Глава 15

«Фюрер всегда прав!»

На пороге тоталитаризма Крупп на мгновение заколебался. Во время посещения столицы, за неделю до прохождения в рейхстаге упомянутого законодательного акта, он позвонил в свой берлинский офис, чтобы спросить, куда делся германский флаг, поскольку над головой у него злобно цеплялась за флагшток свастика. Юный Фриц фон Бюлов, сменивший своего отца на посту директора, нервно ответил, что теперь два флагштока и что всюду теперь такой порядок. Крупп недовольно покачал головой. Еще некоторое время он воздерживался и от нового нацистского приветствия. Но он уже не мог свернуть с общей дороги.

Затем рейхстаг капитулировал, и Крупп стал участником происходящего. Он вдруг стал отдавать нацистское приветствие всем, с кем встречался. Спустя сутки после принятия закона Крупп сообщил канцлеру, что он и его коллеги-промышленники убеждены в стабильности правительства. «Трудности, возникавшие в прошлом из-за постоянных политических колебаний и в большой степени препятствовавшие развитию экономической инициативы, теперь устранены». Одобрение его собратьев было фальшивкой – президиум Имперского союза германской промышленности собраться не успел, но нацисты ничего против не имели. Такого рода язык они понимали лучше всего. Довольный Гитлер принял Густава в рейхсканцелярии в субботу 1 апреля 1933 года. Через три дня Крупп пишет ему: «Ваше превосходительство господин рейхсканцлер! Я хотел бы выразить Вам свою благодарность за аудиенцию, которой Вы удостоили меня в субботу, несмотря на Вашу чрезвычайную занятость. Я тем более счастлив, что теперь мне стали ясны новые и важные проблемы, которые, как Вы понимаете, я был бы способен разрешить в моем положении председателя Имперского союза германской промышленности, если бы я только мог быть уверен в доверии правительства империи, и особенно в Вашем доверии ко мне…»

Эти туманные намеки на важные близкие перемены прояснились 25 апреля, когда Густав написал Гитлеру о своем «желании координировать производство в интересах всей нации… основываясь на идее фюрерства, принятой новым германским государством». Реорганизация ассоциации промышленников будет проведена «в соответствии с пожеланиями и планами, которые я лелеял и выдвигал с того времени, как возглавил немецкую промышленность». Целью является «координация экономических факторов нашей жизни с политическими потребностями и приведение новой организации в полное соответствие с политическими задачами правительства рейха».

Короче говоря, заводы, как и страна, нуждались в диктаторе. И им явно должен был стать Крупп.

Неизвестно, родилась ли эта идея в канцелярии или на вилле «Хюгель», но весьма вероятно, что она принадлежала Гитлеру. Густав был слишком консервативен для того, чтобы быть инициатором решительного разрыва с прошлым, и его амбиции все-таки ограничивались рамками Дома Круппов. Он никогда не демонстрировал желания властвовать над своими коллегами-капиталистами. Это канцлеру было выгодно, используя имя Круппа, наделить законным статусом союз между большим бизнесом и национал-социализмом. Следует добавить, что Гитлер вряд ли нашел бы более подходящую для этого фигуру, чем Густав. Встретившись снова 28 апреля, оба они уточнили детали соглашения, и 4 мая в газетах появилось официальное сообщение, что отныне Крупп – «фюрер немецкой промышленности». Густав начал с того, что изгнал всех евреев из Имперского союза, который затем был преобразован в полуофициальную «Рейхсгруппе индустри». 22 мая он приказал членам правления подать в отставку и запретил какие бы то ни было дальнейшие совещания между ними, как официальные, так и частные. Только теперь им стало ясно, что, помогая положить конец политическим выборам, они, сами того не подозревая, ликвидировали собственную независимость.

Однако никто не жаловался. Евреи уходили молча – в том долгом, трагическом молчании, которое виделось самым мудрым решением в тот момент, но позже обернулось наихудшим. А другие ждали, что канцлер выполнит обещание, данное 20 февраля. Это было единственное обещание, которое Гитлер сдержал. 2 мая штурмовики ворвались в помещения профсоюзов по всей стране и захватили их кассы, а руководителей отправили в концентрационные лагеря.

Гитлер запретил коллективные договоры, а затем и социал-демократическую партию (как, впрочем, и все партии, кроме собственной). Глава национал-социалистского германского трудового фронта Роберт Лей объявил, что новое правительство намерено «восстановить абсолютное главенство естественного руководителя завода, то есть нанимателя… Только наниматель имеет право решать. Многие предприниматели в течение многих лет вынуждены были тщетно мечтать о «хозяине в доме». Теперь они вновь станут «хозяевами в своем доме». Снова Эссен услышал это волнующее слово. Через сорок шесть лет после смерти Альфреда Великого была услышана наконец его молитва о том, чтобы появился контрреволюционный лидер со своими «летучими отрядами» молодых бойцов.

Густав предвидел, что так и будет. Месяц назад он стал главным собирателем денег на нужды национал-социализма, уговаривая других рурских баронов делать взносы, настойчиво повторяя: «Кто помогает быстро – помогает вдвойне!» Через восемь дней после того, как отряды коричневых разгромили немецкие профсоюзы, Крупп изобрел «систему», с помощью которой, как об этом рассказывал агент Дюпона в отчете от 17 июля, «промышленность могла отчуждать средства в партийный фонд». (Заметим в скобках, что эта американская фирма никоим образом не участвовала в политической деятельности германских капиталистов. Ее представители в Европе всего лишь собирали информацию о своих конкурентах.) То есть Крупп способствовал возникновению фонда Гитлера. Крупп пояснял Шахту, что это «знак благодарности вождю нации». На деле же назначение этого фонда, как явствовало из директивы Рудольфа Гесса, было двояким. Во-первых, он предназначался для поддержки «СА, СС, штабов, гитлерюгенда, политических организаций…», а во-вторых, благодаря ему дельцы ограждались от назойливости коричневых. Если штурмовики ворвутся в контору кого-либо из дарителей, то, как писал Гесс, «дарители должны предъявить им удостоверение с моей подписью и партийной печатью». Короче: хочешь сохранить деньги – плати деньги.

Год за годом, пока не уступил место своему старшему сыну, Густав добровольно возглавлял это орудие систематического шантажа. Фонд Гитлера стал для нацистов крупнейшим частным источником доходов. Один лишь Крупп вложил в него свыше 6 миллионов рейхсмарок плюс еще 6 миллионов на другие нужды национал-социализма, и чем больше он давал, тем лучше себя чувствовал. Пролив особенно щедрый золотой дождь (100 тысяч рейхсмарок), он писал:

«Вилла «Хюгель»

Эссен-Хюгель, 2 января 1936 года.

Фюреру и рейхсканцлеру

Г-ну Адольфу Гитлеру

Берлин, 8,

Вильгельмштрассе, 78


Мой фюрер!

Относительно моего письма от 1 ноября прошлого года: я выражаю свою готовность и далее возглавлять правление фонда Адольфа Гитлера немецкой промышленности на четвертом году его существования в соответствии с желанием, выраженным в Вашем письме от 31 декабря прошлого года.

Прошу Вашего разрешения, мой фюрер, воспользоваться этим случаем, дабы выразить Вам мои искренние пожелания, чтобы в наступившем 1936 году по-прежнему продолжалась подготовка к претворению в жизнь Ваших далеко идущих планов, а также уверенность, что этот четвертый год деятельности фонда гораздо скорее приблизит осуществление первой части Вашей программы, чем можно было надеяться и рассчитывать три года назад. То, что в течение этого времени я мог послужить Вам моими скромными силами, остается для меня источником глубочайшего удовлетворения.

С немецким приветом

Ваш покорный слуга

(Подписано: д-р Крупп фон Болен унд Хальбах».)

Переписка Круппа с Гитлером – интересное свидетельство распада человеческой личности. В начале 1933 года Густав был ответственным членом германского истеблишмента. За пять лет он превратился в холопа. Это порабощение не было для него болезненным. Напротив, он поддавался с жутким восторгом. Примером могут служить его подписи под посланиями. Первые письма в канцелярию носили характер вежливого обмена любезностями между равными. Крупп подписывал их: «Примите уверение в моем совершенном почтении». Затем он изменил концовку на более радушную и более верноподданическую – «с немецким приветом». Наконец, он полностью отрекся от всего этого и каждое послание завершал словами «Хайль Гитлер!». В те годы даже существовало слово для обозначения такой трансформации. Это слово – Gleichschaltung – унификация, или присоединение к господствующим взглядам и их поддержка. Никто не был настолько им адекватен, как Густав. В апреле 1933 года он приказал своим служащим вступить в нацистскую партию. В августе нацистское приветствие становится на его заводах обязательным, и крупповцев, не вздернувших руку, увольняют. В ту зиму он в числе других подписал петицию президенту Гинденбургу, призывающую старого маршала уйти в тень и позволить Гитлеру занимать оба поста – и канцлера, и президента. Авторы петиции уже называют своего лидера по-новому: «Фюрер вновь попросил нас верно послужить ему… Никто из нас не останется в стороне, если наш долг подтвердить это делом». Гинденбург отказал, но это не имело значения; когда он умер в августе следующего года, ефрейтор, которого он презирал и которому никогда не доверял, все равно захватил власть. Это, конечно, было незаконно. Акт о полномочиях не давал ему право на президентство. Но закон уже давно стал профанацией в Германии, и Крупп спокойно воспринимал гитлеровское грубое злоупотребление властью; порядок, который установили нацисты, соответствовал их любимой поговорке: «Лес рубят – щепки летят».

Порядок в стране сменился «новым порядком». Густав принял «новый порядок» целиком и полностью, отказываясь выслушивать хотя бы слово против этого. В течение многих лет он был членом неофициальной группы «баронов фабричных труб» «Рурладе». Как-то вечером Карл Бош из «Фарбен индустри» заговорил о коррупции нового правительства. Крупп встал, обвинил Боша в оскорблении фюрера, объявил, что ноги его больше не будет на заседаниях «Рурладе», и вышел из комнаты, погубив тем самым ассоциацию, существование которой без него не имело смысла. В Эссене огромные портреты фюрера находились на вилле «Хюгель», в отеле «Эссенерхоф» и во всех кабинетах главного управления. Даже в дни расцвета Альфреда Круппа Эссен и то пользовался большей свободой слова. Теперь главное управление было связано прямым телефоном со штаб-квартирой гестапо, находившейся от него за одиннадцать кварталов, на Кортештрассе, и все известные социал-демократы, все служащие и рабочие, позволявшие себе какую-нибудь насмешку над новым режимом, немедленно отправлялись туда.

К счастью, это не распространялось на членов семьи самого Густава. Тило фон Вильмовски вступил в партию по не совсем понятным соображениям. Позднее он говорил, что надеялся реформировать ее изнутри, чтобы избежать худшего развития событий. По его поведению видно, что на какое-то время он стал более страстным нацистом, чем признавался впоследствии, но он не принадлежал к тому же классу, что и его свояк. По словам барона, «в семейном кругу можно было иногда высказать свое искреннее мнение, но только не в присутствии Густава. Как-то на вилле «Хюгель» я позволил себе сделать безобидное замечание в адрес окружения Гитлера. Густав попросил меня никогда больше не говорить под его кровом ничего подобного». Берте глава семьи не мог пригрозить, что он ее выгонит, поскольку и вилла и фирма принадлежали ей. Однако, если она держалась недостаточно лояльно, он мог лишить ее своего общества – и лишал. Когда Густав приказал спустить с флагштоков виллы «Хюгель» флаги кайзеровской Германии и поднять вместо них нацистские, Берта некоторое время глядела на происходящее с непроницаемым лицом, потом резко повернулась и ушла в дом. Своей горничной фрейлейн Ахенбах она с горечью сказала: «Пойдите в парк, посмотрите, как мы низко пали». Муж, который вошел следом за ней, тотчас повернул к своему кабинету. Шествуя с важным видом, он бросил через плечо: «Фюрер всегда прав!»

Его семья и друзья говорили о его бескомпромиссной позиции. Некоторые делали вывод, что Густав просто оставался самим собой: он всегда был тверд, и пятнадцать лет неопределенности и перемен сильно его измотали. Другие думали, что он терял уравновешенность. В отличие от Берты и Тило он не был рожден для того положения, которое занимал. Ничто, даже декрет Вильгельма, не могло сделать из него настоящего Круппа, ему не хватало уверенности в себе. Для Германа Бюхера из Всегерманского электрического общества предательство его собрата промышленника из Имперского союза было откровением: «В обычные времена он был превосходным председателем. Однако он был не адекватен условиям, сложившимся в 1932–1933 годах… Он оказался неспособным стряхнуть с себя то, что было навязано воспитанием в авторитарном государстве и на прежней дипломатической службе. Он рассматривал себя – как сам часто высказывался – попечителем состояния своей жены и блюстителем крупповских традиций».

Да, Густав верил в то, что хранил и это состояние, и эти традиции. Он старался поступать так, как того желал бы дед его жены, и если подходить к нему с этой меркой, то его не в чем обвинить. Альфред был предвестником Третьего рейха, в то время как Второй рейх был еще в колыбели. Он первым бы поддержал национального лидера, который был противником забастовок и СПГ, и не колеблясь использовал бы его могущество в своих интересах. Германский бизнес никогда не клялся в верности мировоззрению свободного предпринимательства. Подобно первому «пушечному королю», который с самой юности добивался официального покровительства, титаны промышленности рейха рассматривали Берлин как союзника и страстно желали ассоциировать себя с авторитарным режимом. История Дома Круппа красноречиво свидетельствовала, что чем теснее были связи между Эссеном и правителями страны, тем выше поднимались и слава нации, и процветание Круппа. С первого визита Вильгельма I в «Гусштальфабрик» осенью 1859 года до прощания с Вильгельмом II осенью 1918 года альянс Круппа с властью демонстрировал подъем Германии и германской промышленности от незначительного уровня до полного превосходства на континенте. Когда на заводах произошел спад, то виноваты в этом были «ноябрьские» преступники. Когда Крупп снова стал преуспевать, эти узы должны были быть обновлены. В такой интерпретации именно Берта, а не Густав, хотела предать династию. Великий Крупп был бы опозорен своими прямыми потомками.

Он мог бы, однако, гордиться мужем своей внучки, когда указом Гитлера весной 1934 года Густав был назначен фюрером экономики в соответствии со старой крупповской традицией. И дух полубезумного гения возликовал бы, когда еще через два месяца Гитлер решил посетить заводы.

Мотивация присутствия фюрера в Эссене 28–29 июня так и не получила точного объяснения. Конечно, момент был исключительный. И то, что тогда называли целью визита, – просто он приезжал на бракосочетание Йозефа Тербовена, нацистского гауляйтера земли Северный Рейн – Вестфалия, – совершенная чепуха. Крупп был важнее сотни Тербовенов. Однако в то время в истории Третьего рейха он считался противоречивой фигурой, и свадьба гауляйтера подвернулась очень кстати – как удобное оправдание первого посещения диктатором вотчины своего оружейника. Существует еще одно, более мрачное вероятное объяснение. Крупп стал центром дискуссий, потому что был магнатом. Нацистская партия начиналась с Германской рабочей партии. Гитлер слабо разбирался в экономике. Натиск его амбиций стал ощутим, когда он добавил к названию крошечной партии прилагательное национал-социалистская.

После смещения Гугенберга, которого считали, как бывшего крупповского директора, представителем Густава в новом правительстве, на пост министра экономики был назначен человек, резко критиковавший «баронов фабричных труб». То есть в течение первого года пребывания у власти партия была беспокойным союзом между националистами и антикапиталистически настроенными социалистами из среднего класса. Теперь, на вторую весну, раскол был неизбежен. Нацисты стояли на грани гражданской войны, не на жизнь, а на смерть. Расистской, империалистической, олигархической идеологии Гитлера угрожал бунт социалистов в его рядах. Кризис был серьезным; клич, призывавший ко «второй революции», был брошен Эрнстом Ремом, лидером двух с половиной миллионов штурмовиков (СА), выдвинувших Гитлера в канцлеры.

4 июня четверо штурмовиков СА, по срочному распоряжению Рема, появились на Альтендорферштрассе и прорвались через ворота номер 28. Среди них был шеф политического бюро высшего руководства СА фон Деттен. Он потребовал приостановить сборочную линию «Гусштальфабрик» и произнес речь о «второй революции». Крупп пожаловался Гитлеру, фюрер задумался. Если Рем спустит с цепи своих головорезов, последствия будут катастрофическими. И фюрер, проведя двенадцать часов с Круппом, решил выступить первым. Если во время этой встречи он скрывал информацию о близкой кровавой бане от Густава (который в новых властных структурах станет даже еще более важной фигурой, представляя как тяжелую промышленность, так и связи в военной сфере), его молчание было очень странным. Во всяком случае, нет никаких документальных свидетельств на этот счет, но логично предположить, что нацистский канцлер, так же как до него железный канцлер, доверился оружейнику рейха.

Гитлер не был принят на вилле «Хюгель». Берта была против. По одной причине: она была унижена. Семья все еще ютилась в шестидесяти комнатах маленького крыла виллы. Берта не желала, чтобы политик-плебей видел, как попирается гордость династии. До его следующего визита в Рур этот источник расстройства был устранен, но, хотя Гитлер потом поднимался на холм так же часто, как и Вильгельм, он никогда не ночевал в кайзеровских апартаментах; после чая или обеда в большом банкетном зале замка он ехал в дом своего старого друга неподалеку от Мюльхайма. Неодобрительное отношение Берты не носило политического характера. И в самом деле, как только фюрер расстался с социалистским сбродом, она заметно «оттаяла». Она просто не могла видеть, как человек из низов занимает высокое место ее обожаемого его величества, и во время первого визита фюрера, все еще сомневаясь в том, что он консерватор, Берта даже не пригласила его на чай.

Гитлер и его кортеж остановилсь в «Кайзерхофе», старом излюбленном пристанище Геббельса и единственной гостинице в Эссене, не принадлежавшей Круппу. Тербовен и его новобрачная отправились в свадебное путешествие, а фюрера пригласили в Мраморный зал приемов главного управления, где Крупп и его величество открывали празднование столетнего юбилея в 1912 году. Поскольку его жена не присутствовала, сославшись на головную боль, Густав выбрал хозяйкой свою старшую дочь Ирмгард. Ирмгард только что исполнилось двадцать один год. В этом возрасте она просто обязана была выглядеть привлекательно. Но чего нет, того нет, и это отравляло ее юность. Угрюмая, застенчивая, мучительно сознающая отсутствие обаяния, она должна была выступать в роли радушной хозяйки. Она стояла в богато украшенном портале, очень волнуясь. И вот Гитлер прошагал вверх в своих сверкающих сапогах, взял протянутый ею букет, просиял, когда она сделала книксен, и протянул руки, чтобы обнять ее отца. В ту солнечную пятницу радостно отдающим нацистское приветствие директорам Круппа при виде того, как лидер экономики и лидер фатерланда проходят в личный офис Густава, казалось, что шестнадцать лет позора уже позади. Они считали это блестящей кульминацией.

Но кульминация наступила утром в субботу. Покинув Рур, фюрер двинулся на автомобиле на юг и остановился в Годесберге, в гостинице, хозяином которой был его фронтовой товарищ. В первые часы после полуночи Гитлер начал действовать. Эсэсовцы, которым предстояло заняться чисткой рядов штурмовых отрядов, напряженно ожидали его команды. В Мюнхене он дал зеленый сигнал. В ту жуткую «ночь длинных ножей» были замучены и убиты более 400 членов правых организаций, включая Рема. Это был разгул террора. Не сосчитать случайных очевидцев, убитых просто под горячую руку. Один священник, которого, как было известно, терпеть не мог Гитлер, был убит тремя выстрелами в сердце и брошен в лесу; еще одни человек, разозливший фюрера одиннадцать лет назад, был забит насмерть мотыгами и оставлен в болоте у малоизвестного тогда баварского города Дахау; а выдающегося мюнхенского музыкального критика зарубили по ошибке, потому что он был тезкой одного из местных лидеров СА.

В других местах реакция была бы шоковой и негодующей – можно себе представить, как реагировала бы Америка, если бы Франклин Рузвельт приказал ФБР расправиться с теми, кто его критикует, – но отношение немцев было совершенно другим. Волна восхищения пробежала по империи. Вот человек действия! Вернер фон Бломберг, заслуженный генерал, публично поздравил Гитлера. То же сделал и кабинет министров, приняв декрет, «узаконивающий» экзекуции постфактум. Даже Гинденбург поблагодарил канцлера за «мужественное личное вмешательство». Густав, которого эта чистка спасла от социализма среднего класса, не сказал ничего. Сегодня в Эссене любое упоминание о путче Рема встречает уклончивый ответ такого типа, что, поскольку ничего подобного в Германии раньше не происходило, Крупп «отказывался признать, что это случилось теперь». Чушь. Он прекрасно знал, что произошло, он мог знать об этом и загодя и в любом случае был в числе главных потребителей благ от нового режима, который, по незабываемому выражению профессора Швейцера, «теперь укрепился кровью убитых жертв».

* * *

Вторым важным потребителем благ стала армия. Штурмовые отряды Рема были такими мощными и хорошо организованы, что угрожали подменить собой вооруженные силы, это был тот самый момент, когда они собирались сбросить оковы диктата и стать самой внушительной военной машиной в европейской истории. Чтобы реанимировать вермахт, офицерскому корпусу нужна была безусловная поддержка фюрера. Конечно, поддержка Круппа тоже была нужна, но на нее можно было рассчитывать. Долгие годы тайного сотрудничества определили для офицерского корпуса и для его оружейника общую цель. Бломберг подтвердил верность армии новому правительству, это послужило основанием для водружения свастики над виллой «Хюгель», и 4 апреля 1934 года Гитлер приступил к программе перевооружения, убежденный в преданности Генерального штаба и Мастера, Дом которого воцарился у власти в Руре.

Поскольку это также означало тихое прощание со всеми надеждами на более высокий уровень жизни, мечты социалистов среднего класса были обречены на несбыточность с самого начала. Им нужно было масло; нацистская «Майн кампф» требовала пушек. Чистка урегулировала проблему, хотя такая крупная страна и не знала об этом, потому что программа вооружений означала полную занятость. Через три года после того, как в Берлине, в доме номер 9 по Маргаретеншрассе, открылось Центральное бюро по перевооружению Германии, число безработных немцев сократилось с 6 миллионов до миллиона и менее. Только на «Гусштальфабрик» в результате телеграфных распоряжений с Маргаретенштрассе число рабочих возросло с 35 тысяч до 112 тысяч. Здание главного управления называли «хлопотливым муравейником». Фирма расширила два своих полигона и вложила 40 миллионов рейхсмарок в новое оборудование. Теперь Густав признался управляющим своими заводами, что производство мирной продукции было камуфляжем. Ее единственное назначение, сказал он, заключалось в том, чтобы «чем-то занять наш персонал и наши заводы». С этих пор им хватит дела с поставками для армии и флота. И дела им хватило. «Темп был немыслимый», – вспоминал позже один из крупповцев, доживший до наших дней.

И хотя были сделаны гигантские шаги на пути вооружения, их никто не заметил. Весной 1933 года канцлер выдвинул детально разработанную программу общественных работ, и Геббельс блестяще обыграл ее. Поверхностному наблюдателю могло показаться, что Гитлер печется о благосостоянии. Он даже назначил Карла Герделера, мэра Кенигсберга и Лейпцига, имперским комиссаром по ценам в ранге министра. Герделер был известен за границей как сторонник свободного предпринимательства и ярый противник милитаризма: его возвышение было отмечено и вызвало одобрение. Когда он подал в отставку в знак протеста против политического курса национал-социализма, этому не придали значения. Впоследствии Герделеру предстоит сыграть необычную роль в жизни Густава Круппа, Альфрида Круппа и – 20 июля 1944 года – в жизни Адольфа Гитлера. Но что значил его уход по сравнению с бюджетом начатых правительством общественных работ в 5,4 миллиарда марок.

Это выглядело внушительно. Но бюджетные расходы на вооружение составляли 21 миллиард рейхсмарок. Как можно было утаить такие громадные расходы? Ответ заключается в одном имени – Шахт. В его арсенале было неимоверное количество уловок. Например, Круппу и его собратьям промышленникам платили не марками, а долговыми векселями, которые принимало в Берлине металлургическое общество, представлявшее четыре частных концерна и два министерства; вот они-то и получали деньги из казны. Поскольку Центральный банк в конечном счете вновь принял все эти векселя к оплате, всем заплатили таким образом, что ни единая цифра не появилась в записи. В это же время фюрер упразднил восьмичасовой рабочий день, обесценив сверхурочную работу служащих. Шахт ничего не упускал из виду; когда в Берлине проводились Олимпийские игры, он следил за тем, чтобы вся иностранная валюта, которую тратили гости, поступала в Эссен, и везде, где только возможно, блокировались счета и замораживались активы.

На заседаниях кабинета после чистки в рядах Эрнста Рема перевооружению был дан абсолютный приоритет над всеми другими нацистскими программами. Три средоточия власти – нацистская партия, армия и крупные промышленники – желали превратить погром в свое торжество. Однако инициатива исходила от Круппа, единственного промышленника, который вопреки условиям Версальского договора подготовился к производству новейшего оружия. Еще в марте 1933 года Густав, якобы выступая от имени Имперского союза промышленности, отверг «любой международный контроль над вооружением». В октябре того же года он и его помощники из «Рейхсгруппе индустри» во всеуслышание приветствовали уход фюрера с европейской конференции по разоружению и из Лиги Наций. Весной рейхсканцлер дал вооруженным силам карт-бланш. Он предоставил Генеральному штабу и командованию ВМФ право самим составлять свой бюджет. А правительству приходилось изыскивать для них деньги. 4 сентября правительство предоставило фабрикантам оружия первоочередное право на любое сырье, поступающее из-за границы. Импорт железной руды подскочил на 170 процентов, а производство стали на крупповских заводах «Гусштальфабрик» и «Рейнхаузен» увеличилось с полутора миллионов тонн до четырех миллионов тонн в год.

Кабинет действовал быстро, но недостаточно быстро для Густава. Он не ждал декретов 1934 года. Свою личную программу вооружений, начатую в благоприятный момент еще при Веймарской республике, он форсировал в переходный период. Контрактов Крупп не получал, все ограничивалось устной договоренностью. Как сказал полковник Кейтель одному офицеру в Центральном бюро на Маргаретенштрассе 22 мая 1933 года: «Устную договоренность нельзя доказать. Ее можно отрицать». Год спустя правительство все еще осторожничало. Адмирал Редер заносит в свою записную книжку: «Инструкции фюрера: ни в коем случае не упоминать о лодках водоизмещением 25–26 тысяч тонн… Фюрер требует для постройки подводных лодок совершенной секретности».

Густав понимал, почему так нужно; он знал, что его действия одобряются фюрером. Рейхсканцлер совершенно ясно изложил свои желания на том первом вечернем совещании в резиденции Геринга, и на следующее же утро Крупп отдал соответствующие распоряжения совету директоров: подготовить заводы к массовому производству. Правление действовало необычайно энергично. Импорт Круппа за первые три месяца 1933 года превысил общий тоннаж за 1932 год. Запасы сырья стремительно увеличивались: количество железного лома с 10 тысяч тонн поднялось до 83 тысяч, железной руды – с 35 до 208 тысяч тонн, меди – с 8 тысяч тонн до 15, и впервые с 1914 года фирма начала получать из Бразилии богатую циркониевую руду, применяющуюся только для производства орудийной стали. Тем временем, отмечал Густав, только 6 процентов немецкого железа экспортировалось во «вражеские страны» вроде Англии, Франции, Бельгии, России и Чехословакии.

Прибыли Круппа не зависели от сроков заключения формальных соглашений. В наши дни наследники Густава утверждают, что он только выполнял приказы и «делал хорошую мину при плохой игре». Но дела фирмы «Крупп» шли великолепно, как никогда еще за всю историю. Перевооружение оказалось подарком для всех германских промышленников – в среднем их годовые доходы в национальном масштабе поднялись с 2 процентов удачного для них 1926 года до 6,5 процента. Такая цифра не могла не согревать сердца баронов. Но вернемся к Круппу. С того момента, когда Адольф Гитлер стал диктатором, финансовым затруднениям концерна сразу пришел конец. Эрнст Хокс, которому уже было за семьдесят, собирался уходить на пенсию после полувека преданной службы. При Веймарской республике приходить каждое утро на работу в свое финансовое ведомство не доставляло ему особой радости. Вдруг все изменилось. В последней главе своих неопубликованных мемуаров он рассказывает, как неожиданное поступление кредитных денег из Берлина позволило ему завинтить пробку с красными чернилами: «…1932/33 финансовый год впервые мы завершили с небольшой прибылью, и можно было подумать о накоплении небольшого резерва. Более того, положение дел в целом приобрело тенденцию к улучшению от месяца к месяцу, так что мы можем нанять новых рабочих». Он делает вывод о причине этого в заголовке главы: «У Круппа опять военные заказы». Густав сообщил ему конфиденциально, что «пока еще не продолжается деятельность в оружейном бизнесе за границей; прежде всего следует сделать все возможное, чтобы оснастить новую германскую армию». Дрожащей рукой Хокс добавил свой собственный комментарий: «Фирма Круппа вернулась к своему прежнему положению в качестве первого оружейника германского рейха. Перевернута новая страница ее славной истории». Свою автобиографию он с пафосом завершал четверостишием:

Благослави Бог дом и фирму Круппов
Отныне и во веки веков.
На благо всех ее тружеников
И всего германского народа.

Он до самой смерти верил, что это так. Конечно, благословение в основном ограничивалось обитателями виллы «Хюгель». Юридически все принадлежало «фрейлейн Берте Крупп», но, разумеется, она предоставляла Густаву все деньги, какие ему требовались. Уже после того, как она вновь заняла главное крыло замка, ее активы достигли таких размеров, что она даже их не могла подсчитать. Прибыли фирмы поднялись до 433 процентов. Ее личный доход возрос в десять раз и на протяжении 1933 года продолжал все увеличиваться. Одна шестая, а позже одна пятая часть национального дохода Германии расходовалась на вооружение. К 1939 году Гитлер с гордостью мог заявить, указывая на «Гусштальфабрик»: «Более шести лет я работаю над укреплением германского вермахта. За это время более 90 миллиардов марок было потрачено на нашу армию. И сейчас это самая оснащенная армия в мире, она во всех отношениях превосходит прежнюю немецкую армию 1914 года». Финансовые отчеты, подготовленные преемником Хокса, показывают, что это значило для Эссена. На следующий после расправы над Ремом год чистая прибыль Берты, за вычетом налогов, даров и резервов, составила 57 миллионов рейхсмарок, через три года – 97 миллионов, а еще два года спустя – 111 миллионов марок.

Тем временем муж Берты в главном управлении день за днем увеличивал ее основной капитал. Во время каждой большой войны рядом с правящим Круппом оказывался талантливый конструктор. В 1870 году это был Вильгельм Гросс, в 1914 году – Фриц Раузенбергер, а теперь Густав нанял в качестве главы конструкторского артиллерийского отдела рослого белокурого берлинца сорока трех лет, бывшего штурмовика, которого звали Эрих Мюллер. Однако его настоящее имя было быстро забыто: для Круппа, крупповцев и восхищенного фюрера он был Мюллер Пушка, первый инженер рейха. Вместе с Густавом и профессором Одремоном он планировал, как именно следует использовать новое богатство Берты. Чтобы избавить вермахт от хлопот о запасах горючего, они построили свой завод по производству топлива в Ванне-Айкеле, к северо-востоку Эссена, сразу за городской чертой. Были сооружены семь ренновских заводов обжига и сушки, и патенты Ренна были проданы в Японию для создания таких установок в Корее и Маньчжурии.

Скупались предприятия более мелких «баронов фабричных труб» в Бохуме, Хагене и Дюссельдорфе. В Хамме и Рейнхаузене воздвигались новые здания. В Эссене кроненбергская рабочая колония была сровнена с землей и разросшийся «Гусштальфабрик» утроил выпуск продукции. Фюрер объявил Круппу, что к марту 1934 года он желает получить 100 новых танков, а через год – 650. Служащие тихо скончавшейся фирмы «Кох и Кинцле (Е)» вытащили свои чертежи. Мастера фирмы «Бофорс» вернулись из Швеции, а сборочные конвейеры грузовиков «Крава» закрылись на переоборудование. Затем фюрер потребовал, чтобы было построено шесть подводных лодок и подготовлена программа, позволяющая спускать со стапелей по лодке ежемесячно. Срочные шифровки с инструкциями приходили из ИВС (конструкторского бюро судостроения) в Голландии в Киль, и, как говорилось в подборке «Военно-морской флот против Версаля в 1919–1935 гг.», на верфи «Германия» могли сразу же установить кили на двух подлодках, ввести в строй первую из них в течение полутора месяцев, а затем с интервалом в восемь дней одну за другой вводить в строй новые субмарины. В Меппене Мюллер Пушка испытывал новые скорострельные гаубицы на мототяге; под сенью кабинета Густава крупповцы начали вытачивать на токарных станках корпуса снарядов, превращать стальные болванки в орудийные стволы и строить новые прокатные станы, способные выпускать тяжелую броню. Крупп и его подручные испытывали восторг от оглушительного грохота молотов в своих цехах, грохота, который скоро окрестили «победными звуками фанфар Третьего рейха».

В субботу 16 марта 1935 года фанфары и барабаны по всей Германии оглушительно грянули в ответ на приказ фюрера, вводивший всеобщую воинскую повинность и создававший армию из 12 корпусов и 36 дивизий. Это был конец Версальского договора. Гитлер его похоронил и уже читал некролог. Этот удар по коалиции, разгромившей Германскую империю семнадцать лет назад, сопровождался значительным пересмотром военной терминологии. Рейхсвер стал называться по-новому – вермахт. Люфтваффе сняло свой покров к ужасу Европы. Военное ведомство теперь снова стало всем известно как Генеральный штаб, а морское ведомство при Веймарской республике – главный клиент Киля – превратилось в военно-морской флот. Новые названия звучали внушительно и были популярны – Гитлер, с его инстинктивной хваткой тевтонца, затронул верную струну. В то воскресенье был День памяти героев Германии. По этому случаю была официальная церемония; вот что рассказывает Уильям Л. Ширер, пришедший посмотреть, как было воспринято вчерашнее впечатляющее объявление: «Я пошел на церемонию в полдень в Государственный оперный театр и стал свидетелем сцены, которую Германия не помнит с 1914 года. Весь первый этаж был заполнен светло-серым морем военных мундиров и остроконечных шлемов старой императорской армии вперемешку с военной формой новой армии… В окружении Гитлера был фельдмаршал фон Маккензен, последний из оставшихся фельдмаршалов кайзеровской армии, облаченный в колоритную форму гусар дивизии «Мертвая голова». На ярко освещенной сцене как мраморные статуи стояли молодые офицеры, вертикально держа национальные боевые знамена. За ними на огромном полотнище-занавесе висел великолепный серебристо-черный Железный крест. Формально это была дань памяти погибших в войне немцев. На деле же церемония стала триумфальным празднованием кончины Версальского договора и рождения регулярной германской армии. Генералы, и это видно по их лицам, были чрезвычайно довольны. Как и для всех прочих, для них это стало сюрпризом».

Для Густава это сюрпризом не было; его предупредили почти за четыре месяца. Так, в годовом отчете правления отмечалось: «Когда нас снова призвали к изготовлению военной продукции в больших количествах, мы уже были готовы к этому». Теперь верфь «Германия» и Грузонский завод выпускали броню и морские орудия для «Дойчланда», «Тирпица», «Адмирала графа Шпее», «Адмирала Шеера» и «Бисмарка» – самого большого в мире линейного корабля (45 тысяч тонн). В Киле также строился авианосец и еще эскадры крейсеров, эсминцев, минных тральщиков, а из Эссена, Борбека и Рейнхаузена нескончаемым потоком поступали танки, танковые башни, лафеты, гаубицы, мортиры, осадные и полевые орудия. Работы в Швеции и Голландии были свернуты. Каждый работник был ценным кадром в Рурской области либо на судоверфи. Как только они вернулись, Густав обнаружил, что потенциал фирмы был больше, чем он рассчитывал. Крупп мог не только вооружать вермахт, но и вернуться на международный рынок военного снаряжения. Воинственное заявление Гитлера вызвало слабый протест в Париже, робкое выражение надежды в Лондоне, что англо-германские отношения от этого не пострадают, – и поток заказов для Круппа. Турции, Греции, Бразилии, Болгарии и СССР нужны были эссеновские орудия. Фриц фон Бюлов был освобожден от своих обязанностей в Берлине и направлен в Рио-де-Жанейро в качестве торговца оружием, как раньше его отец, то есть реанимировалась традиция крупповского авантюризма, которая процветала почти полвека до событий в Сараеве.

Это сентиментальное путешествие Бюлова имело нелепое продолжение. Берлин принял решение, что Крупп не должен зависеть от зарубежных источников в военное время. По словам фюрера, «дальнейшее наше существование зависит от обладания Руром», а его кузницы бесполезны без подпитки. «Нехватка руды, – говорил Геринг Круппу, как будто ему следовало об этом напоминать, – не должна поставить под угрозу срыва программу выпуска военного снаряжения и вооружений в случае войны». В 1914 году молодой Мольтке не стал оккупировать Голландию, чтобы Рур имел открытый путь выхода к нейтральным странам. Нидерланды тогда очень пригодились Густаву, но теперь в германских ВМС полагали, что голландский нейтралитет был ошибкой; до самого конца союзники тщательно обыскивали грузы, следовавшие туда. Кроме того, командирам подводных лодок, проходившим подготовку в ИВС, нужны базы в Нидерландах. Таким образом, Голландия должна быть поглощена рейхом. После оккупации ее нельзя будет использовать как склад сырья. И Круппу приказали так конструировать все оружие, предназначенное для Берлина, чтобы его можно было производить во всей империи. Это означало использование низкосортных сплавов и стали второго сорта. Поскольку сей эдикт не касался зарубежных перевозок, получалось, что Рио-де-Жанейро и Балканы могли приобретать орудия, превосходившие вермахтовские.

Однако нельзя проводить параллель между торговлей, которую Крупп вел при Вильгельме II, и производством оружия в системе «нового порядка». В довоенную эпоху фирма торговала как самостоятельный конкурент на свободном и широком рынке. Теперь все ее действия, включая и получение лицензий на экспорт, проходили тщательную проверку в Берлине. Отсюда вовсе не следует, как позже утверждал Альфрид на скамье подсудимых в Нюрнберге, что фирма была игрушкой «системы, которую не мы создали, которую мы знали далеко не полностью и которую во многих отношениях мы не одобряли». Правда, Альфрид был вынужден признать, что его отец «был единственным промышленником, единственным частным лицом в кругу высшего политического и военного руководства Германии». Точнее всего было бы сказать, что Густав, внеся значительный вклад в создание системы, при которой личность мало значила, теперь усердно следовал предначертаниям нацистской партии.

И следовал он им с большой охотой, как и его сын Альфрид, будущий глава концерна. По мере того как развивались события 30-х годов, оба Круппа с величайшим удовольствием поддерживали каждый шаг фюрера, который вел в ад. В речах, произнесенных 7 и 8 апреля 1938 года, они одобрили аншлюс Австрии; 13 октября 1938 года они рукоплескали оккупации нацистами Судетской области Чехословакии; 4 сентября 1939 года они приветствовали вторжение в Польшу; 6 мая 1941 года они с восторгом говорили о годовщине захвата Нидерландов и Франции. Им уже не приходилось искать заказов в крошечных балканских столицах или в банановых республиках Южной Америки. Размах гитлеровского военного бума и их особое положение в рейхе гарантировали им благосостояние и теперь и в необозримом будущем. Когда «третья империя» достигла вершины своей мощи, они стали самой привилегированной фирмой во всей истории коммерции, но и задолго до этого они добились таких преимуществ, что Шнайдеру и Армстронгу – Виккерсу оставалось только рот разевать от зависти.

Например, Альфред Крупп смог построить свой полигон только после капитуляции Франции в 1871 году, когда он приобрел 50 квадратных миль в Меппене, но даже и тогда его помощнику Гроссу пришлось подписать 120 договоров на аренду участков. Гитлер же предоставил Густаву для испытаний целую страну – Испанию.

В ночь на 22 июля 1936 года Франциско Франко обратился к фюреру с настойчивой просьбой о помощи. Кроме эскадрильи «Кондор», входившей в люфтваффе, Гитлер просто послал каудильо солдат, а также большое количество военного снаряжения. Общие затраты Берлина составили полмиллиарда марок. Гражданские инженеры из Эссена и Киля отправились в Испанию изучать эффективность массовых бомбардировок, мореходные качества «Дойчланда», который крейсировал в водах Сеуты, а также боеспособность своих танков и орудий в полевых условиях. Наиболее приятным сюрпризом для Круппа явилась поразительная широта использования, которую показали шесть батарей 88-мм орудий, посланных им армии Франко. Отзывы были такими хвалебными, что генерал-майор Гуго Шперле переслал их Гитлеру, который впоследствии цитировал их, приближая дату большой войны. Для семьи Круппа они были даже еще более значимым предметом гордости. В разгар наступления франкистов на позиции повстанцев наследный принц фирмы Альфрид был назначен членом совета директоров, отвечающим за отделы военного сырья и артиллерийский. Первой важной задачей старшего сына Берты стало усовершенствование 88-мм орудий, о которых он с восторгом говорил, что они «прошли испытания в настоящей боевой обстановке!».

* * *

17 декабря 1936 года Густав снова отправился с делегацией «баронов фабричных труб» в Берлин в ответ на полученное по телеграфу приглашение от председателя рейхстага. Обращаясь к промышленникам в Прусском доме, Геринг кратко проинформировал их о целях четырехлетнего плана нацистов, в осуществлении которого требуется их сотрудничество, и обсудил вопрос о неизбежности войны. Почти год оставался до 5 ноября 1937 года, когда фюрер принял решение о войне; тем не менее, его окружение уже было уверено в том, что он выполнит свое предназначение полководца. «Вся наша нация под угрозой, – сказал группе своих гостей-промышленников хозяин дома, назначенный комиссаром по разработке этого плана. – Битва, к которой мы близимся, требует огромного размаха производства. Не предвидится никаких ограничений в перевооружении. В таких условиях возможно только одно из двух: либо победа, либо гибель. – Затем он добавил: – Если мы победим, бизнесу это сулит существенные компенсации».

Наш Герман предполагал возбудить их аппетиты, и он это сделал. Однако было бы неверно объяснять алчностью горячую поддержку Густавом национал-социализма. Хотя богатство его жены и огромные размеры его промышленной империи гарантировали ему постоянное участие в правительственных комитетах, к тому времени, когда произносилась речь в Прусском доме, он ушел с поста рейхсгруппенфюрера. Нацистский министр экономики Курт Шмитт завидовал этому титулу Круппа. Шмитт убедил Гитлера поделить всю промышленность на семь подразделений и перевести Круппа на должность руководителя лишь одного из них. Крупп, презирая такие мелочные происки, ушел. Его имя было могущественней, чем любое благодеяние, которым мог его одарить Берлин, и он это знал. Он неоднократно заявлял, что не желает быть просто одним из предпринимателей. Хотя доходы, ествественно, доставляют удовлетворение, он считает себя бескорыстным патриотом. С гордостью он отмечал в годовом отчете, что, несмотря на высокую цену разработок ИВС, «Бофорса» и «Кох и Кинцле (Е)», которые требовали много времени, таланта и капитала, не говоря уже о риске, его фирма не берет с других гонорара за выгодное применение этого опыта. Подобным же образом, в 1937 году, когда нацисты воспротивились общему росту цен на сталь и запустили в действие государственные сталелитейные предприятия под началом Германа Геринга, Крупп, в отличие от других магнатов, подобрал для этой цели рабочих из числа крупповских ветеранов и передал в распоряжение государства успешно работающие экспериментальные заводы.

Фанатики есть в каждом поколении, и они всегда представляют собой загадку для своих преемников. После «гибели богов» поведение Густава казалось понятным, только если объяснять его страстью к личной выгоде. Но национал-социализм в своем зените был одним из самых действенных «политических наркотиков», известных миру. Для немцев, с их ненавистью к иностранцам, тяга была непреодолимой; как бы они ни сомневались относительно «нового порядка», они тут же встали под знамена Гитлера, как только показалось, что рейху грозит опасность. Он знал, что так будет, и убедил их, что угроза никогда не уходила. В этом была частица гениальности фюрера. Его внешняя политика делала войну неизбежной, но каждое звено в цепи агрессии закаляло верность подданных и особенно тех, кто был господином в собственном доме.

Границы Германии, установленные Версальским договором, Гитлер впервые начал разрывать на рассвете 7 марта 1936 года, когда три батальона немецкой пехоты церемониальным маршем («гусиным шагом») перешли рейнские мосты, направились к Ахену, Триру и Саарбрюккену и вновь заняли демилитаризованную Рейнскую область. Очень показательно, как к этому отнесся Густав. Напряжение следующих двух дней было почти невыносимым. Обычно неподвижные лица генштабистов подергивались от тревоги. У Бломберга было только четыре бригады, находившиеся в боевой готовности; если бы протрубил хоть один французский горн, ударил бы хоть один французский барабан, Бломберг был готов скомандовать «кру-у-гом марш!» и церемониальным шагом удалиться через мосты назад. Тогда последовал бы конец «тысячелетнего рейха», и его лидер прекрасно знал это. Если бы французы нанесли ответный удар, заявил впоследствии фюрер, «нам пришлось бы уйти поджав хвост, так как мы не располагали военными ресурсами даже для слабого сопротивления». Наиболее грозным оружием Германии в тот момент были новые подводные лодки Круппа. Как говорится в отчете «Борьба на море», «7 марта 1936 года в критический период оккупации демилитаризованной зоны на западной границе в нашем распоряжении было восемнадцать подлодок, семнадцать из которых уже прошли испытания и в случае чрезвычайного положения могли без труда пройти вдоль французских берегов до самой Жиронды».

Через двадцать дней после этого кризиса, когда стало ясно, что Париж пребывал в еще большем ужасе, чем Берлин, фюрер приехал в Эссен поблагодарить Круппа за плодовитость кильских верфей. Крупп составил программу приема с тем пристальным вниманием к каждой мелочи, которое некогда уделялось только кайзеру. Свыше 10 тысяч крупповцев было согнано в паровозное депо «Гусштальфабрик» на Хеленштрассе. Сейчас этот колоссальный сарай называется «Машиненафабрикен», а в те дни был известен как Гинденбургский зал. Это было самое большое помещение в Эссене, длиной с футбольное поле и почти такое же широкое. В одном его конце была сооружена небольшая эстрада. Пока оркестр играл «Славим, Гитлер, тебя» (бывшее «Славим, кайзер, тебя»), фюрер, Рудольф Гесс и Карл Отто Заур сидели на жестких стульях с прямыми спинками. Затем Крупп представил собравшимся фюрера. Сохранилась фотография этой сцены, и с первого взгляда создается впечатление оптического обмана. У Густава на каждом рукаве по повязке со свастикой. Даже у Гитлера только одна. Но никакого фокуса нет. Действительно, были две нарукавные повязки. И поведение Круппа после того, как Гитлер прорычал одну из самых злобных своих речей, подтвердило его настрой. Взглянув на часы, Густав сообщил, что до четырех часов остается несколько секунд. А в четыре он приказал включить все гудки и хотел бы, чтобы присутствующие встали под их звуки и в молчании «внутренне приобщились» к фюреру. Завыли гудки. Застучали ботинки 20 тысяч рабочих, когда они поднялись с мест. Гитлер сидел скривив губы, а репортер газеты «Крупповские новости» отметил, что у Густава «слезы навертывались на глаза». Вслед за благоговейной тишиной последовали овации. Затем Крупп заявил, что «кровь товарищей, пролитая в Пасхальную субботу 1923 года, не была напрасной». Он хотел, чтобы весь мир знал, «как он почитает нашего великого фюрера Адольфа Гитлера, служению которому посвятил себя».

Этому служению Густав посвятил также состояние жены и собственную драгоценную честь и, будучи столь занятым человеком, уделял необыкновенно много времени дальнейшему укреплению своих связей с нацистами. Его деятельность нередко была для них жизненно важной. Как и остальные промышленники, Густав позаботился, чтобы его рабочие все до единого вступили в германский трудовой фронт, и вычитал из их еженедельной платы членские взносы. Как председатель фонда Гитлера, он должен был вести постоянную переписку с Мартином Людвигом Борманом, и, когда промышленники заявили, что не сумеют перевести свои предприятия на военные рельсы, не сократив взносы в фонд, Крупп передал им предостережение Бормана: «Фонд должен быть немедленно пополнен четырьмя миллионами рейхсмарок, – если их не внесут добровольно, то они будут получены в принудительном порядке». Не скупился Крупп и на жесты в добрых старых традициях фирмы. Подобно Большому Круппу, Густаву нравилось посылать главе государства тщательно отполированное парадное оружие. Он разработал особый церемониал торжественного осмотра «Гусштальфабрик» виднейшими нацистами и руководителями вермахта, как, например, Геббельсом, Герингом, Риббентропом, Гиммлером, Гессом, Нойратом, Бломбергом, а также для правителей дружественных Германии держав, в частности для японских консерваторов и Бенито Муссолини, которого сам Гитлер в сентябре 1937 года водил по крупповскому заводу.

Все это было отголоском былых традиций фирмы. Но в личном отношении Густав в своем старании заслужить милость Берлина заходил гораздо дальше двух «пушечных королей» – своих предшественников. Стремясь стать членом нацистского клуба, он добивался своей цели, не пренебрегая ничем. Он, например, пожертвовал 20 тысяч марок на нацистскую пропаганду, которую Розенберг вел в других странах, и поставил своих представителей за границей на службу германской шпионской сети. Связным между ними и Берлином был Макс Ин, член нацистской партии и глава одного из крупповских отделов. Начиная с октября 1935 года всем иностранным фирмам, бравшим лицензии на патенты Эссена, предлагалось сообщить Ину подробные сведения о количестве выпускаемой ими продукции. Подчиненные Ину инженеры с помощью этих данных определяли промышленный потенциал возможных противников, включая США, и пересылали свои оценки в Берлин.

Нацисты не остались в долгу перед Круппом. В 1935 году, когда торговцы Густава превратились в шпионов, ему стукнуло шестьдесят пять лет. 7 августа адмирал Редер писал на виллу «Хюгель»: «От всего сердца хотел бы выразить вам мои искренние поздравления… Я с благодарностью вспоминаю, как неимоверно много вы сделали для флота империи, и столь же огромную благодарность приношу вам за то, что вы отдаете всего себя делу переоснащения флота и предоставляете для этого в наше распоряжение ваши заводы». (Густав, никогда не забывавший, что он был всего лишь принц-консорт Берты, ответил: «Моя жена приносит Вам огромную благодарнасть за Ваши сердечные поздравления и добрые слова, она в полной мере отвечает Вам тем же. Добавлю к этому выражение своего самого искреннего уважения, остаюсь – «Хайль Гитлер!» – искренне Ваш, Крупп фон Болен унд Хальбах».) Пять месяцев спустя Геринг закатил в Берлине самый грандиозный бал Третьего рейха; огромный оперный театр был заново отделан белым атласом, более миллиона марок израсходовано на торжественное мероприятие. Крупп, нацепивший на себя все свои драгоценные награды, был среди самых высокопоставленных гостей на этом тщательно организованном приеме.

Теперь уже дрязги со Шмиттом были забыты. Фюрер, любивший придумывать новые звания, назначил свояка Густава барона фон Вильмовски управляющим директором Национальной компании шоссейных дорог, учрежденной для разрешения проблем, которые должны были возникнуть в связи с мобилизацией. Густав же и Альфрид стали «лидерами военной экономики», ответственными за мобилизацию промышленности в случае войны. Гитлер также любил, чтобы ему приносили клятвы верности, и 6 февраля 1937 года он потребовал, чтобы Круппы, облеченные новыми полномочиями, подписали бумагу, которую он называл «декларацией о политической позиции»: «Настоящим объявляю, что я полностью придерживаюсь национал-социалистской государственной идеи и что я никоим образом не причастен к деятельности, направленной против интересов народа… Я осознаю, что в случае любых моих высказываний или действий, которые могут быть расценены как вызов национал-социалистской государственной идее, я могу ожидать, в дополнение к преследованию по закону, своего увольнения с поста руководителя военной промышленностью».

Когда этот документ в имевшейся у Альфрида копии зачитывался на Нюрнбергском процессе, председательствующий в суде вдруг прервал чтение и сказал: «Я этого не понимаю». Это было действительно трудно понять иностранцу. В любой другой стране бизнесменам не нужно было клясться в том, что они не будут делать того, чего, по-видимому, делать не намерены; требование официального обещания, что они не будут этого делать, рассматривалось бы как оскорбление. Но Круппы дали такое обещание безропотно, и впоследствии Густав изыскивал новые возможности выразить свое почтение. Одна из них выдалась в том сентябре. За год до этого он присутствовал на съезде нацистской партии, в мечтательном трансе следя, как штурмовые отряды идут парадным шагом на стадион под все громче звучащую песню «Die Fahne hoch» («Выше знамена») и замирают неподвижно в безупречных строевых порядках под длиннейшими знаменами со свастикой. Густав каждый год старался посещать это мероприятие, но кому-то в семье нужно было присмотреть за заводами, поэтому на этот раз он послал Альфрида и Клауса. После того как они вернулись на виллу «Хюгель», их отец написал Мартину Борману; письмо обнаружилось восемь лет спустя среди вороха бумаг в рейхсканцелярии. Извиняясь за свое отсутствие на собрании, Густав с гордостью докладывал: «Двое наших сыновей вернулись из Нюрнберга глубоко взволнованные. Мне очень приятно, что они получили такое колоссальное и запоминающееся надолго впечатление. По собственному опыту в Нюрнберге я знаю, что только там можно в полной мере понять цели и мощь движения, и поэтому мне вдвойне приятно за те основы, которые заложены для наших сыновей».

Дни рождений всех своих фашистская элита всегда праздновала с большой помпой. Так, в день рождения Густава Гитлер наградил его золотым партийным знаком, так что по гражданским наградам он занял в Третьем рейхе первое место. Чтобы достойно ответить на подобную милость, Круппы усердно работали по вечерам, придумывая подарок к пятидесятилетию фюрера. Плодом их труда явился весьма интересный предмет меблировки – стол, который Густав и Альфрид торжественно преподнесли своему фюреру 20 апреля 1939 года на его вилле в Баварии, в Берхтесгадене. В отличие от переписки между Круппом и Борманом, которой предстояло стать исторической ценностью к тысячелетию рейха, подарок не пережил бомбардировок военного времени. Однако фотографии презентации сохранились, а газета «Крупп нахрихтен» в номере от 15 мая 1935 года содержит восхищенное описание этого стола. Он сработан из темного дуба, инкрустирован свастиками и железными крестами из крупповской стали «эндуро КА-2», а крышку украсили цитаты из «Майн кампф». Он был с секретом. Если нажать на двух львов из нержавеющей стали, крышка поднималась, открывая отполированный до ослепительного блеска металлический барельеф, изображавший «Гастгоф цум поммер» – убогий постоялый двор в австрийском городке Браунау-ам-Инн, где появился на свет сын Алоиса Гитлера, урожденный Шикльгрубер (это событие произошло за год до официального представления Фрица Круппа Вильгельму II). Хотя, как правило, фюрер не любил никаких напоминаний о годах своей юности, столик явно привел его в восторг. Он стал пританцовывать и затем, в этой своей женоподобной манере, выставил бедро, упершись в него левой рукой и вскинув правую в нацистском приветствии. Густав не позволял себе часто улыбаться, но на этот раз он хихикнул; на выцветших фотографиях он выглядит как моложавый старый карлик. Совсем другое впечатление производит Альфрид. Высокий и мрачный, в плотно облегающей одежде, которую его эсэсовцы превозносили за деловитость; на снимке как раз тот момент, когда он с серьезным видом наклонил в поклоне голову и щелкнул каблуками.

* * *

Трудно установить конкретные взаимоотношения между Альтендорферштрассе и Вильгельмштрассе в 1930-е годы. Со времен войны целое поколение немцев уверилось в том, что Густав стал беспомощной жертвой событий и «теперь просто действовал как исполнительный орган воли, не знавшей границ», что его единственной альтернативой было бежать из рейха, а он не мог этого сделать, потому что «с этого корабля никто не сходит на берег». Все гораздо сложнее. Было возрастающее влияние Альфрида. Была Берта, которой, в конце концов, принадлежало дело и которая, несмотря на ее убежденность, что она выше фюрера, оставалась стойкой патриоткой. Наконец, сам Густав постоянно видел перед глазами пример Альфреда Круппа.

Запавшие глаза первого «пушечного короля» вспыхнули бы при виде выпуска газеты «Эссенер альгемайне цайтунг» от 30 марта 1938 года с обзором по поводу 15-й годовщины трагического эпизода Пасхального воскресенья. Незадачливый лейтенант Дюрье представлен там садистским монстром, который набрал своих солдат из французских тюрем для уголовников и вместе с ними злорадствовал при виде тел белокурых детей арийцев. Все-таки Альфред сопротивлялся бюрократическим инструкциям из Берлина, и, хотя едва ли то же можно сказать о Густаве, Дом Круппа не всегда склонял колени перед волей Гитлера в 1930-е годы. Это важный момент, так как он показывает, что семья крупнейшего промышленника Германии могла воспротивиться нацистам и делала это безнаказанно. Установив этот факт, можно заключить, что Круппы – отец и сын – пошли по тому пути, который выбрали сами. Нет никакого сомнения, что у них была свобода выбора. Несмотря на то что вооружение сулит большие прибыли, концерну приходилось смотреть дальше надвигающейся войны. Поэтому тяжелая промышленность никогда не отказывалась от выпуска продукции невоенного назначения. Несмотря на сильные возражения из Берлина, Фирма продолжала производить паровозы, сооружать мосты. Геринг приходил в главное управление с намерением переубедить Густава и ушел ни с чем. Члену правления он с горечью сказал: «Вашему тайному совету из стариков больше подходит заниматься ночными горшками, чем пушками». В 1938 году кабинет в Берлине при поддержке фюрера выдвинул ультиматум Круппу: завод «Крава» должен прекратить производить грузовики и перепрофилировать все конвейеры на производство танков, а в Киле должны забыть про все, кроме военных кораблей. Густав на оба требования ответил отказом. В столице воцарилось зловещее молчание. Затем правительство, пытаясь сохранить лицо, потребовало, чтобы программа строительства жилья для крупповцев была свернута, а вместо этого должны быть построены цеха по выпуску военного снаряжения. И опять ответ Круппа был отрицательным. В течение двух лет, начиная с 1936 года, он даже настаивал на том, чтобы оставить в списке платежной ведомости одного еврея, инженера-электрика по имени Роберт Валлер, который работал у него уже двадцать лет. После «ночи разбитых стекол» 9 – 10 ноября 1938 года, когда были осквернены синагоги и на евреев устроили охоту, инженеры – коллеги Валлера – потребовали его уволить. Густав неохотно согласился, но велел выплатить Валлеру денежное пособие за восемь месяцев.

Есть такое едкое выражение: «У каждого нациста – свой любимый еврей». В данному случае своим упрямством Крупп демонстрировал независимость; но это не означает, что он против антисемитской политики правительства. Сначала Густав, а потом и Альфрид (причем сын – в гораздо большей степени) извлекали выгоду из устранения конкурентов-евреев и приобретения ценной еврейской собственности по договорным ценам. Поистине Дом Круппа продолжал пожинать плоды маленькой, но символической «ночи разбитых стекол» через двадцать лет после смерти Гитлера. На волне погрома Гитлер велел Герингу созвать собрание нацистских лидеров, чтобы «раз и навсегда» разрешить «еврейский вопрос». Сохранился стенографический отчет этого собрания:

«Г е р и н г. Сколько фактически уже сожжено синагог?

Г е й д р и х. Всего огнем уничтожена 101 синагога, 76 синагог снесено, и 7500 магазинов обращено в руины по всему рейху.

Г е р и н г. Что вы имеете в виду под «уничтожено огнем»?

Г е й д р и х. Частично они разрушены и частично выжжены помещения».

Выступил Геббельс, отмечая, что «новые, разнообразные возможности появились для практического использования мест, где стояли синагоги». В некоторых городах хотят воздвигнуть новые здания, в других разбить парки, в третьих устроить автомобильные стоянки. Евреи должны платить за это. Однако у некоторых святынь такие толстые стены, что их можно сровнять с землей только серией взрывов, что создаст неудобства для арийских соседей. Может быть, их можно перестроить в музеи. Одна такая синагога стояла в деловом районе Эссена. Четверть века это массивное величественное здание было центром городской еврейской общины. После войны, после того как Альфрид был освобожден из тюрьмы, древнееврейские надписи остались на стенах снаружи, но современный архитектор перепроектировал внутреннюю часть здания. Перед воротами красуется надпись «Industriform»; внутренние помещения использовались для выставки крупповских изделий, именно так, как того желал маленький доктор Геббельс.

Величайший грабеж Круппа во время первых фашистских захватов 30-х годов был совершен после вторжения в Австрию, и человек, осуществивший его, был не кто иной, как Тило фон Вильмовски, благовоспитанный свояк Густава. Густав терпеть не мог быть причастным к боевым действиям. Он спешно уехал для поправки здоровья на воды. Тило фон Вильмовски, как старший из пяти членов исполнительного комитета правления, должен был включиться в работу. Он уже был вовлечен в дело, поскольку очень интересовался историей семьи своей жены. Просматривая старые документы и расшифровывая прихотливый готический почерк Альфреда Круппа, он, к своему приятному удивлению, обнаружил, что «Берндорфер металлваренфабрик», нынешний крупнейший металлургический завод Австрии, был в свое время, в 1843 году, основан братом Альфреда Германом. Барону показалось непонятным, как это между Берндорфом и Эссеном нет никаких связей.

На первый взгляд слияние казалось неминуемым. Сын Германа Артур был бездетным и в 20-х годах написал завещание, назначив своим наследником второго сына Берты – Клауса. К несчастью для Клауса, его троюродный родственник при всем желании не мог кому-либо что-то оставить. В 1927 году «Берндорферверк» обанкротился, завод перешел в другие руки, и фирма стала законной собственностью анонимных австрийских акционеров. Хотя Клаус специально изучал инженерное дело на крупповском «Грузонверк», готовясь к блистательному будущему, занимался он этим, по-видимому, напрасно. Это блистательное будущее находилось под серьезной угрозой, и спасти его могло только чудо.

Вот это чудо и совершил Тило фон Вильмовски с помощью вермахта. 3 февраля 1937 года, за целый год до аншлюса, он представил дело Клауса нацистскому руководству. «Дорогой Таффи! – писал он Густаву из своего поместья. – Я говорил сегодня с госсекретарем Ламмерсом. Он собирается попытаться устроить, чтобы фюрер тебя принял, если это вообще возможно, через неделю. Я сказал ему, что ты хочешь поговорить с ним о возможности приобретения австрийских акций, и попросил его проследить, чтобы аудиенция состоялась как можно скорее, поскольку ты очень озабочен неопределенностью в этом вопросе; и кроме того, сам фюрер обещал принять тебя. Ты говорил мне, что будешь здесь в понедельник 8-го числа. Тогда я смогу рассказать тебе подробности при встрече».

Очень хотелось бы иметь запись той встречи в понедельник между Тило и Густавом, так как это краткое письмо является первым свидетельством того, что только одни Круппы из 69 миллионов 642 тысяч отдельных граждан Третьего рейха имели доступ к самым засекреченным документам тайного совета кабинета. Только при одном условии вмешательство Гитлера могло бы помочь сыну Круппа и не считалось бы грубым нарушением дипломатического этикета. Такое условие – перекраивание карты Европы, чтобы «Берндорферверк» оказался в пределах границ Германии. Насколько было известно всему миру, такой перспективы не предвиделось. Берлин признал суверенитет Вены в австро-германском договоре, подписанном семь месяцев назад, и фюрер обещал оставить в покое своего южного соседа. Однако в секретных статьях договора доктор Курт фон Шушниг предал основанную им самим патриотическую организацию, приверженную независимости Австрии. Чтобы успокоить Гитлера, он согласился освободить из тюрем нацистских политических преступников и назначить их на «ответственные политические» посты. Под руководством лидера австрийских нацистов Артура фон Зейсс-Инкварта венские штурмовые отряды планировали потрясти страну ежедневными демонстрациями и взрывами бомб в течение 1937 года. Весной 1938 года они должны были поднять знамя со свастикой и объявить отрытый мятеж. Все это предполагалось в инструкциях, полученных Зейсс-Инквартом от Рудольфа Гесса, который обещал, что, прежде чем прозвучит хоть один выстрел, вермахт вмешается, чтобы не дать «пролиться немецкой крови от рук немцев». Австрия войдет в рейх. Тогда Крупп мог бы отыграть назад обещание фюрера; Клаус получил бы то, что семья считала принадлежащим ему по праву рождения.

Именно так все и произошло. После «четырехнедельной агонии» (12 февраля – 14 марта 1938 года) солдаты фюрера совершили марш. Шушниг был разбит; две страны соединились в союзе Великой Германии; венские нацисты захомутали евреев и заставили их мыть эсэсовские сортиры; дворец барона Луи де Ротшильда был разграблен – позднее он откупился от Австрии, подписав документ о присоединении своих сталелитейных заводов к заводам Германа Геринга, а Тило вежливо напомнил Берлину, что как один из победителей Крупп имеет право на часть добычи. 2 апреля 1938 года Тило получил ответ от Вильгельма Кепплера, известного ему как организатор «круга поддержки промышленности» группы бизнесменов, которые благоговели перед Генрихом Гиммлером и пожертвовали миллионы на его исследования «Ариан». Кепплер только что был назначен рейхскомиссаром Австрии. Он сообщил, что «говорил с фельдмаршалом Герингом, и тот не возражает, чтобы ваша фирма приобрела контрольный пакет акций вышеупомянутой фирмы. Я сегодня же обговорю здесь этот вопрос с министерством торговли… Передача пакетов акций остановлена по указанию рейхсминистра экономики, так что вам не придется столкнуться со свершившимся фактом, что, наверное, было бы для вас нежелательно». Переговоры длились до конца июня. Заводом интересовались три другие немецкие фирмы, и от них надо было отбиться. В Эссене берндорферская папка распухла от бумаг, там были записи едкой перебранки между нацистскими чиновниками («Я уже говорил в Вене, что государственный секретарь Кепплер проинформировал меня, что фельдмаршал Геринг обещал господину Круппу… что акции акционерного общества Артура Круппа будут проданы только ему»); жалобы Густава на воспаление десен и тяготы курортного лечения («…эти ванны всегда труднопереносимы»); а также объяснения, что «Кредитанштальтбанк», представляющий интересы венских акционеров Берндорфа, выдвинул абсурдные возражения против ликвидации. К концу лета принудительная продажа была наконец оформлена и Крупп заплатил 8,5 миллиона марок за собственность, которая, согласно эссенским же бухгалтерским книгам, стоила 27 миллионов.

По сравнению с грабежами, которые позже учинял Альфрид, это была мелкая кража. Тем не менее, она явилась достаточно ясным предзнаменованием и четко показывает, какой была мораль привилегированных классов Германии после 1914 года. В течение двух столетий прусский кодекс чести запрещал грабежи; потерпев поражение от Наполеона при Иене, разбитые тевтонские отряды мерзли суровой зимой 1806/07 года, но не рубили лес на дрова в частных владениях. Тило был воспитан именно в таких традициях. Однако он почему-то не усмотрел ничего дурного в этой бесцеремонной конфискации австрийской собственности. В тот год национал-социалисты продолжали поощрять возрождение немецких народных песен, и в Рурской области особенно популярна была песня «В лесу живут разбойники». Крупповцы пели ее с удовольствием. Никто не видел в ней насмешки. Приобретение «Берндорфа» было поистине источником гордости. После того как новый завод был перепрофилирован на производство военного снаряжения, он вошел составной частью в четырехлетний план Геринга. Официальный историк семьи того периода Вильгельм Бердров писал, что «аншлюс Австрии германским рейхом в марте 1938 года имел благоприятный результат для Круппа, потому что старый завод, заложенный братьями Круппа (прямо так и написано!)… может влиться в корпорацию материнской компании в Эссене». А происходило все так. Клаус был на действительной военной службе в качесте обер-лейтенанта люфтваффе, поэтому делом занималась Берта. До тех пор, пока он не разбился над лесом Хюртген 10 января 1940 года, испытывая новый тип кислородной маски для высотных полетов, он выступал в качестве ее заместителя, проводя свой отпуск в головном учреждении «Берндорферверк», – молодой офицер, возглавляющий концерн с многомиллионными доходами.

А от Альфрида никто и не ждал, что он пойдет доказывать свою личную преданность на фронте; ему бы даже не позволили. Гибель Клауса увеличила бремя обязанностей Альфрида, поскольку они от погибшего брата сразу же перешли к нему. Со времени денонсации Версальского договора этот объем возрос в ошеломляющей пропорции. За три года до того, как крупповская сталь неумолимо надвинулась на Варшаву, пока концерн вооружал рейх и делал заграждения, орудийные башни и пулеметные станки для «линии Зигфрида», Густав приобретал новое имущество во всех концах расширяющейся империи фюрера. Экономисты того времени называли гигантское крупповское предприятие «спрутом», и это старое даже для того времени прозвище подходило как нельзя лучше. Перестроенный «Гусштальфабрик» – конгломерат из 81 завода – продолжал оставаться сердцем чудовища. Вместе с примыкающими к нему заводами в Борбеке «Гусштальфабрик» образовывал на карте Рура продолговатое пятно. От него во всех направлениях тянулись невидимые щупальца. Не считая полностью принадлежавших ему филиалов в Рейнхаузене, Магдебурге, Хамме, Аннене, Киле, Крупп сосредоточил в своих руках контрольные пакеты ПО фирм, включая заводы «Шкода». Кроме того, значительные капиталовложения в 142 других немецких корпорациях нередко позволяли ему диктовать им свою политику. Ничто не было помехой этому господству, в том числе конкуренция, поскольку на этот случай был создан Комитет Имперского союза, члены которого назначались властями и подчинялись Густаву. Этот комитет навязывал принудительное членство промышленникам во всех существующих картелях, мотивируя это тем, что якобы свободное предпринимательство способно подорвать экономику Германии. Даже нацисты были ошарашены этим. Бароны надавили, и правительство дало добро. Появилось два таких закона о картелях. Они преподносились как чрезвычайные меры, но в Третьем рейхе все чрезвычайное имело тенденцию становиться постоянным; эти декреты стали частью свода государственных законов.

Фабричные трубы Берты коптили небо и за пределами Германии – почти над всеми странами Европейского континента, от Бельгии до Болгарии, от Норвегии до Италии; полученные от производства вооружений прибыли были вложены в контрольные пакеты 41 предприятия за границей и в значительное число акций еще 25 предприятий. У Круппа были тысячи рудников и угольных шахт, и некоторые из них углублялись в земную кору больше чем на 3250 футов. Любой металлургический завод, если он приносил доходы и был немецким, почти наверняка принадлежал «фрейлейн Крупп». Кроме того, ей принадлежало множество отелей, группа банков, цементный завод и – на случай конца индустриальной революции и отката на два столетия назад – десяток поместий, дававших достаточно зерна, мяса и молока, чтобы прокормить три поколения владельцев. Поэтому Густав мог с чистой совестью заверить жену, что, какая бы судьба ни постигла гитлеровскую империю, ее потомства она не коснется.

Несмотря на страсть Густава вникать во все детали, управиться со всем этим он не мог. Подобно президенту Соединенных Штатов, у него была конституция («Общие положения» 1872 года), штат специальных ассистентов (наблюдательный совет), кабинет министров (правление), субкабинет (прежняя прокура, или доверенные лица) и конгресс (Берта). Он редко ездил в Берлин, за исключением визитов к фюреру. Соответственно, и круг гостей виллы «Хюгель» был ограничен: Гитлер, Муссолини, несколько японцев, нацисты высокого ранга и некоторые избранные генералы и адмиралы. Крупп был настолько близок к создателям и разрушителям репутаций, что офицер, получивший свое первое приглашение посетить Эссен, мог быть уверен, что его ожидает продвижение и важная миссия. Присутствие Круппа на любой церемонии национал-социалистов автоматически придавало ей определенный статус, и, как всякому исполнительному директору, ему приходилось думать о том, чтобы не унизиться до чего-нибудь не достойного его персоны. Тут приобретенный на прусской гражданской службе опыт был неоценим. Он посылал эмиссаров, и о важности той или иной группы можно судить по влиятельности крупповского директора, занимающего место Густава во главе стола.

Осенью 1938 года ожидалось, что комиссар четырехлетнего плана выступит на конференции металлургических магнатов в Дюссельдорфе. Каким бы ни было расписание, принцу-консорту пришлось бы присутствовать. Звезда Геринга, и без того взошедшая высоко, начала взмывать еще выше; за последние несколько месяцев он был произведен в фельдмаршалы и назначен экономическим диктатором рейха. Затем, в последний момент, он направил свои сожаления на встречу, и Крупп, естественно, тоже направил свои. Все же она обещала стать важным событием. Подопечные нашего Германа должны были пересмотреть последние экономические достижения в фатерланде. 4 ноября промышленники собрались в атмосфере сердечности и эйфории. Докладчики сообщили им, что они хорошо поработали, но они и так об этом знали. Они были главными получателями выгоды от гонки вооружений. Их бухгалтеры били все рекорды. За текущий год магнаты получили чистоганом и положили в банки 5 миллиардов марок (только 2 миллиарда лежало в сберегательных банках Германии), и со времени их последнего годового собрания у Круппа удвоились заказы на вооружение в книгах регистрации. Горизонт продолжал очищаться: в будущем на заводах не только прекратятся забастовки; руководители четырехлетнего плана закрепили зависимость наемных работников, учредив трудовую повинность. Рабочие должны были трудиться там, куда их поставят. Прогулы быстро пресекались штрафами и тюремным заключением.

При всем этом блеске и веселье в Дюссельдорфе была одна диссонирующая нота. Густава представляли двое его самых надежных лейтенантов, но наблюдательные бароны заметили, что каждый прибыл в своем черном лимузине и во время мероприятия они игнорировали друг друга. Одним из них был Альфрид, завершивший свое обучение и теперь полноправный член крупповского правления. Другой – широколицый пятидесятилетний промышленный гений по имени Эвальд Оскар Людвиг Лезер, внешне поразительно похожий на Геринга. Лезер работал в фирме чуть больше года, но уже был известен по всей Рурской области как самый одаренный управленец со времен Ганса Йенке, ушедшего после самоубийства Фрица Круппа. Он был директором девяти компаний концерна и управляющим десяти филиалов.

Окружающие полагали, что напряженность между этими двумя людьми возникла из баронской вражды, борьбы за власть, которую уже не под силу было сдержать стареющему Густаву. Отчасти это было правдой. Альфрид оставался наследником Берты, но он был в горе. Мать категорически возражала против его женитьбы на разведенной. Фактически существовала большая вероятность остаться без наследства, а в таком случае энергичный Лезер, вероятно, стал бы преемником Густава. Но два делегата Круппа на дюссельдорфской конференции в любом случае были бы на ножах. Между ними что-то стояло. Альфрид не мог точно сказать что. Позднее, в письменных показаниях под присягой для американских следователей, он объяснял: «Я лично не мог оказывать давление на Лезера в силу своей молодости, и я, вероятно, не понимал его предпринимательскую политику тогда – до 1941 года, когда она развернулась во всю ширь… Я понял, что в отделах Лезера старые крупповские традиции в значительной мере уже утрачены. Позиция Лезера у Круппа была чрезвычайно сильной. Как в фирме, так и за ее пределами его считали верным представителем Круппа».

Эти личности отличались друг от друга гораздо больше. Альфрид и Лезер были управленцами с противоположными убеждениями и характерами, и эти различия привели более старшего на опасную тропу. Альфрид не знал об этом. Он многое бы отдал за информацию, так как это разрешило бы проблему; знай он хоть что-то, он мог бы устранить соперника. Парадоксально, но Лезеру мешало именно то, что он пришел к Густаву на работу. Стареющий Крупп, зная, что его жена сгустила тучи над перспективами своего сына, подыскивал бизнесмена с выдающимся талантом. В 1937 году ему представили Карла Герделера в саксонском имении Тило. Тот произвел на него огромное впечатление, и он попросил Герделера вступить в фирму. Следствием этого стала неловкая ситуация: фюрер наложил вето на его кандидатуру. Он не дал никаких объяснений, хотя имел ярчайшее: Герделер только что уволился с поста мэра Лейпцига в знак протеста против того, что нацисты обрызгали краской статую Мендельсона.

Когда Крупп, заикаясь, пробормотал, что снимает свое предложение, Герделер учтиво сказал, чтобы он забыл об этом. У него все равно другие планы. Если бы он стал вдаваться в подробности, Густав, преданный нацистам, был бы вынужден донести на него. Бывший мэр намеревался посетить Англию, Францию и Америку, чтобы призвать лидеров этих стран бороться с гитлеризмом. После переворота он сам станет германским премьер-министром. Таково было начало этой странной интриги, которая достигнет своей кульминации через шесть лет при попытке покушения на жизнь фюрера. Заговор уже был тщательно продуман и предполагал теневой кабинет. Но Крупп, ничего не подозревая и чувствуя себя обязанным человеку, которого беспардонный фюрер сделал объектом унижения, продолжал извиняться. Он даже просил его совета в поиске многообещающих кадров в сфере управления. Герделер назвал ему имя – Эвальд Лезер, который был его бургомистром, когда он сам был обер-бургомистром. Крупп встретился с Лезером и подпал под его обаяние, а Гитлер пропустил эту кандидатуру. Упущение можно было понять. Никто, кроме человека, который рекомендовал его Густаву, не знал, что Лезер является ключевой фигурой в теневом кабинете, который будет сформирован, когда фюрера устранят. Он не изменил своих взглядов после того, как приехал в Эссен. Ярчайшая звезда в созвездии крупповских директоров, угроза будущему Альфрида, этот человек стал таким противником системы, каким трудно представить себе немца в 1930-е годы, и фактически был готов к заговору с целью убийства самого Гитлера.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх