Сохранилась папка с официальными документами, посвященная одному случаю, в котором отразилась трагедия далеко не одного человека. На папке написано: «Дело о смерти русского советского военнопленного 326/39004, Шозова Сергея, в результате открытия огня».

Утром 29 апреля Шозова с партией рабочих отправили на расчистку территории разбомбленной пекарни Круппа. Около полудня охранник Вильгельм Яке заметил, что Шозов попытался дотянуться до обгорелой корки хлеба. В следующее мгновение, по определению военного суда, «военнопленный был убит выстрелом в грудь». На основании рапорта военного юриста, старшего лейтенанта юстиции, военный судебный советник в ранге майора принял решение, что «Вильгельм Яке действовал согласно уставу, нет оснований предпринимать против него меры».

Дело разбиралось в Руре. Приговор был отправлен в Эссен на утверждение. Убийце в письменной форме было выражено одобрение, а дело – прекращено.

Мы почти ничего не знаем, да уже и не узнаем о Сергее Шозове, о его возрасте, звании, семье – если у него была семья. Его имя говорит нам не больше его номера. Это человек, который страдал от голода. Он знал, что корка хлеба может стоить ему жизни, но все же попытался ее достать. История его гибели от пули охранника – часть той истории страданий людей, которая именовалась рабским трудом.

* * *

О человеке, который убил этого военнопленного, также почти ничего неизвестно. Примерно через год после того, как Яке заслужил письменную благодарность, фюрер покончил с собой, в положении этого охранника произошли какие-то изменения. И о нем больше не было упоминаний. Впрочем, сам Яке не был, скорее всего, каким-то кровожадным садистом. Он воспитывался в духе крупповской психологии. Условия работы пленных в компании предполагали плохое обращение и питание. К тому же во многих случаях пленных в наказание вовсе лишали еды.

Поскольку снижение производительности труда сказывалось на доходах фирмы, руководство стало искать выход. 27 октября 1942 года. Бюлов созвал совещание начальников лагерей. В циркуляре, который за этим последовал, говорилось: «Все начальники лагерей жалуются, что особенно трудно заставить рабочих и работниц выходить на работу с утра. В темноте (первая смена начиналась в 4.30) некоторые рабочие прячутся в отхожих местах или под койками, или лежат на койках в других бараках и т. п. По единодушному мнению начальников лагерей, нужно усилить строгости по отношению к лодырям, заставить их работать силой».

Коменданты лагерей объявили, что рабы, уклоняющиеся от работы, будут впредь считаться «серьезными нарушителями», а мастерам утренних смен было сообщено, что тех гражданских лиц, кто уклоняется от работы, нарушает контракт и недобросовестно относится к труду, ждет тюрьма. Это были не пустые угрозы. Сохранилось, например, дело, в котором говорится: «Итальянский гражданский рабочий Антонио Молинари, фабрика № 680/187, родившийся 21 апреля 1918 года в Венеции, был арестован за отказ работать. Предлагаю отправить в концентрационный лагерь». Резолюция гласила: «За антисоциальное поведение – в концентрационный лагерь». Условия работы в расчет не принимались. Адольф Трокель, один из администраторов компании Круппа, писал о монтажниках: «Тяжелый физический труд выполняется на холоде, без соответствующей одежды и без рукавиц».

Побои, пинки, заключение в карцер не приносили ожидаемого результата. Начальники лагерей рекомендовали «немедленные меры в виде телесных наказаний, особенно в случаях участившихся краж на кухне, нарушений дисциплины, неподчинения охранникам… Охранникам впредь предоставляется право наказывать лодырей и недисциплинированных работников, лишая их пищи». Так охранникам была дана власть над жизнью и смертью, и все это продолжалось два с половиной года, до капитуляции Германии. По рассказу одного немецкого рабочего, «тех, кто работал недостаточно быстро, заставляли трудиться усерднее ударами и пинками. Тех, кого считали лодырями, наказывали лишением еды или выстригали на голове волосы в форме креста». С тех пор лишение еды вошло в обычную практику. Между тем пайки, которых лишались пленные, по-прежнему были не только жалкими, но и скверными. Один из уцелевших рабочих с Запада рассказывал о «грязном, с гнильцой шпинате, который прямо из кузова отправляли в кастрюли», так что «дизентерия и другие заразные болезни стали обычным явлением». Неудивительно, что случались кражи на кухне.

Чрезмерные требования к рабочим были другой распространенной формой их угнетения. Однажды, не выдержав, тридцатидвухлетний француз Робер Ледю, который работал на танковом заводе, сделал отчаянную вещь. 13 февраля 1944 года ему и двум другим рабочим было приказано перетащить вручную машину весом в 150 килограммов. Француз отказался, заявив, что для этого существует кран. Показав на лозунг Круппа на стене «Нет работы – нет еды», он закричал: «Нет еды – нет работы!» К негодованию немецкого мастера, Робер влез на ящик и стал призывать других французов к забастовке. Мастер стащил его с ящика. А Ледю ударил мастера кулаком по носу, после чего охранник удалил бунтовщика. Через три дня Бюлов доложил об этом в гестапо, однако узнику каким-то образом уже удалось бежать из Эссена, Рура и рейха. Больше его в Германии никто не видел.

После Сталинграда моральный дух немцев стал быстро падать. С тех пор новых иностранных рабочих привозили прикованными друг к другу, и если отдельные служащие фирмы «Крупп» могли проявлять к ним сочувствие, то линия фирмы в целом была ужесточена. Стали поощрять тех, кто считался «жестким человеком». Одним из самых жестких был Хассель, заместитель начальника охраны, которого явно недоставало в Нюрнберге. Его все считали садистом, и он в 1943 году получил прибавку к жалованью по рекомендации Бюлова, поскольку «за последние месяцы господин Хассель работал особенно эффективно». Одним из проявлений этой «эффективности» явилась организация «расширенной охраны-два». В нее были включены по восемь немецких рабочих из каждой смены, получивших дубинки и кнуты для подавления беспорядков (эта задача понималась достаточно широко и произвольно).

Под руководством Хасселя карьеру строили на жестокости, а охранников, убивавших пленных, оправдывали на том основании, что они «защищались» или «выполняли свой долг». Их понимание долга иллюстрирует пример одного надзирателя над иностранными рабочими в Эссене, который после войны был осужден на восемь лет заключения немецким судом. Он был признан виновным в избиениях восточных рабочих дубиной, резиновым шлангом и кулаками, в том, что сбросил с лестницы французского гражданского рабочего и забил до смерти русского пленного. В Нюрнберге он давал показания и заявил, что действовал в соответствии с инструкциями своего начальства. В архивах фирмы сохранилась его личная карточка. Если бы Крупп был недоволен его поведением, то за четыре года службы мог не один раз наложить на него взыскание или уволить его. Ничего такого не произошло.

Бюлов знал о побоях, даже осматривал людей после избиений, но разрешал жестокое обращение с рабочими, пока существовала надежда, что с помощью телесных наказаний можно повысить производительность труда. Если и это не помогало, то нерадивого раба могли отправить в Бухенвальд. Впоследствии чиновники и надзиратели из фирмы могли утверждать, что они не знали подлинного значения этой меры, так как не бывали в Бухенвальде и не имели представления о том, что там происходит. Но только не Фриц фон Бюлов, заместитель Круппа по управлению лагерями. Дело в том, что он лично подписал один документ, стоивший многих. Составленный 7 октября 1943 года, он разъяснял, что делать с пленными, если с ними нельзя справиться обычными методами, то есть оставляя без пищи или наказывая карцером. Бюлов приказал, чтобы непокорных отправляли в гестапо, где «в таких случаях всегда выносят смертные приговоры, для исполнения которых можно использовать команду русских пленных». Бюлов добавил: «Я настаиваю, чтобы эта информация считалась конфиденциальной, особенно в том, что касается смертных приговоров».

Таким образом, порочный круг замкнулся. Рабы, которых гнали плетьми по улицам, не были по своему физическому состоянию способны выполнять задания. За невыполнение заданий их избивали и заставляли голодать дальше. Если они не справлялись с работой после этого, их уничтожали. 100 тысяч невольников Круппа едва ли оправдывали затраты даже на «бункерный суп». Они были страшно истощенными и пребывали в глубокой депрессии. Но руководители рейха не собирались анализировать пороки рабского труда. Самые поразительные жесты отчаяния не воспринимались как таковые. Один русский, который не смог выдержать больше ни дня, покалечил сам себя, положив руки на рельсы прямо перед паровозом. За это его обвинили в саботаже.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх