Глава 18

Альфрид командует в бункере Круппа

Незадолго до своей смерти в 1957 году величественная, но уже вся в морщинах Берта Крупп позировала нескольким художникам. Когда французский художник завершил два ее портрета, Отто Кранцбюлер, адвокат, который так неудачно защищал ее сына Альфрида на Нюрнбергском процессе, рассматривал эти работы с Вальдтраут и Бертольдом. «Я тогда подумал, что один из них был хорош, а другой нет, – вспоминал он впоследствии. – На том, который мне понравился, было благожелательное, сияющее лицо. Мои спутники не соглашались. Тот, который они предпочли, изображал суровую королеву. Неизвестно как, но художник отобразил две стороны характера Берты, и, поскольку я познакомился с ней, когда страдания смягчили ее характер, я не знал ее как королеву».

Испытания для Берты начались в 1941 году, когда у Густава случился первый удар. Об этом знали только Берта, их дочь Вальдтраут и семейный врач доктор Герхард Виле. Альфрид разъезжал по завоеванным странам, его братья находились в армии, а сам Густав не желал признавать свои болезни. Однако очевидно, что у него было нарушение работы мозга. Время от времени кружилась голова. Берта умоляла его прекратить ездить верхом, но он отказывался. Каждое утро перед завтраком двое слуг усаживали его в седло, и он срывался с места галопом, как король Лир, овеваемый ветром. Обеспокоенная, она велела приготовить вторую лошадь – для себя – и следовала за ним на некотором расстоянии, опасаясь, что он может упасть в любой момент.

Он не упал. В начале 1942 года он сам решил прекратить ездить верхом, так как к тому времени у него начались галлюцинации. Вечерами он сидел в углу огромного помещения на втором этаже вместе с Бертой; золотая свастика блестела на лацкане пиджака. Густав делал вид, что читает отчеты из главного управления, а Берта делала вид, что не замечает, что от держит бумаги «вверх ногами». Часами они сидели молча, уставившись в одну точку, в то время как по радио исполнялись одна за другой песни Хорста Весселя, в миллионный раз призывающие население «освободить улицы», уйти с дороги и не путаться под ногами у «коричневых» батальонов – штурмовиков.

Затем Густав тяжело поднимался и ковылял в спальню. Согласно записям хроникера семьи: «Вилла «Хюгель» стала тихим местом. Поток посетителей превратился в струйку… Состояние заброшенности замка напоминало атмосферу, которая преобладала там в последние годы жизни Альфреда Круппа. Мир за его пределами казался далеким. Даже война была чем-то нереальным. Густав упорно подчинялся образу жизни, точно расписанному по часам. Но фактически его активность была лишь способом убить время; дни и недели медленно, но безвозвратно уходили в прошлое… Беззаботно ложился он спать в привычный час».

До тех пор пока с ним не случился второй удар, его жена, врач и слуги ограждали его заговором молчания. Но потом притворяться стало труднее. Его секретарша была прекрасно осведомлена о его расстройстве. Фрейлейн Крене поднималась на виллу на холме, чтобы записать то, что он продиктует, но, выговорив несколько предложений, он сбивался на воспоминания о давних встречах с его величеством, о своем пребывании в Пекине, о службе в молодости во 2-м баденском драгунском полку в Брухзале. Временами его речь становилась такой невнятной, что только Берта его понимала. Постепенно и секретарша, привыкшая к его стилю, научилась улавливать нить смысла из отдельных фраз и сама завершала письмо. Однажды его свояк прибыл из Мариенталя; отбросив всякое притворство, Густав хлопнул себя по лбу и сказал барону: «Пожалуйста, подскажи мне нужное слово, если я не смогу его вспомнить». Тило изобразил удивление, хотя теперь уже все близкие знали о беде старого Круппа. Как позднее отмечал Фриц Бюлов, «очевидно, что он был не в себе. Иногда он не мог произнести ни слова. Для всех было ясно, что наступило время Альфриду вступить во владение фирмой». Фриц Вильгельм Хардах, пришедший в фирму в 1941 году, впоследствии вспоминал, что в это время «Густав уже впадал в маразм. Он мало интересовался фирмой в этом году и совсем не интересовался в следующем». А один из посетивших виллу «Хюгель» обратил внимание, что когда-то могущественный хозяин Эссена «шагал взад-вперед по земле, подбирая кусочки шрапнели и аккуратно складывая металлические осколки в корзину, чтобы помочь государству с металлоломом».

Его последнее послание к крупповцам, написанное характерным крупным наклонным почерком и опубликованное в 1942 году, было хвалебным гимном «взаимному доверию между руководством и работниками»: «В областях, подверженных угрозе воздушных нападений, рабочий на военном производстве в 1941 году подвергается такой же физической опасности, как и солдат. И вновь я должен подтвердить, что при этих необычных условиях он доблестно и спокойно выполняет свой долг».

Предположение тогда оказалось неверным. Если не считать налета английской авиации в тот день, когда Германия вторглась в Бельгию и Голландию в 1940 году, – налета, носившего символический характер, война в первые годы практически не коснулась Эссена. И архивы Круппа, и инспекция стратегических бомбардировок США сходятся в том, что первый налет союзной авиации на Эссен, имевший сколько-нибудь серьезные последствия, был произведен только в ночь на 7 января 1943 года. Но даже тогда повреждены были лишь две литейные, которые быстро восстановили. Одна случайная бомба взорвалась в парке виллы «Хюгель», не причинив никакого ущерба. С началом вражеских налетов Густав велел осушить построенный в замке еще в 1913 году плавательный бассейн, но это был просто жест национального самоограничения. Солдатская жизнь, как могли бы рассказать его собственные сыновья-солдаты, была потяжелее, чем эта.

Да, первые три года войны были совершенно не похожи на последние. Третий рейх был в зените, настроение в фатерланде царило праздничное, и братья Альфрида купались в славе. После двух изматывающих месяцев в качестве младшего офицера при артиллерии с лошадиной тягой в Бельгии, Голландии и Франции Бертольд был переведен на «непыльную» работу в штабе. Харальд также был штабным обер-лейтенантом, он инструктировал румын по техническим деталям крупповского 88-мм орудия; один знакомый, случайно встретивший его в Бухаресте, был поражен его безукоризненным лоском и беспечным видом. Конечно, продолжение войны препятствовало карьере Харальда, который сдал экзамены на адвоката незадолго до вторжения в Польшу, да и Бертольда, новоявленного молодого специалиста-химика; но ведь это было справедливо в отношении почти всех их сверстников. Экберта не коснулось даже такое разочарование. Он был еще слишком молод. Вечером накануне вторжения в Польшу он отмечал свое семнадцатилетие; он только что окончил реальную гимназию и особенно не задумывался о том, чем будет заниматься на гражданской службе. На данный момент положение лейтенанта вермахта в тихой Италии казалось ему пределом мечтаний.

Они редко навещали своего больного отца. Одной лишь силой воли Густав держал себя в руках на семейных торжествах; когда Вальдтраут вышла замуж за текстильного магната, на свадьбе 12 марта 1942 года в замке он был вполне нормальным и даже элегантным. Приехавший на побывку домой Бертольд нашел, что отец в порядке, хотя и почувствовал в обстановке некоторую странность. Густав, Берта и Альфрид казались неестественно напряженными, и Бертольд решил в дальнейшем проводить отпуск где-нибудь еще. К счастью, старый Крупп предусмотрел такую возможность. Зная, что его дети предпочитали Блюнбах вилле «Хюгель», он объявил на одном из семейных обедов, в конце 1930-х годов, что каждый член семьи может пользоваться австрийским замком тридцать дней в году. (Характерная деталь: он распорядился, что они должны сами платить за напитки для себя и гостей; метрдотель Блюнбаха будет предоставлять ему полный отчет.) Таким образом, на время отпуска лейтенанты Болены были свободными и от армии, и от родителей. И вот совпало, что в 1942 году Экберт и Харальд объявились на фамильном альпийском курорте в один и тот же день и целый месяц вместе катались на лыжах. Им это необыкновенно пришлось по вкусу. Вообще-то казалось, что братья не слишком скучают друг без друга. Между ними существовала странная связь. Бертольд и Харальд были и оставались близкими, но Альфрид и Клаус отдалились, а Экберт был мал, и его не замечали. О тех своих лыжных прогулках Харальд однажды заметил мне: «Ему только что исполнилось двадцать лет. Я с удивлением обнаружил, что это личность, что с ним можно говорить как мужчина с мужчиной. Конечно, я больше его уже не видел».

В Нюрнберге Отто Кранцбюлер уверился в том, что жертвы, принесенные на алтарь войны Клаусом, Бертольдом, Харальдом и Экбертом, оказали решающее влияние на поведение Альфрида в начале 1940-х годов. «Он был самым старшим из пяти братьев, вернее, из четырех – после смерти Клауса, – объяснил Кранцбюлер. – Другие воевали на фронте как офицеры германского рейха. Ему казалось, что его работа – это самое меньшее, что он мог сделать, что это его долг». Безусловно, на него легла ответственность военного времени. Подобно своему прадеду в 1870–1871 годах, своему деду, боровшемуся за первый закон о германском военно-морском флоте в 1898 году, и отцу в 1914–1918 годах, он был поглощен своей ролью оружейника империи. Он отказался от своих увлечений. У него не было личной жизни. Его ближайшими друзьями были те, которыми он обзавелся еще в университете, но с 1941 года он прекратил посещать ежегодные собрания выпускников. Выкуривая одну за другой свои любимые сигареты «Кэмел» (Альфрид запасся ими в огромном количестве еще до событий у Пёрл-Харбора), он неутомимо трудился, занимаясь делами фирмы «Крупп», Имперских объединений по железу и углю, Национального совета по вооружению, Рейнско-Вестфальского угольного синдиката и Северо-западной металлургической группы, в которой был заместителем председателя.

По мере того как росла его власть, росли и его партийные обязанности. Он заменил отца на всех важных постах. В то время как Густав машинально пролистывал доклады и донесения, которые он был уже не в состоянии понимать, его наследник, сидя под портретом Гитлера и красным лозунгом на черном фоне «С нашим фюрером – к победе!», корпел над расшифровкой запутанных цифровых данных и рассылал приказы на Украину, в Данию, Югославию, Нидерланды, Бельгию, Люксембург и Францию. Берлин наблюдал за ним с некоторым беспокойством. Геббельс записал в дневнике: «Я побывал на заводах Круппа… Меня принял молодой Болен, который теперь управляет фирмой вместо отца… Только время покажет, по силам ли ему справиться с этим гигантским предприятием, на котором, включая филиалы и смежные заводы, занято почти 200 тысяч рабочих». Поразмыслив, Геббельс пришел к выводу, что молодой Крупп производит благоприятное впечатление, и в ту же весну Альфрид был торжественно награжден крестом «За боевые заслуги». Долг «фюрера промышленности» был куда менее ясен, чем долг обер-лейтенанта. В отличие от своих братьев-офицеров Альфрид стоял перед сложным выбором, и если он проявлял излишнее усердие, то будет только справедливо отметить, что это происходило в чрезвычайных обстоятельствах. У его династии имелись традиции, согласно которым определенные идеи ему прививали с детства. Существовали опасности, с которыми, как он уже знал, приходилось сталкиваться ежедневно другим немцам его поколения на полях сражений. Кроме того, империя Круппа была слишком велика для того, чтобы ей мог управлять один человек. Многое делалось без его ведома. Вот почему Эрих Мюллер и Фриц фон Бюлов, в числе других обвиняемых, также подлежали привлечению к ответственности на Нюрнбергском процессе. Наконец, только предубежденные могли с порога отвергнуть доводы адвокатов Альфрида в Нюрнберге о том, что «экономика функционирует, не зная государственных границ как в мирное, так и в военное время», и что «люди тогда страдали и трудились в поте лица в условиях, которые очень трудны для понимания и оценки в ретроспективе».

Говоря об этом, следует добавить, что трудно дать оценку поступкам миллионов европейцев, втянутых в водоворот Второй мировой войны, включая бесчисленных обитателей концентрационных лагерей, которые добивались к себе особого отношения за счет своих товарищей по заключению. За исключением тех, кто, подобно Густаву, уже не отвечал за свои действия, фактически каждому взрослому человеку на континенте приходилось за что-то оправдываться – что он совершил или, наоборот, оставил не сделанным. Тем не менее, мир не совсем уж сошел с ума. Порядочность не умерла. Кроме молодого Круппа, были и другие промышленники, и они тоже «страдали и трудились в поте лица» в таких же условиях и сохранили чистую совесть и незапятнанную репутацию. Здесь мы можем провести границу. А проведя ее и изучив архивы Альфрида за эти годы, мы получаем возможность установить, когда именно он пересек эту границу и пошел грязной дорогой. Аушвиц (Освенцим) нельзя простить. И роль, которую играл там Крупп, невозможно защитить ни с каких цивилизованных позиций; помимо всего прочего, он грубо попирал германское трудовое законодательство. Впоследствии Альфрид не мог по примеру персонала концлагеря ссылаться на то, что он должен был либо подчиняться приказу, либо обречь себя на смерть. Фюрер не просил его наживаться за счет заключенных Освенцима. Альфрид эксплуатировал их по своему собственному почину.

Этот эпизод не стоит особняком. Согласно свидетельским показаниям Карла Отто Заура, главы технического отдела министерства Шпеера, Крупп строил «Бертаверк» в Силезии руками Освенцимских евреев вопреки возражениям правительственных инженеров. Этот проект впервые был предложен Альфридом 5 февраля 1942 года.

В июне Заур попытался его заморозить. Чтобы обойти это препятствие, фон Болен – он тогда еще пользовался этим именем – направился прямо к Гитлеру. 8 августа Заур, Шпеер и Альфрид встретились в канцелярии Гитлера с двумя другими лидерами Имперского объединения по железу – с Роландом и Рехлингом. «После завершения этой встречи, – говорил Заур на Нюрнбергском процессе, – фон Болен пошел к Гитлеру, а выйдя из штаб-квартиры Гитлера вместе со Шпеером, появился в парке Растенбурга, где я гулял вместе с несколькими другими господами. Шпеер в присутствии господина фон Болена сообщил мне о распоряжении, которое Гитлер уже наверняка выпустил, что строительство должно быть осуществлено и что мы должны предоставить ему любую необходимую помощь… Мне оставалось прийти к заключению, что таково было четкое указание Гитлера, которому мы должны следовать». На вопрос трибунала, почему фюрер вмешался, Заур объяснил, что «сам Гитлер испытывал огромное восхищение и слабость перед именем Крупп как таковым, потому что, как он говорил, Крупп – это кузница оружия для всей Германии». Свидетель добавил: «Наша связь с Круппом отличалась от связи с другими фирмами из-за уникального положения, которое занимал Крупп. Хотелось бы привести пример: в сходной позиции находились заводы Германа Геринга».

После признания Альфрида военным преступником барон Тило фон Вильмовски опубликовал резкую отповедь Зауру, обличающую его в том, что он был «назван по воле Гитлера преемником Шпеера и своим грубым поведением создал невыносимую атмосферу в экономике Германии». Барон объявил, что Заур – расист и, кроме того, что этот фанатик получил одобрение у американцев.

Тот факт, что он однажды использовал пренебрежительное слово «полячишки» в официальном письме, вовсе ему не повредило. Тот факт, что во время посещения завода он безо всякой причины дал пощечину оказавшемуся поблизости русскому рабочему, в правлении Круппа остался без внимания. Этот человек, который фактически воплощал в жизнь программу германских властей по использованию рабского труда и которому следует поменяться ролями с обвиняемыми, – этот человек вновь сделал все, что мог, против своих жертв, так же как делал это при Гитлере».

Благосклонность Тило к своему подвергшемуся нападкам племяннику восхитительна, в отличие от его щепетильности. Хотя Заур и Шпеер были упомянуты в последнем завете Гитлера, который в значительной мере был выпадом против мирового еврейства, Заур ничего не выигрывал, появившись в Нюрнберге в качестве свидетеля обвинения. Но дело не в этом. Главным является то, что подтекст приказа фюрера от 8 августа был очевиден для всех, и Альфрид никогда не отрицал, что он прекрасно понимал это тогда или что позднее он увидел последствия своими собственными глазами. В письменном показании под присягой он признал: «В частности, по поводу «Бертаверк» в Маркштедте близ Бреслау, это правда, что для строительных работ перед открытием этого завода… использовался труд большой массы заключенных концлагеря, о чем лично мне было известно. Я лично четыре или пять раз бывал в Маркштедте. По крайней мере однажды, во время посещения Маркштедта, я видел концентрационный лагерь Фюнфтайхен. В этом лагере заключенных с «Бертаверк» запирали на ночь. Там и в других местах он брал на себя руководство по эффективному использованию рабского труда. 16 ноября 1943 года он сказал Иоганнесу Шредеру, в то время шефу бухгалтерского отдела, что «один завод работает далеко не на полную мощность и что следует взять туда 300–400 рабочих».

Протесты тех, кто заявлял, что насильственный труд военнопленных противоречит нормам морали и международного права, игнорировались. Еще в 1941 году появление огромных масс военнопленных на заводах Круппа смущало приверженцев консервативных юнкерских традиций. В Берлине адмирал Вильгельм Канарис возражал, называя это нарушением Гаагских соглашений, Женевской конвенции и правил ведения войны, сформировавшихся за последние полтора столетия. Он говорил, что «с XVIII века постепенно стало общепринятым на фронтах, что взятие в плен не является актом мести или наказания, но лишь превентивной изоляцией, единственная цель которой – исключить дальнейшее участие военнопленных в боевых действиях. Этот принцип был выработан в соответствии с точкой зрения, которой придерживаются все армии: что убивать или калечить беззащитных людей противоречит военной традиции». Среди тех, кто задумался над логичностью высказанного адмиралом, был и Альберт Шредтер, старый крупповский служащий. В течение пятнадцати лет Шредтер управлял огромной верфью «Германия». В 1941 году к нему начали присылать толпы голландских, бельгийских и французских солдат, одетых в полосатые тюремные куртки. Вспомнив, что «использование военнопленных для непосредственного производства вооружения является противозаконным», он отправился со своими сомнениями в Эссен. Альфрид объяснил ему, что военнопленные работают уже на «Гусштальфабрик», и в доказательство сам провел его по цехам. По свидетельству Шредтера, будущий хозяин концерна сказал: «Вы пришли сюда со всеми этими проблемами. Мы покажем вам, как мы их разрешаем». Управляющему из Киля было позволено «уладить дела» в соответствии с местными условиями, но это не означало, что он мог поступать как ему заблагорассудится. «Законность использования иностранных рабочих на военном производстве, – предостерег его Альфрид, – обсуждению не подлежит».

Контраргумент позиции Канариса был сжато изложен фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем, который писал, имея в виду Восточный фронт: «Подобные возражения возникают из представления о рыцарском ведении войны. Эта война ведется для уничтожения идеологии. Поэтому я одобряю и поддерживаю данные меры». В таком виде все это выглядит как теоретический спор. Практическое же проведение «данных мер» обернулось неслыханными ужасами. Кейтель, который был повешен, в частности, и за «поддержку этих мер», сам никакой выгоды из использования военнопленных на военных заводах не извлекал и не видел, как это делается. Альфрид же, который благополучно вышел из тюрьмы, извлекал прямую выгоду из нацистской «трудовой программы», видел ее реальное воплощение на своих заводах и постоянно получал сведения об ужасах крупповских лагерей от находившихся у него на службе врачей. 15 декабря 1942 года доктор Виле, его собственный семейный врач, прислал подробный отчет, в котором, в частности, описывалось вскрытие трупа военнопленного, в буквальном смысле слова умершего от голода: «Никаких заболеваний обнаружено не было, хотя установлено состояние предельного истощения. Организм полностью лишен жировой ткани, имеется картина так называемой серозной атрофии. Печень уменьшена и полностью лишена жира и гликогена; мышечная ткань почти полностью атрофирована». Доктор Вильгельм Егер, старший крупповский врач, инспектировал обнесенные колючей проволокой бараки и пришел к следующему заключению: «Условия во всех лагерях для иностранных рабочих чрезвычайно плохи. Людей содержат в большой тесноте. Питание совершенно недостаточное… Оно включает только никуда не годное мясо, как, например, конину или мясо, забракованное ветеринарами ввиду его зараженности туберкулезными бациллами. Одежда также совершенно не отвечает необходимым требованиям. Иностранцы из восточных областей работают и спят в той же одежде, в которой их привезли. В холодную и сырую погоду они вынуждены пользоваться одеялами как куртками. Многим приходится работать босиком даже зимой. Особенно часты заболевания туберкулезом. Процент туберкулезных больных в четыре раза превышает нормальный. Это результат скверных жилищных условий, недостаточного и недоброкачественного питания, а также чрезмерно большой физической нагрузки».

На суде Альфрид, в отличие от многих других обвиняемых, редко ссылается на то, что он забыл подробности или вообще ничего не помнит. Наоборот, он вспоминал имена, даты, цифры. Максимилиану Кесслеру – одному из тех, кто его допрашивал, – он рассказал особенно поразительный случай, который показывает, каких масштабов достигла «охота за людьми» под руководством Заукеля. Как-то днем Альфрид заметил в серой толпе проходящих мимо концлагерных рабочих знакомое лицо. Этот человек оказался Боссом ван Стеенвиком, мужем его троюродной сестры. Он был схвачен в своем поместье в Нордвике, лечебном курорте неподалеку от Гааги. И немецкие солдаты только хохотали, когда он заявил, что он родственник Круппа. Альфрид узнал его, а позже признался, что не имеет ни малейшего представления о дальнейшей судьбе ван Стеенвика. С фирмой было связано столько народу! Он признал и следующее: «Я знаю, что около 50 процентов рабочих на крупповских угольных шахтах были иностранцами и что примерно четыре пятых этих рабочих были вывезены с Востока».

Именно этот вопрос гуманизма, утверждал Эвальд Лезер после войны, привел к тому, что он порвал с концерном. Он заявил, что был против принудительного труда, что у него был спор по данному вопросу с Густавом Круппом, Альфридом Круппом и Паулем Геренсом, и эти стычки в конце концов привели к тому, что он ушел из фирмы. Попытка Лезера отмежеваться от причастности к мобилизации иноземцев вызвала вспышку гнева у Альфрида на Нюрнбергском процессе. Он отрицал, что у его старого соперника когда-либо возникали возражения по поводу этой программы, и добавил запальчиво: «Неправда, что это стало одной из причин его отставки».

Конечно, Лезер питал отвращение к лагерям. В Берлине, осенью 1942 года, он сказал Заукелю: «Ты должен быть осмотрителен, чтобы история в один прекрасный день не причислила тебя к работорговцам». Маленький, с поросячьими глазками «уполномоченный по размещению рабочей силы» ответил: «Это не моя прихоть, но я должен поставлять рабочих, это моя обязанность». Лезер очень просил Заукеля посетить Эссен и убедиться, какие ужасные там для этих рабочих условия. Он так сильно докучал Густаву по этому поводу, что, когда Бертольд приехал на время отпуска домой, Берта нажаловалась ему по секрету, что она терпеть не может, когда Лезер появляется на холме: «Он всегда так огорчает. Когда он уходит, твой отец спускается вниз с ужасной головной болью, и нам приходится давать ему что-нибудь, чтобы он смог заснуть». Но Лезер тоже имел отношение к работорговле. Судьи не могли проглядеть этого; он скреплял своей подписью слишком много уличающих его документов и отдавал приказания директорам заводов, включая Шредтера на верфи «Германия» в Киле, «занять работой военнопленных и заключенных концлагерей».

В 1960-х годах он отказался от этой оборонительной тактики. «Крупп был моим компаньоном, – говорит он. – 1 апреля 1943 года Альфрид стал единоличным хозяином в решении всех практических вопросов. Пост, который я занимал, с прямой подотчетностью перед правлением, был упразднен. В будущем остался бы только один лидер. Я не желал служить ему, а Альфрид Крупп также не хотел оставлять меня». Это больше похоже на правду. Мотивы Лезера, так же как мотивы других его товарищей по заговору, были смешанными; если бы удалось покушение 20 июля 1944 года, они бы стали ведущими фигурами в рейхе, и где бы ни работал Лезер – в правительстве, в промышленности или под землей, – он всегда был бы напористым, в высшей степени амбициозным служащим.

И все же трения с Альфридом были более чем просто борьбой за власть. Между ними была еще и идеологическая пропасть. Если бы Лезер всего лишь жаждал престижа и авторитета, он никогда бы не приехал в Рур; со своим блистательным талантом он бы процветал и в своей Саксонии и, разумеется, в Берлине. Он относился к той категории людей, которые всегда поднимались к вершине в Германии – во Втором рейхе, в Третьем рейхе и в Бонне после войны. Дело в том, что он действительно спровоцировал кризис с Альфридом с привлечением 80 тысяч новых иностранных рабочих. Его позиция требовала мужества, поскольку на кону было больше, чем его будущее в главном управлении. Вне сферы своей деятельности он подвергался даже еще большей опасности.

В 1937 году, сразу после того, как он пришел в фирму, Лезер стал членом подрывной организации «Kleine Kreis» (малый круг), группы из семи служащих Рура высокого ранга, которые собирались раз в месяц и обсуждали способы избавиться от Гитлера. Тем временем настроенные против нацистской Германии консерваторы плели нити заговора. В тот же самый год Карл Герделер – бывший лейпцигский шеф Лезера – отправился на демократический Запад. В США он беседовал с Корделом Халлом, Самнером Уэллесом, Генри Уоллисом, Генри Моргентау-младшим и с сенатором Робертом А. Тафтом, пытаясь убедить их в том, что фюрер не блефует, что он и в самом деле собирается их уничтожить. Герделер ездил в Лондон летом 1939 года, чтобы предостеречь Чемберлена, Черчилля и лорда Галифакса, что вермахт вторгнется в Польшу в конце августа. Источником его информации был барон Эрнст фон Вайцзекер, важный чиновник на Вильгельмштрассе и главный заговорщик. В октябре, когда Германия уже была в состоянии войны с Англией и Францией, Герделер по совету Вайцзекера вновь пересек границу, на этот раз, чтобы предостеречь бельгийцев о германской агрессии. Поскольку воззрения Герделера были широко разрекламированы и поскольку он был прямодушным, открытым человеком и говорил все, что у него было на уме, с почти самоубийственной прямотой, он очень рисковал. Лезер разделял этот риск. Будучи членом эссенского триумвирата, он тайно укреплял связи с Герделером. В марте 1942 года заговорщики создали формальную организацию, а в ноябре установили радиосвязь с Алленом Даллесом в Швейцарии. Начиная с 22 января 1943 года проводились регулярные заседания теневого кабинета. Через два месяца после тихой отставки крупповского активного финансового директора Даллес узнал, как он вспоминал позднее, что в случае успеха переворота «министерство финансов должно было перейти в ведение консерватора по имени Лезер».

Душераздирающие неудачи преследовали заговорщиков до самого конца. 21 марта была совершена попытка переворота в цейхгаузе на Унтер-ден-Линден. Гитлер прибыл отметить День памяти героев и едва сам не пал смертью героя; его спасло изменение в повестке дня в последнюю минуту. «Операция вспышка», как назвали ее заговорщики, была отложена, и они разбежались.

Через десять дней в Эссене доктор Фридрих Янсен, выступая перед журналистами от лица фирмы, сказал, что господин Лезер, изможденный и больной оттого, что перетрудился, покинул концерн и восстанавливает силы в Швейцарии. Он уехал, но затем вернулся. Его вдохновителем был Герделер, который в июле побывал в Руре, пробирался через обломки разбомбленных домов и писал, что «тысячелетний труд превратился в угольную пыль и что-то нужно сделать, чтобы покончить с нацистским безумием». Вновь появиться в главном управлении было бы унизительно для Лезера, да, пожалуй, и невозможно, но в этом не было необходимости. Доктор Ганс Бойч, директор социальной программы фирмы, работал раньше с ним в лейпцигской администрации Герделера и был в курсе всех передвижений молодого Круппа, а также, через свои связи в Берлине, в курсе планов правительства в отношении Рура. Таким образом, Лезер получил синекуру. Он стал доверенным собственником конфискованного радиозавода в Эйндховене, в Голландии, и готовился принять финансовые дела в рейхе без фюрера (по иронии судьбы благодаря этому назначению его имя появилось в составленном союзниками списке военных преступников).

На фотографиях тех лет вместо лоснящегося, откормленного, в высшей степени самоуверенного Лезера 1930-х годов (и 1960-х) видишь мрачного, насупленного человека. Он худощав; одежда на нем висит свободно; кажется, что у него постоянно сжаты зубы. У него манеры преданного своему делу политического лидера, намеренного убедить сомневающуюся аудиторию. Он постоянно наклоняется вперед, а очки держит в кулаке, сжатом так, что побелели костяшки пальцев. И ничего удивительного: за шесть месяцев, после того как он уехал от Круппа, он успел стать соучастником шести покушений на жизнь Гитлера. Каждая неудача казалась все более невероятной, каждый день обещал успех, и теперь он просто положился на судьбу. Временами будущее не обещало ничего, кроме отчаяния. В движении был разлад. Но одна цель объединяла их всех. Никто из них не сомневался, что Германия вновь станет свободной, как только Гитлер будет уничтожен. Эта последняя надежда возлагалась на план «Валькирия», казавшийся безупречным. Ключевой фигурой был Oberstleutenant (подполковник), ровесник Альфрида. С этого момента судьба Лезера и доктора Ганса Бойча будет связана с идеалистически настроенным тридцатишестилетним графом Клаусом фон Штауфенбергом.

* * *

Если бы фюрера разорвало на куски в 1943 году, тридцатишестилетний Альфрид фон Болен был бы в ярости, и не только потому, что был предан Гитлеру. Когда Лезер уходил в подполье, Альфрид шел к самой вершине. Уже фактический глава фирмы, он готовился стать и ее юридическим владельцем. Завещание его деда от 1882 года теперь оказалось глупостью. Как объяснили адвокаты фирмы автору книги, Альфред Крупп установил право наследования на три поколения таким образом, что промышленная доля собственности остается неделимой и переходит каждый раз к одному наследнику. Эти три поколения представлены Фридрихом Альфредом Круппом, Бертой Крупп и старшим сыном Берты. Такой порядок был достаточно хорош в начале века, когда имущество Фрица перешло к Берте. Однако потом был введен налог на наследство, и германские законы, регулирующие передачу собственности, были особенно сложными. Акт 1920 года, привязанный к своду законов 1794 года, не давал возможности назвать единственного наследника, если только он не был единственным ребенком в семье, каковым Альфрид, понятное дело, не являлся. К тому же фирма находилась на вершине благосостояния, какого семья смогла достигнуть за 356 лет своей истории, и налог, исчисленный из ее теперешней стоимости, нанес бы очень чувствительный ущерб.

Требовалось принять какие-то меры, но в любом случае это было нелегкое дело. На первый взгляд все обстояло очень просто. Гитлер был не только другом семьи – его судьба была теснейшим образом связана с судьбой Дома Круппа. А фюрер мог творить в Германии все, что ему заблагорассудится. Например, 26 апреля рейхстаг, марионетка в его руках, фактически дал ему право приговаривать к смерти любого человека. Однако даже гитлеровский режим проявлял осторожность, когда дело касалось опасных прецедентов, а другие рурские бароны внимательно следили за попытками Круппа сэкономить на наследстве. В 1941 году, через месяц после развода Альфрида, Густав принялся искать выход из положения. В минуты просветления он набросал закон о «промышленном наследстве», применимый только к «имуществу фирм со всемирной репутацией, которые приобрели бы особое положение вследствие своих услуг государству и традиций». Читай – к имуществу фирмы «Крупп». Владельцу такой фирмы дается право самому назначать своего преемника, который будет, в свою очередь, платить рейху минимальный ежегодный налог. Это был хитроумный план, и, несомненно, Альфрид помогал отцу в его разработке, так как именно будущий Крупп представил девять месяцев спустя этот законопроект в гитлеровскую ставку «Волчье логово» в Растенбурге, в Восточной Пруссии. (Через два года как раз там будет оставлен начиненный взрывчаткой портфель Штауфенберга.) Визиту наследника предшествовала длительная переписка дряхлеющего владыки Эссена с Мартином Борманом. Тем не менее, поездка Альфрида не принесла немедленных результатов – у Волка хватало других забот, таких, как, например, вторжение в Советский Союз, операция британцев и русских в Иране и дуэль Роммеля с Монтгомери под палящим солнцем.

Густав неоднократно наведывался в «Волчье логово», но все без толку. Здоровье ухудшалось, он беспокоился и хотел бы покончить с делами. На двадцать четвертую годовщину восстания и беспорядков в Германии он предпринял еще одну попытку:

«11 ноября 1942 года

Мой дорогой господин Борман!

Сегодня я вновь обращаюсь к своему письму от 27 июля, одновременно подтверждая получение Вашего письма от 21-го того же месяца и вспоминая Ваш разговор с моим сыном Альфридом в штаб-квартире фюрера 10 августа и предложение взять в дальнейшем под охрану фирму Круппа… Если возникнут какие-то вопросы, касающиеся фундаментальных идей по проекту закона, я всегда к Вашим услугам во время Вашего пребывания в Берлине. Мой сын Альфрид со своей стороны будет рад связаться с Вами в качестве моего представителя в любом другом, удобном для вас месте.

С моим как и прежде глубоким уважением и благодарностью – Хайль Гитлер! —

(Ваш Крупп фон Болен унд Хальбах».)

Из их последующей переписки становится ясно, что Борман внимательно прочитал это послание, полный текст которого включал всю мешанину мыслей Густава. «Хотя ему было известно, – писал Густав, – что о социальном благосостоянии крупповцев партией и правительством будет проявляться в будущем все большая и большая забота», он полагал, что люди, которые на него работают, имеют право на дополнительное стимулирование для «выявления их интеллектуальных способностей и технических талантов» и «дальнейшее предъявление ими прав на особые социальные льготы, на которые вправе претендовать рабочие Круппа». Он думал об учреждении «своего рода принадлежащего компании центра подготовки» квалифицированных рабочих; он скромно предложил, чтобы «такое место было названо Густавхаус, который стал бы воплощением этой идеи в самом широком смысле слова…». Было еще много вещей подобного рода, но Борман всматривался сквозь них в самую суть, что было чрезвычайно трудно. Что-то нужно сделать для Альфрида, и быстро: «Рассматривая этот вопрос, мы выяснили, что при нынешних законах принципиального решения вопроса быть не может. Мы должны найти совершенно новый путь… создавая новое законодательство».

То, чего добивался Крупп, было абсолютной промышленной монархией. Он настаивал на признании рейхом существования семейного автономного государства в государстве, во главе которого стоял бы хозяин концерна. Это было нечто большее, чем забота об эффективной работе фирмы, защита права на ее наследование и освобождение от налогов. Это была совершенно новая концепция, отменяющая длинный перечень законодательных актов, которые стали принимать с началом индустриальной революции. Тем не менее Гитлер, ее одобрил. Своим резким, неподражаемым голосом он сказал Борману: «Jawohl!» («Да, конечно».)

Однако новое законодательство для всех бизнесменов было бы нонсенсом. Это все равно что открыть ящик Пандоры; все в правительстве были бы заняты отклонением требований, и не осталось бы времени на ведение войны. Вполне можно назвать вещи своими именами – да, это будет один закон для одной семьи, он сделает ее независимой от министров юстиции, экономики и финансов рейха. При обращении к ним за советом они, естественно, станут протестовать. Следовательно, им ничего не надо говорить. Эта уникальная привилегия должна увенчать историю династии Круппов, известную своей верностью духу германского милитаризма и в особенности своей непоколебимой преданностью Национал-социалистской немецкой рабочей партии. Как «царствующий» Крупп, так и его преемник верноподданно служат своему фюреру. За это они и вознаграждаются – но партией, а не рейхом. Рейхстаг можно проигнорировать. Борман, лидер депутатов-нацистов и глава партийной канцелярии, и Ганс Ламмерс, нацистский госсекретарь, который был консультантом Гитлера при подготовке декрета от 29 июня 1941 года о назначении Геринга преемником фюрера в случае его смерти, проработают все частные вопросы.

За четыре дня до Рождества они сделали династии Круппов подарок. Сверкающий черный «мерседес» притормозил возле кроваво-красных буков крупповского замка, и один из «паркетных солдат» рейха – безукоризненно вылощенных частей СС – отстегнул прикрепленный ремнем к кисти руки кейс. Дворецкий Карл Дорман придержал дверь; посыльный проследовал в библиотеку и вручил Густаву большой конверт. Письмо гласило:

«Партийная канцелярия фюрера

д-ру Круппу фон Болену унд Хальбаху

Л и ч н о

Эссен, на виллу «Хюгель»


Дорогой господин фон Болен!

Уже две недели, как я устно проинформировал рейхсминистра д-ра Ламмерса о том, что фюрер желает, чтобы «закон о Круппе» в полной мере предусматривал сохранение крупповского фамильного предприятия. Рейхсминистр д-р Ламмерс обещал мне, что устно обсудит с Вами суть дела. Он с удовольствием приедет в Эссен, тем более что он еще ни разу не видел заводов.

Я сердечно желаю Вам, Вашей семье и Вашим заводам всего наилучшего в Новом году, прошу не забывать. Всегда Ваш

(Борман».)

Мелкий шрифт потребовал времени, но к Новому году письма Бормана и Густава нашли друг друга, а Альфрид регулярно советовался с Ламмерсом. В составлении проекта «закона о Круппе» Ламмерс действовал как конституционный провидец. 9 января 1943 года Густав писал:

«Дорогой Борман, мой сын Альфрид и я разговаривали сегодня с д-ром Ламмерсом и достигли полного взаимопонимания. Пользуюсь возможностью сообщить Вам об этом и в то же время с благодарностью подтвердить получение Вашего доброжелательного письма от 31 декабря. Альфрид в ближайшее время вместе со своими нотариусами представит на рассмотрение господину рейхсминистру Ламмерсу необходимые документы. Моя жена и я шлем Вам и Вашей семье наилучшие пожелания в 1943 году. Пусть это будет годом благосостояния и благополучия для нашего народа и особенно для нашего фюрера как символа страны.

Хайль Гитлер!

Ваш

(Густав фон Болен унд Хальбах».)

Добрые пожелания Густава фон Болена унд Хальбаха не помешали русским уже через двадцать четыре часа начать второе зимнее наступление. В восемь часов утра 10 января 1943 года. в тот самый час, когда старший сын Густава завтракал с пятью чиновниками из Берлина, дебатируя по поводу наделения крупповской династии особым статусом, потому что семья всегда снабжала рейх самым лучшим оружием, фронт русских войск вокруг Сталинграда накрыл противника непрерывным оглушительным грохотом 7 тысяч орудий советской артиллерии. Попавшие в котел 22 фашистские дивизии оказались безнадежно отрезанными.

В самом городе, который русский диктатор в 1925 году назвал своим именем, все было разрушено. Немцы находились в кровавом кольце. Оно сомкнулось еще в ноябре, и 330 тысяч немцев попали в окружение. «Теперь, – сурово впечатывала слова «Красная звезда», – они не увидят света белого, у них в запасе 25–30 патронов на день, они открывают огонь только тогда, когда их атакуют… Здесь, в темных холодных руинах города, который они разрушили, они встретят отмщение; они его получат под грозными звездами русской зимней ночи». Даже «Юнкерсы-52» были не способны пробиться, чтобы доставить им боеприпасы и другие необходимые вещи. Когда Паулюс сдался русскому лейтенанту, уцелели лишь 80 тысяч; почерневшая земля «лунного пейзажа» и жалкие, дрожащие на лютом морозе существа. Фюрер объявил трехдневный общенациональный траур. Вновь и вновь из радио в гостиной на втором этаже виллы «Хюгель» раздавался похоронный марш из «Зигфрида» и «Был у меня товарищ».

24 февраля Альфрид был в столице, пробивая свой закон о наследстве, когда в первый раз DNB – Немецкая служба новостей – употребила зловещее выражение «гибель богов». А Густав в этот же день написал Ламмерсу в высшей степени запутанное письмо – и тоже только в заботах о своем достоянии.

Здоровье Густава быстро ухудшалось. Его нервозность стала более выраженной, и впервые в жизни он начал проявлять небрежность к своему внешнему виду; время от времени он мочился в брюки и не давал себе труда их сменить. В одиночку Альфрид организовал новое наступление на Ламмерса, Бормана и самого фюрера. У них для него не было времени. Первоначально Густав наметил свое официальное отречение на 31 марта. Потом он отсрочил его на три месяца, но из Восточной Пруссии по-прежнему не было никаких известий. Мысли Волка по-прежнему занимали сражения под Харьковом, Таганрогом, Брянском, Смоленском и Киевом, все до единого проигранные вермахтом, а также потеря Северной Африки и Сицилии, вторжение союзников в Италию и свержение Муссолини, которое породило в «логове» глубокое уныние. В конце концов, 12 ноября 1943 года, уверовав, что русских удалось остановить и что союзники застряли в Салерно, Гитлер выбрал время заняться внутренними делами и поставил свою подпись на документах, решавших судьбу фирмы «Крупп». Перечислив исключительные заслуги крупповской династии, ее вклад в три агрессивные войны, развязанные Германией, фюрер в числе прочего постановлял, что: «Владелец семейного состояния Круппов получает право использовать это состояние в семейном предприятии, для наследования которого устанавливается особый порядок». А также что: «Владелец означенного предприятия будет ставить фамилию Крупп перед собственной фамилией».

На следующий день «паркетный солдатик» – элегантный эсэсовец – доставил исторический указ на виллу «Хюгель», а еще через два дня, хмурым утром 15 ноября, на холм поднялась длинная вереница лимузинов «мерседес». Нацистские гауляйтеры, высокопоставленные гестаповцы, руководители СС, генералы, адмиралы и, что самое важное, юристы фирмы были встречены Густавом, Бертой и Альфридом в большом зале. Кресло старого Круппа поставили в нескольких шагах от туалета, и с двух сторон вытянулись лакеи, внимательно следя, не понадобится ли их помощь. Вставать принцу-консорту не понадобилось – собственно говоря, даже его присутствие было не обязательно, так как юридически фирма принадлежала не ему, а Берте.

Обязательным было присутствие только двух лиц: «пушечной королевы» и будущего «пушечного короля». Первой поднялась Берта. В свои пятьдесят семь лет она все еще была энергичной, полной сил женщиной, и, глядя в документ, составленный ее поверенным, она твердым голосом произнесла: «Я отказываюсь от владения семейным предприятием в пользу моего сына Альфрида, который таким образом, согласно статуту, основанному на указе фюрера, становится владельцем семейного предприятия». Одной фразой лишив наследства своих детей – Бертольда, Харальда, Экберта, Ирмгард, Вальдграут, вдову Клауса и его сына Арнольда, – Берта продолжала: «В соответствии с указом фюрера с того момента, когда мой сын станет владельцем фирмы, он будет носить имя Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах». Улыбнувшись своему первенцу сияющей улыбкой, она села. Альфрид встал. «Я полностью согласен с заявлением моей матери, – сказал он спокойно, – и вступаю во владение семейным предприятием». Наступила долгая внушительная пауза. Альфрид обводил взглядом свидетелей, но тут Густав испортил торжественность минуты. Когда взгляд Альфрида Круппа остановился на Густаве, руки старика нервно задергались. Два лакея мгновенно подхватили его под локти и почти унесли в ватерклозет. Среди неловкого молчания был слышен звук льющейся воды.

Lex Krupp («закон о Круппе») был опубликован в «Рейхсгезетцблатт» – в бюллетене законов Германии – 23 ноября 1943 года. Три недели спустя члены совета директоров фирмы его ратифицировали. Затем фюрер официально утвердил этот акт передачи фирмы, и на рождественской неделе Густав с помощью Берты кое-как накропал последнее в своей жизни связное письмо. Адресовано оно было, разумеется, Адольфу Гитлеру.

«29 декабря 1943 года

Мой фюрер, от 12 ноября 1943 года Вы дали свое согласие на присвоение семье Крупп особого принципа наследования и 21 декабря 1943 года утвердили статут семейного предприятия.

Этим Вы осуществили заветное желание, которое моя жена и я лелеяли долгие годы, и тем самым успокоили наши сердца относительно будущего заводов Круппа. Сохранение заводов Круппа в руках одного владельца и тем самым возложение полноты ответственности на одного члена семьи было желанием деда моей жены Альфреда Круппа. Осуществление этой цели стало полным выражением его воли, согласно которой для того, чтобы предотвратить какой-либо раздел собственности на заводы, он оговорил ее передачу по наследству трем поколениям таким образом, что единственный будущий наследник, самый старший, наследует фамильную собственность. Следуя этой базовой концепции… и т. п.».

Затем Густав со своей обычной нудной педантичностью сделал обзор немецкого корпоративного права, немецкого обычного права и вкладов, которые семья Крупп внесла в «славные победы», одержанные немецким оружием. Он назвал Седан, первый обстрел Парижа, Льеж, Ютландское сражение, Верден, Танненберг, блицкриг 1940 года, осаду Севастополя и действия немецких подводных лодок в двух войнах. Больше всего он хотел бы, писал он, чтобы ось Берлин – Эссен укреплялась и впредь, гарантируя будущим поколениям немецких мужчин твердую уверенность, что и они, подобно своим предкам, получат возможность испытать упоение тевтонских побед.

«Благодаря Вашему указу, мой фюрер, эта цель теперь достигнута. Моя жена и я, как и вся наша семья, испытываем глубочайшую благодарность к Вам за этот знак вашего доверия, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь нашему сыну Альфриду, нынешнему владельцу семейного предприятия, поддержать, а если возможно, то и увеличить производительность заводов Круппа как в дни мира, так и в дни войны, во имя Ваших идей и на благо нашему народу.

Ваши благодарные

(Берта Крупп фон Болен унд Хальбах)(Густав Крупп фон Болен унд Хальбах».)

Вторая подпись была теперь, разумеется, неправомочной. Ибо с этого времени и титул и власть принадлежали Альфриду. Он вступил во владение исключительным наследством, и 300 тысяч акций ни в коей мере не отражали его действительной величины, поскольку проставленная в бухгалтерских книгах фирмы их цена – 500 марок каждая – уже давно устарела. Со времени захвата Гитлером власти в 1933 году стоимость собственности концерна поднялась с 72 962 тысяч марок до 237 316 093 марок. Кроме того, эта оценка не включала компании, конфискованные в оккупированных странах. Несмотря на войну, дела еще никогда не шли так хорошо. В 1943 году сбыт достиг рекордной цифры, превзойдя даже показатели 1939 года. Кроме того, фирма получила щедрую долю оккупационных обложений, введенных Гитлером во Франции. Альфрид стал королем самого большого индустриального комплекса Европейского континента. Кроме фюрера, которому он был обязан всем этим, никто в Европе не был для него опасен; он занимал несколько высоких постов в правительстве и в нацистской партии, каждый из которых обеспечивал бы ему немедленный доступ к Гитлеру, даже если бы его фамилия была не Крупп.

В то же самое утро, когда его родители отправили благодарственное письмо в «Волчье логово», новый владелец подписал первый документ своего царствования:

«Заводам, конторам и филиалам.

Предмет: преобразование акционерного общества в частную фирму «Фрид. Крупп».

По решению общего собрания 15 декабря 1943 года акционерное общество «Фрид. Крупп» было преобразовано в частную фирму «Фрид. Крупп» с главным управлением в Эссене. В тот же самый день, одновременно с утверждением устава «Фрид. Крупп», фирма была передана в единоличное владение г-ну Альфриду фон Болену унд Хальбаху. Семейное предприятие будет носить в дальнейшем наименование «Фрид. Крупп»…

Г-н Альфрид фон Болен унд Хальбах будет в дальнейшем именоваться г-н Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах.

Владелец семейного предприятия несет ответственность за руководство всем предприятием. В помощь себе он назначает совет директоров».

На самом деле, иронически пояснил Альфрид, состав нового совета директоров ничем не будет отличаться от прежнего, «за исключением ушедшего в отставку г-на Лезера». Как и большинство его соотечественников, Альфрид с наслаждением занимался всякими формальными мелочами: заказал новые штампы, новую фирменную почтовую бумагу и бланки и получил большое удовольствие от того факта, что 15 декабря по распоряжению Адольфа Гитлера взял на себя обязанности своего отца как нацистского «фюрера промышленности». Впрочем, его озабоченность формами обращения и приветствий была не целью, а средством: он обладал теперь абсолютной властью и хотел, чтобы четверть миллиона крупповцев это хорошенько себе усвоили. Первый приказ был выпущен от его имени членами совета директоров Геренсом и Янсеном, вероятно, потому, что хотел рассеять мнение о том, что уволил Лезера. Теперь настало время действовать ему самому. 11 января в связи с одиннадцатой годовщиной установления фашистского режима он издал приказ, определяющий обязанности совета директоров и объясняющий его собственную роль в двух четких и недвусмысленных фразах, которые создали для него проблемы на Нюрнбергском процессе: «Владелец семейного предприятия один несет всю ответственность за фирму и является ее главой… Все серьезные вопросы должны передаваться для решения мне, так же как и членам совета директоров».

Ретроспективно торг с Борманом и с Ламмерсом, безграничное ликование по поводу решения фюрера могут показаться бессмысленными. В конце концов, Третьему рейху оставалось существовать не более трех лет. Но если не вглядываться в прошлое, то может пройти незамеченным самый поразительный факт, относящийся уже к нашим дням. Факт этот теснейшим образом связан с датой 15 декабря 1943 года. Крупповские публикации и западногерманские школьные учебники указывают, что в этот день Альфрид стал единоличным владельцем фирмы. Знаменательность этой даты заключается в том, что в ту студеную среду совет директоров фирмы, повинуясь указу Гитлера, самораспустился и покорно склонился перед новым хозяином. Именно в этот день «закон о Круппе» действительно вступил в силу.

На последствия этого в Германии как-то не обратили внимания. О них не осведомлена даже социал-демократическая оппозиционная партия, которая более ста лет вела борьбу против крупповской династии и прекрасно знает, что многие нацистские законы сохраняют силу. Однако в беседе с автором этих строк двадцать лет спустя после того, как Альфрид в качестве единоличного собственника издал первый приказ по концерну, его адвокаты подтвердили, что «особое соглашение 1943 года между правительством и Круппом» послужило юридическим основанием для того, чтобы Альфрид и после войны продолжал управлять семейным уделом; они были убеждены, что «закон о Круппе», дающий такое несравненное налоговое преимущество, остается в силе в том случае, если сын Альфрида пожелает получить собственность своих предков. Если отбросить юридические тонкости и ученые умолчания, то все это сводится к следующему: Альфрид Крупп, самый богатый и самый влиятельный деятель Общего рынка начала 60-х годов, сохранял свое положение до самой смерти по особому распоряжению Адольфа Гитлера. Волк был уничтожен, его логово разрушено, но один хищник из старой волчьей стаи сохранил клыки и когти.

* * *

Из «Волчьего логова» Гитлер вернулся в Берлин, к себе в рейхсканцелярию, в этот внушительный дворец из мрамора, полевого шпата, красного камня, с массивными дверями и канделябрами в стиле барокко. Этот дворец, построенный по его собственному проекту, был самым мрачным зданием в Германии, сравнимым в этом смысле только с «Хюгелем». С каждым днем оно становилась все менее пригодным для жизни. Налеты союзной авиации превращали его в выпотрошенный каркас. Однако на глубине 50 футов под садом старой канцелярии таилось бомбоубежище. Это помещение, куда можно было спуститься из канцелярии по лестнице, начинавшейся в кладовой, состояло из двенадцати комнат размерами с небольшой чулан, а оттуда винтовая лестница вела в нижнее (и такое же тесное) второе помещение. Это был бункер фюрера: именно на этой «сцене», как порой говорят, «был сыгран последний акт нацистской мелодрамы».

По примеру Гитлера в землю зарылся и новый Крупп. Став единовластным правителем семейной империи, он поспешил выпустить прямо-таки королевскую прокламацию, в которой похвалялся «славной историей крупповской кузницы оружия» и тем, что его рабочие – «активные сторонники национал-социалистской идеологии», а также обещал «возмездие союзникам»; но, естественно, как и его фюрер, он не желал пасть жертвой случайного осколка. Вызвав бригаду лучших шахтеров и инженеров, он приказал им вырыть бункер Круппа под виллой «Хюгель». С того дня в августе 1942 года, когда он ездил в Восточную Пруссию с первым проектом указа до дня его опубликования, прошло больше года. За это время английские «ланкастеры» сбросили на Эссен 6926 тонн бомб. Берта и принц-консорт подолгу жили в австрийском замке Блюнбахе, но пост Альфрида был здесь, в Эссене, и он вовсе не собирался на посту же и погибнуть.

Его убежище было эксцентричным. Даже сегодня входящего в его личный бункер охватывает необъяснимый страх. Открывая потайную дверь в фамильной библиотеке, вы спускаетесь по крутому пролету лестницы и проходите через «китайскую комнату», покрытую красной и черной глазурью, как сентиментальное напоминание о пекинской карьере Густава. Здесь вы встречаете лабиринт катакомб из белой черепицы; изобилующий пещерами подвал; ярко-зеленый плавательный бассейн, украшенный мраморными статуями; еще больше белой черепицы; и затем внушительный портал с искусно выведенными на нем готическими буквами LUFTSCHUTZBUNKER: 50 PERSONEN (бомбоубежище на 50 человек). Сегодня пустота убежища заполнена – после войны возникла угроза фундаменту замка, – но тогда дверь вела к крутой лестнице в 120 ступеней, где новый Крупп освещал себе дорогу свечой или фонариком. В самом низу, независимо от того, кто был с ним, он хранил молчание, его присутствие выдавал только огонек сигареты.

Когда Альфрид вот так курил одну сигарету за другой, значит, он нервничал. Еще одним знаком напряженности стало его растущее пристрастие к скату, тевтонской разновидности бриджа, в которой игрок противостоит своим умом двум оппонентам, так сказать воюя на два фронта. (В числе других любителей ската можно назвать Адольфа Эйхмана и Вильгельма I. Во время битвы под Верденом его величество большую часть времени играл в роскошном замке «Плесс». Он все время проигрывал. Альфрид всегда побеждал.) Однако во всех других отношениях самоконтроль Альфрида был на высоте. Каждое утро после налета он садился за руль своего спортивного «БМВ» и ехал, лавируя, аккуратно выбирая дорогу среди обломков. Пока секретарши выметали осколки оконных стекол на этаже, где находилась его контора, и в очередной раз чинили разбитые рамки портретов Гитлера и Альфреда Круппа, которые висели бок о бок над его рабочим столом, сам Альфрид получал донесения от директоров – о повреждениях на металлургических заводах, о подъеме воды на его угольных шахтах, о нарушенных линиях электропередач. Он быстро отдавал приказы по устранению последствий, направляя команды лучших крупповских специалистов в важнейшие цеха и на электростанции, посылая группы горняков с мощными насосами на шахты, отправляя бригады иностранных рабочих и военнопленных на восстановительные работы. И распорядился также об изъятии нового оборудования с захваченных заводов на оккупированных территориях.

К 19.30 щегольской «БМВ» снова припарковывался за виллой «Хюгель», а Альфрид набрасывался на запасы шотландского виски в баре замка. За ужином он уходил в свои мысли. Его гости никогда не могли угадать, что у него на уме, или даже понять его настроение, а поскольку все они были подчиненными Круппа, то предпочитали говорить осмотрительно и настороженно поглядывали в сторону сидевшего во главе стола хозяина. Наиболее вероятной причиной рассеянно-озабоченного вида их хозяина было то, что он прислушивался к звуку вражеских бомбардировщиков. Если они приближались, то это обычно происходило, когда подавали бренди. Через несколько минут после 21.00 завывали сирены, Крупп стоически бросал взгляд на свои часы – в конце концов, бизнес есть бизнес, – и тогда поднимались к небу жерла 88-мм зенитных орудий – «стального кольца Круппа вокруг Рура, которые обслуживали 100 тысяч солдат противовоздушной обороны, по-немецки они сокращенно назывались «флак». Этот звук не спутаешь ни с чем. Его даже можно узреть; бокалы на столе начинают дрожать. В небе было так много стали, что летчики союзников окрестили Рурскую область зенитной аллеей, или Аллеей Флаков.

Будучи инженером-разработчиком первых 88-мм орудий, примененных в Испании, Альфрид мог безошибочно определить момент, когда воздушный налет будет на подступах к заградительному огню. Как только рев моторов становился различим, он, имея опыт, мог назвать количество атакующих самолетов, их тип и высоту полета. И все же ему хотелось убедиться самому. Загасив сигаретный окурок и аккуратно переставив бокал подальше, чтобы, если опрокинется, не запачкал скатерть, он повел своих служащих в шикарный парк возле дома, поглядывая вверх спокойно, почти равнодушно. Даже дети уже знали, что самое время бежать в убежище; над головами сновали черные «патфайндеры» (юркие фанерные двухмоторные «москиты» английских ВВС), осыпая Эссен красными и зелеными сигнальными огнями и высвечивая цели для приближающихся «ланкастеров»-бомбардировщиков.

«Огни падали конусами, и если забыть на мгновение, что они означают, то зрелище открывалось действительно красивое, – вспоминает доктор Фридрих Вильгельм Хардах, живший на холме в последние два года войны. – Мы называли их рождественскими елками. Господин Альфрид был напряжен и неподвижен, просто наблюдая за ними. Все остальные очень нервничали. Мы знали, что ровно через десять минут бомбардировщики будут здесь и то, что они сбросят, не будет таким красивым. Но мы не могли двинуться раньше него. Иногда он оставался там под «кровавым буком» в течение всего налета». Но чаще он направлялся в убежище; оно находилось на 36 ярдов ниже фундамента и имело отдельный выход в один из дальних садов, на случай если вся громадина замка рухнет и заблокирует главный вход. И все-таки никто никогда не усомнился в том, что Альфрид был человеком исключительного личного мужества. Однажды случайная зажигательная бомба вызвала небольшой пожар в помещении для слуг над главным залом. Оказавшийся в ловушке лакей появился под куполом замка в ночной рубашке, дико озираясь вокруг. Ребята из местного отряда ПВО подняли ему лестницу, в которую он судорожно вцепился. Управляющие сновали взад-вперед в возбуждении, но лошадиное лицо Круппа лишь скривилось в усмешке. Он не выразил ни озабоченности, ни беспокойства по поводу нависшей угрозы. Как только «ланкастеры» улетели, вспоминает его тогдашний дворецкий, он спокойно возвратился к своему недопитому бренди и зажег новую сигарету «Кэмел». Он вообще никогда не давал волю раздражению, как это делал его дед: «господин Альфрид всегда спал тихо, как ребенок».

Хотя Альфрид развелся с женой и жил отдельно от родных, пожалуй, в этот период он, как никогда, был окружен друзьями. За это он должен благодарить английских летчиков. Победы первых лет войны, видимо, убедили крупповских директоров, что Геринг сказал правду и люфтваффе не пропустило в Рур ни единого бомбардировщика. Во всяком случае, они почти не строили бомбоубежищ. Альфрид мог построить себе бункер в последнюю минуту, потому что его фамилия была Крупп, но ни у кого другого не было для этого ни людей, ни материалов. Когда в первые месяцы 1943 года начались массированные налеты, крупповцы в Эссене оказались беззащитными в буквальном смысле слова. Директора, у которых были родственники в сельских местностях, отсылали к ним жен и детей вопреки приказу фюрера, запретившего кому-либо покидать Рур. Хардах эвакуировал свою семью в деревушку в Северной Вестфалии. Когда дом доктора Пауля Хансена испытал на себе прямое попадание бомбы в 1943 году, он нашел убежище для своей жены в 155 милях от Рура. Другой служащий дважды спасал от зажигательных бомб свой дом в квартале от Альтендорферштрассе; после этого он отправил всех домочадцев на железнодорожный вокзал. Доктор Герман Хобрекер увез свою жену и детей в дом своего тестя в Висбадене, где, по причуде судьбы, они попали под бомбежку, в то время как дом Хобрекера в Эссене пережил войну.

Но и такая эвакуация была привилегией начальства, а рабочим получить разрешение на выезд было почти невозможно. Мастеровой люд в поселках на Шедерхофштрассе, в Сваненкамп и Зегеротштрассе появлялся из руин и прятался в подвалах, засыпанных обломками. После войны эти развалины оставили по соседству с новыми домами, как памятники. Согласно статистике Круппа, из 32 013 домов рабочих, построенных фирмой, 13 388 были полностью разрушены и 16 117 сильно повреждены. Эссен представлял собой картину голых труб. Некоторым влиятельным людям удавалось самим проводить восстановительные работы. Поскольку Альберт Шпеер и Роберт Лей часто останавливались в гостинице «Эссенерхоф», управляющий в 1943 году стал переделывать верхний этаж, укрепляя его железобетоном, чтобы предотвратить разрушения. Но даже и его груз цемента не пропускали до тех пор, пока гостиница не попала под бомбы трижды.

Узнав, что многие видные служащие концерна вынуждены вести жизнь бездомных холостяков, Берта предложила им перебраться на виллу «Хюгель» в комнаты для гостей, а позже и в детские. Альфрид продолжил ее политику. Это вовсе не жертва с его стороны; в замке всегда были свободные помещения, а после того как ушла Аннелизе и он возвратился в свои апартаменты в большом доме, маленький дом Альфрида был совершенно пуст. Таким образом, у него появились партнеры по скату и гости за обеденным столом. Они не могли отговориться семейными обстоятельствами и составляли ему компанию, когда на телеграфной ленте выстукивалось сообщение о предстоящем фейерверке. Кроме того, после обеда можно обсуждать с директорами дела. Если у кого-либо из членов правления возникала особенно сложная проблема, то была возможность разрешить ее с хозяином концерна за завтраком или позже, во время совместной прогулки верхом. И если бы главное управление разнесло вдребезги, империей Круппа можно было бы управлять из виллы «Хюгель».

Но здание главного управления осталось целым. Его прочность поразительна. Все сооружения, с четырех сторон примыкавшие к главному зданию, были разрушены до основания, а переход, соединявший «артиллерийское» крыло Альфрида с основным корпусом, лежал на улице; но, несмотря на огромные трещины, причем некоторые были так широки, что через них свободно мог пройти человек, мрачные стены продолжали стоять. Архитектором Густав был никудышным, но он заложил мощный фундамент. Здание держалось вертикально благодаря единственной бетонной плите; ему ничего не угрожало до тех пор, пока плита оставалась невредимой, а ни одна бомба, если это не атомная, не могла повредить ее. Конечно авиация англичан осложнила главному управлению жизнь. Ветерану «Кох и Кинцле (Е)» Фрицу Туббезингу было поручено поддерживать его сносное существование. Фриц был изобретательным крупповцем. Работа в секретном отделе перевооружения не напрягала его. Но это здание, как он признал позднее, фактически одержало над ним победу.

Всякий раз при появлении «ланкастеров», Туббезинг, мучаясь совестью, бросал свою жену и детей и мчался за три мили в здание главного управления, чтобы спасать его. «И все это время, – говорил он впоследствии, – меня терзала мысль, будут ли они на месте, когда я вернусь». Его рассказ типичен для тех, кто оставался в городе. Вновь и вновь его дом содрогался от взрывов. В течение 1943-го и первой половины 1944 года он устранял повреждения при помощи жестяных листов. Когда ему подвернулся крупповский каменщик, дом которого был разбомблен, то он дал ему комнату в обмен на помощь. Крыша была разрушена; два человека ее починили. Ее снесло опять, и снова они ее восстановили. Затем, во время массированного налета 23–24 октября, когда на Эссен было сброшено 4522 тонны бомб, были полностью разрушены крыша, стены и пол. Туббезинг и каменщик спешно соорудили что-то вроде навеса. Во время доклада в административном здании на следующий день Фриц узнал, что за ночь восемь металлургических заводов, изготавливавших бронебойные щиты, семь машинных цехов, шесть литейных цехов, а также разнообразные цеха по выпуску снарядов, металлических листов и орудийных лафетов были выведены из строя. Обескураженные, бухгалтеры фирмы закрыли свои книги и больше не делали записей об ущербе, нанесенном во время налетов.

В том месяце, как вспоминал маршал английской авиации «бомбист» сэр Артур Трэверс Гаррис, британскими летчиками было сброшено в два раза больше тонн взрывчатых веществ, чем в любой из предыдущих. Целями бомбардировщиков были Рур и Рейнланд, и вполне понятно, что германские лидеры встревожились. В 1914 году Германия, защищая свою кузницу, заплатила высокую цену в первом бою на Марне; теперь же враг нашел новый путь: он грозил мощным кулаком с воздуха. Дневники Геббельса отражают беспокойство официальной власти. 13 марта 1943 года он записал: «Позднее вечером до нас дошли сообщения еще об одном чрезвычайно интенсивном авианалете на Эссен. На этот раз по заводу Круппа нанесен тяжелый удар. Я позвонил заместителю гауляйтера Шлесману, который представил мне довольно удручающий отчет. На территории только одного крупповского завода было 25 очагов пожара. Атаки с воздуха в настоящее время угрожают нам больше всего… Так дальше не может продолжаться. Фюрер без обиняков сказал Герингу, что он об этом думает. Ожидается, что Геринг примет что-то решительное». Рейхсмаршал не принял, он не смог. Неделю спустя Геббельс отмечал: «Даже если сообщение о том, что завод Круппа разрушен на 80 процентов, является большим преувеличением, нас все равно ожидает серьезная задержка выпуска продукции». В мае он мрачно констатировал: «800 акров, занимаемые заводами Круппа, 55 раз подвергались бомбежке с воздуха…» – и 28 июля: «Последний авианалет привел к полному прекращению производства в крупповских цехах. Сам Шпеер очень озабочен и обеспокоен этим».

Если бы английская авиация ограничилась только военными заводами (а Эссен бомбили исключительно британцы; самолеты американских ВВС даже не приближались к городу), – так вот, если бы англичане не громили город, их бы не стали упрекать. Но при самых благих намерениях бомбежка остается неточной наукой. На Нюрнбергском процессе бельгийский священник, оказавшийся в числе заключенных в Эссене, описывал, как ударили по женщинам и детям эти «совершенно хаотичные» воздушные атаки. И когда адвокат Круппа с горечью говорил о «последней стадии войны, превратившей Эссен в поле боя, а потом в груду развалин», обвинители не произнесли ни слова и были в затруднении. Вот впечатления Геббельса, так сказать, из первых рук. 10 апреля 1943 года он явился с личной инспекцией, и его реакция характерна для рационального, беспристрастного нациста: «Мы прибыли в Эссен около семи утра. Замгауляйтера Шлесман и его персонал ожидали нас на Центральном вокзале. В гостиницу мы добирались пешком, потому что проехать на машине в большей части Эссена невозможно. Эта прогулка позволила нам оценить степень повреждений, нанесенных последними тремя авианалетами… Эксперты городских властей в области строительства подсчитали, что понадобится двенадцать лет для восстановления».

Он обсуждал с Альфридом перемещение «Гусштальфабрик» куда-нибудь еще и заключил: «Это нецелесообразно, в настоящее время Эссен уже не является промышленным центром: и англичане подвергнут ударам с воздуха следующий город, скажем, Бохум или Дортмунд, или Дюссельдорф. Следует держаться за нынешнее местоположение как можно дольше». Это изложено с холодной беспристрастностью. И все же за демонической внешностью Геббельса оставались воспоминания о том времени, когда он был мальчишкой, сыном мастера из соседнего города Райдт. Отдавая дань уважения обоим Круппам – старому и молодому, – он вспомнил, как выглядели знакомые ему объекты. «Только совершив такую прогулку, можно было по-настоящему оценить нанесенные повреждения, – писал он. – Это было ужасно. Сердце сжимается при виде того, что стало с городом, с его улицами и площадями, совсем недавно такими красивыми. Я почти физически ощущал страдание при этом зрелище, так как я хорошо знал Эссен с самого детства. Я могу сравнить то, что было, с тем, что есть теперь». Он сравнил и прослезился.

* * *

Геббельс рыдал не по поводу разбитых магазинов; даже он понимал, что они были законной добычей. Его трогали порушенные дома, погубленные парки, покалеченные граждане, и, упоминая о них, нельзя не коснуться одного из самых противоречивых результатов войны. Основные факты бесспорны. Вначале они казались чепухой; в докладной записке Альфриду его подчиненный отмечал, как бы между прочим, что «в ходе вражеской акции 13 января 1943 года частично поврежден универмаг «Альтенессен». Однако одежду все еще можно купить – большая часть товара не пострадала». Авианалетам тогда еще не придавали большого значения. Массированные атаки начались следующей весной. Их целью было терроризировать германское население; на брифинге для прессы после первого авианалета на Кельн с участием тысячи самолетов командование английских ВВС утверждало, что уничтожено 250 заводов, но на фотографиях ясно видно, что мишенью был центр города. Было убито от 14 до 15 тысяч человек. Англичане нацелились на жителей, а не на промышленность.

Следующей целью стал Эссен. Уинстон Черчилль обещал палате общин, что «Германия будет ввергнута в такое испытание, какого по его продолжительности, жестокости и значительности пока еще не испытывала ни одна страна». В послании Сталину премьер-министр был столь же откровенен и более конкретен: «Мы направили 348 тяжелых бомбардировщиков в Эссен в субботу, с грузом в 90 тонн бомб, для того чтобы нанести еще больший урон Круппу, по заводам которого вновь был нанесен эффективный удар, и превратить в руины юго-западную часть города, которая до этого почти не пострадала». Никто никогда не обвинял Черчилля в пренебрежении к континентальной географии. Он должен был знать, что предместья юго-западного Эссена – Фулерум, Харцзопф, Фронхаузен и Хольстерхаузен являются исключительно жилыми районами. Чувствуя, что русский диктатор оценит это, Черчилль добавил, что второй налет сровнял с землей поселок крупповских рабочих верфи «Германия»: «Прошлой ночью 507 военных самолетов сбросили 1400 тонн бомб на Киль».

Киль был второстепенным театром военных действий английской авиации. После войны Артур Гаррис признал, что командование ВВС решило подвергнуть бомбардировке Рур, сосредоточившись на «полном уничтожении четырех городов Рурской области», а статистические данные, собранные для «Исследования стратегических бомбардировок», которое вели Соединенные Штаты, так называемый «Сервей», не оставлял сомнений в том, что все это – жизненно важные центры, образующие пояс обнесенных стенами городов с Эссеном в качестве «пряжки», которые окружали Рур со времен Средневековья. Эссен и Дортмунд пострадали больше всех; разрушения в Бохуме, Дуйсбурге, Дюссельдорфе и Хамме были не столь ужасны. В массированных налетах менее всего подверглись бомбардировке промышленные объекты. Истинными целями были дома и магазины. Почерк слишком характерный, чтобы думать о случайностях. По своей разрушительности эти авианалеты превзошли все другие виды атак.

Конечно, британцы были спровоцированы. В период падения Франции пассивность британских ВВС воспринималась как знак облегчения, успокоенности, она была просто невыносима. Если бы не отдельные эпизоды 10 мая и 16 июня 1940 года (сброшена всего-навсего 51 бомба), Крупп даже не подозревал, что у противника есть авиация. Уильям Л. Ширер той весной был в Руре, и ясное ночное небо его озадачило. 10 мая он записал в своем дневнике, что «ночные бомбардировки британцев нанесли весьма незначительный урон». Позднее в тот же день он отметил, что британские ВВС «не смогли не только вывести из строя Рур, но даже разрушить аэродромы». Запись от 16 июня гласила, что «в Руре было мало свидетельств британских ночных бомбардировок». Этому разочарованию предшествовал германский блицналет на Лондон. «Тому, кто поджигает дом своего соседа, не следует жаловаться, если искры попадают на его собственную крышу». Эта пословица немецкая, но командование британских ВВС взяло ее на вооружение со всей беспощадностью. Нацисты первыми использовали эту жестокую форму ведения войны. Теперь англичане собирались испробовать ее в качестве мести.

Однако военные люди – профессионалы, и, хотя возмездие понятно гражданскому человеку, для военного оно остается делом не вполне достойным. Эти апологеты стратегической бомбардировки сегодня отстоят от нас на полстолетия, так же как события при Аргонне от войны во Вьетнаме. Вторая мировая война была их золотым веком. Их вариант решения был единственным путем к победе. Это звучит так незатейливо: разрушить военный потенциал страны и она запросит мира. Кроме того, у этой догмы есть некоторое преимущество перед прямой конфронтацией. Ваши собственные солдаты – в относительной безопасности. Если они и умирают, то никто в этом не виноват. И что важнее всего, вы никогда не видите реальных результатов работы военных до тех пор, пока враг не сдастся. Аэрофотосъемка обезличена, обесчеловечена; масштаб ее очень невелик для того, чтобы получить представление, то есть это, так сказать, расчлененный материал. Война стала чуть ли не интеллектуальным упражнением. И если считать ее таковым, то уничтожение дамб Мене и Эдера в 20 милях к востоку от Эссена ночью 16 мая 1943 года принимает вид выдающегося поступка. Шестнадцать «Ланкастеров» под началом командующего эскадрильей Гая Гибсона умело и выборочно нанесли поверхностные бомбовые удары по конструкциям, открывая бреши в 100 ярдов шириной и в 100 футов глубиной. Сразу же 334 миллиона тонн воды обрушились на Рурскую долину. Эффект от этой волны был ощутим за 50 миль; все лето была затоплена железнодорожная подъездная ветка к вилле «Хюгель». Никто не пытался угадать, сколько спящих людей погибло в ту ночь. Вопрос об этом никогда не поднимался. Официальный историк Виккерса просто описывает эту операцию, как «один из наиболее славных эпизодов в истории вооруженных сил».

Вероятно, успехи командира эскадрильи Гибсона воздействовали на военный потенциал рейха, поскольку были уничтожены несколько мостов и были затоплены несколько этажей завода, но не это было целью воздушной атаки сэра Артура Гарриса «бомбиста». Городской Рур уничтожался, по словам самого маршала, «для того чтобы подорвать моральный дух немцев». Аналитики всеобъемлющего американского исследования «Сервей» писали: «Считалось, что авианалеты на город станут тем средством, которое подорвет моральный дух немецких граждан. Верили в то, что если будет оказано воздействие на моральный дух промышленных рабочих или если рабочие уйдут с заводов и займутся другими делами, такими, как забота о своих семьях, устранение причиненных их домам повреждений, то в результате пострадает военное производство».

Провал этих теорий был полным. Гаррис впоследствии предложил другое объяснение: «Эффективное дополнительное поражение может быть нанесено только в отношении уже разрушенных городов… при затрате бомб в количестве 4 или 5 тысяч тонн на одну бомбардировку, а иногда до 10 тысяч тонн для двух заходов на бомбометание один за другим». Но Эссен он совершенно разрушал дважды, и, как полностью признал, «в качестве психического воздействия бомбардировки совершенно неэффективны в отношении такого хорошо организованного полицейского государства, как Германия». Авторы исследования «Сервей» заключили, что «большое значение имела реакция германского народа на воздушные авианалеты. Люди проявили удивительную выдержку перед ужасом многократных воздушных атак и связанными с ними тяготами – разрушенными домами, утерянным имуществом и теми условиями, в которых им приходилось жить». Они не только выдержали; они не покорились. Каждое утро, когда Альфрид ехали из замка к зданию главного управления, он видел на тех стенах, которые еще оставались целы, свеженамалеванные белые свастики и соединенные друг с другом круги эмблемы Круппа.

Штаб английских военно-воздушных сил был все еще загипнотизирован легендой «Гусштальфабрик» – Лондон буквально не мог оторвать взгляд от Эссена и поискать фабричные трубы Альфрида где-нибудь еще. Конечно, «кузница оружия» по-прежнему оставалась сердцем концерна, производя каждый год свыше 20 миллионов тонн снарядов, 128-мм зенитные орудия, гаубицы, танковые корпуса и башни, а также особые (380-мм) и тяжелые (от 240-мм до 280-мм) орудия. И тем не менее, это была только столица крупповской империи, в которой имелись и другие заманчивые объекты. Заводы «Грузонверк» в Магдебурге, например, были неистощимым поставщиком танков, пушек, частей для подводных лодок, а также 105-мм и 88-мм орудий; каждый месяц они давали вермахту 18 800 75-мм снарядов. При каждом налете на Рур «ланкастеры» проходили прямо над альфридовским сталелитейным заводом в Борбеке – наиболее модернизированным военным предприятием в Германии. Под крышами «Борбека» находилось 75 тысяч тонн новейших машин и станков, тысяча квадратных миль бесценных чертежей и 60 тысяч крупповцев, которые превращали скандинавскую руду в «тигров». И наконец, пылающие печи могучего «Фридрих-Альфред-хютте» в Рейнхаузене, на том берегу Рейна, были гораздо важнее для военной экономики фюрера, чем даже «Гусштальфабрик», «Грузонверк» или «Борбек». В «Сервей» делается вывод, что Рейнхаузен был «самым совершенным комплексным сталелитейным предприятием крупповского картеля, наиболее значимым из всех прочих отдельных крупповских заводов в районе Эссена».

Если бы командование военно-воздушных сил в Лондоне оценивало обстановку беспристрастно, все вышеперечисленное как-то отразилось бы на числе и мощи английских налетов. Ничего подобного не произошло. «Ланкастеры» сбросили на Магдебург 1465 тонн бомб, чаще всего падавших мимо цели. Ущерб, по заключению «Сервей», был незначительным. Только один из всех налетов на «Борбек», по-видимому, нанес ущерб заводу. И – что самое удивительное – менее 100 тонн бомб было предназначено для 1500 акров, на которых размещались домны, мартеновские цеха, конвертеры и прокатные станы «Рейнхаузена». И в самом деле, не было свидетельств того, что какая-либо бомба из этих 76 тонн, сброшенных на «Рейнхаузен», попала в цель. Тем временем на старый эссенский завод было сброшено 16 152 тонны смертоносных бомб, и это не включая последнего рейда Гарриса, настолько массированного, что ни у кого уже не было охоты заниматься подсчетами. После войны приносились извинения. Немцы перехитрили английскую авиацию: «В данных разведки, которая велась перед авианалетами, по-видимому была переоценена важность крупповского Эссена как производителя стали и артиллерийских орудий». Тогда шпионы союзников выразили протест, заявив, что их оклеветали. Поскольку к преимуществам победителей относится и право писать военную историю, хроникеры сошлись на том, что «крупповское руководство рассматривало Эссен как приманку для бомбовых налетов 1943-го и 1944 годов, ввиду того что он уже перестал выполнять свою первоначальную функцию разрабатывания вооружений для этой войны задолго до того, как начались бомбардировки». Несомненно, «Гусштальфабрик» служил приманкой, но иллюзия родилась в Великобритании, а не в Руре. Гаррис и его штаб погнались за реваншем. Они его получили.

По-видимому, массовые бомбардировки должны были по крайней мере нанести крепкий удар фирме. В любом случае их воздействие было ощутимым – один налет произвел разрушения крупповских построек на 25 акрах земли; следующий уничтожил 37 сооружений. Это вовсе не триумф меткости: просто трудно промахнуться. В Эссене у Круппа было 6 миллионов квадратных ярдов территории под заводами – в семь раз больше, чем центр города, – и к концу войны 30 процентов как не бывало. В результате налетов 23–24 октября 1944 года выведена из строя система электроэнергоснабжения: последняя атака 11 марта 1945 года парализовала «Гусштальфабрик». Судя по записям руководства, выпуск продукции сокращался после каждого интенсивного авианалета, и не все крупповцы потрясали кулаками, грозя небу. В течение 1944 года невыход на работу поднялся до 33 процентов. Тем временем 3 189 000 человек во внутреннем Руре, из которых 2 300 000 жили в шести больших городах, были охвачены беспорядками. Раз уж они не имели возможность уехать, то по крайней мере могли устроить скандал и временами так и поступали. Согласно британским данным (которые оспаривались), между первым и четвертым кварталами 1944 года добыча угля в Руре упала с 32,1 миллиона тонн до 17,8, а выплавка стали – с 3,4 миллиона тонн до 1,5.

Если цифры верны, то они отчасти оправдывают приказ о бомбардировках. Однако цифры податливы; с ними можно делать все, что захочешь. Статистические данные о поврежденных заводах ничего не говорили об огромных восстановительных ресурсах Альфрида. Он занимался восстановлением постоянно. «Гусштальфабрик» получил повреждения, признает «Сервей», «но в качестве цели, как заводу, производящему артиллерийские установки, ему, несомненно, уделялось большее внимание, чем это было оправдано его значением». То, что бомба сброшена на металлургический завод, не означало, что он был стерт с лица земли, даже при прямом попадании: «Многие более старые кирпичные стены были полностью разрушены, но у современных железобетонных зданий пострадали разве только крыши».

Величайший удар самоуверенности командования английских военно-воздушных сил нанесли офицеры союзных разведок, которые позже разыскали данные об объеме продукции, выпускавшейся Руром в годы войны. У этих налетов было одно следствие, которого поклонники стратегических бомбардировок никак не предвидели и не могли потом объяснить, а именно – в промышленных центрах, подвергшихся массированным налетам, выпуск продукции увеличился. Предсказанной Геббельсом «серьезной приостановки» так и не произошло. После войны Вилли Шликер – третий человек в министерстве вооружений и военных материалов после самого Шпеера и Карла Отто Заура, – так вот, он рассказал, что «насколько усиливались бомбардировки, настолько же росло и немецкое производство, так что в самый момент поражения, когда в Германии все рушилось, Рур давал продукции больше, чем когда-либо прежде». Шликер вспоминал, что Гитлер сказал Шпееру: «Дайте мне 600 танков в месяц, и мы уничтожим всех врагов во всем мире». «Генеральный штаб, – продолжает Шликер, – твердил вслед за фюрером: 600 танков в месяц! «600» стало магической цифрой. К концу 1943 года Германия производила тысячу танков в месяц… К ноябрю 1944 года, когда союзные армии уже ступили на германскую землю, Германия давала 1800 танков в месяц… Производство стремительно росло… К середине 1944 года производство самолетов достигло рекордной цифры – 3750 разного типа самолетов в месяц».

Несмотря на трудности с сырьем (которые, если смотреть правде в глаза, конечно же стали бы решающим фактором, если бы война продолжалась), Рур бил рекорды даже в те моменты, когда среди звезд кружили «патфайндеры» и открывались тяжелые люки бомбардировщиков. В 1944 году «бароны фабричных труб» поставили в три раза больше танков, чем в 1943 году, утроили резерв новых истребителей люфтваффе и выпустили в восемь раз больше ночных бомбардировщиков. Не только 1944 год в целом дал намного больше продукции, чем 1942 год, но и многие цифры производства последней четверти 1944 года оказались выше, чем в первые его месяцы. Фельдмаршал Вальтер Модель мог бы и по сей день держаться за Рур, если бы не катастрофа с транспортом. Всякий подвоз прекратился, потому что железнодорожная сеть превратилась в безнадежное месиво. Шликер заявил американским экспертам по бомбардировкам, что Рур «в конечном счете пал не из-за того, что бомбили заводы, фабрики и шахты, а потому, что ведущие к нему железные дороги были порализованы в результате разрушения путей и забиты сгоревшими паровозами, и просто не было никакой возможности вывозить по 30 тысяч тонн готовой продукции, которую ежедневно давали рурские заводы. В конце концов в январе и феврале 1945 года Рур был задушен собственной продукцией – он не остановил конвейер из-за грохота бомб».

Говоря об эффективности того, что сэр Артур провозгласил как «третий фронт», нельзя все же игнорировать моральную сторону бомбардировок женщин и детей (и военнопленных, и узников концентрационных лагерей), то есть то, что, по словам некоторых критиков – включая англичан со специальной подготовкой, – труднее всего выносить. Генерал-майор Фуллер, наиболее непримиримый, называл воздушные налеты «избиением гражданского населения». Честер Уилмот писал, что «в таких городах, как Кельн и Эссен, не осталось ничего, что еще могло бы быть сожжено, и новые бомбовые разрывы уже не могли сделать больше, чем сотрясать обломки. Лидделл Харт сравнивал «высокую стратегию» с методами монголов XIII столетия. На все это маршал авиации, обиженно надувшись, ответил, что «во всех нормальных войнах прошлого и не слишком отдаленного тоже обычной практикой было брать в осаду города, и, если они отказывались сдаться, когда их призывали к этому с соблюдением всех необходимых формальностей, все живое в них в конечном счете предавалось мечу». Генерал Фуллер в ответ едко заметил, что экскурс в историю сэра Артура столь же неадекватен, как и его бомбежки. Когда 30 тысяч человек были вырезаны в Магдебурге во время Тридцатилетней войны, то весь христианский мир выражал протест, хотя это зло было совершено после их отказа капитулировать. В XVIII и XIX столетиях многие города подвергались штурму, однако намеренные злодеяния были исключением из правила. Англия, настаивал Фуллер, теперь оказалась перед судом своей собственной совести.

Но эти вопросы могли ставить люди чести; нацисты же лишились права судить кого-либо. Некоторые считают, что даже массированная бомбардировка германских городов все же имела стандартное оправдание «за убийство мирных граждан», несмотря на тот факт, что истребление нацистами людей началось задолго до нее. Альфрид не приносил извинений.

В дни поражения, как и в дни победы, Альфрид сохранял деловую невозмутимость. Вывести его из равновесия было невозможно. На вилле «Хюгель», почти не пострадавшей, от сезона к сезону сохранялся прежний бессмысленный распорядок, поддерживаемый, вопреки очевидности, безрассудной верой, что фюрер все-таки знает, что делает. Директора и управляющие, размещенные в комнатах для гостей и в малом доме, не видели другого выхода, а потому убеждали себя, что счастье вот-вот улыбнется Германии.

Это было как в пьесе Брехта. Как-то в декабре эскадрилья «Ланкастеров» воспользовалась ранними сумерками и появилась во время коктейлей. Альфрид не пожелал выйти в парк. Возможно, ему надоели небесные рождественские елки, а к тому же снаружи было холодно. Суп подали с запозданием. Альфрид выглядел раздосадованным. Затем дворецкий совершил кощунство – он подал к мясу мозельвейн! Альфрид посмотрел на свой светлый бокал и осведомился, что случилось с красными винами. Дворецкий объяснил, что в помещениях для слуг чуть не начался пожар. Брови Круппа поднялись – какое отношение имеет пожар к вину? Дворецкий, запинаясь, проговорил, что бомба повредила водопровод – на вилле нет воды. Лоб владельца обезвоженной виллы все еще был наморщен. «А чем же, – спросил он, – потушили пожар?» – «Шатонеф дю пап, – пробормотал несчастный дворецкий, – французским красным вином». Альфрид недоверчиво посмотрел на него и сказал: «Вот как! Не может быть. Это уж чересчур». Он повертел в пальцах вилку из литого золота, повертел в пальцах ложку из литого золота, а потом торжественно отхлебнул из своего бокала. «Ах так! Хорошее вино», – сказал он спокойно. Обед продолжался без дальнейших происшествий и завершился партией в скат – Альфрид мастерски выиграл.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх