Глава 12

Последняя любовная битва

Густав Крупп аккуратно занес в свой черный блокнот крылатые слова лозунга военного времени для цехов своих заводов: «Чем больше врагов, тем больше честь». И действительно, честь первой победы в войне 1914 года по праву принадлежит ему; хотя Бельгию и нельзя было считать серьезным врагом, но львиная доля заслуги в ее быстром завоевании принадлежала оружейнику рейха. Однако обычаи войны требуют, чтобы в первую очередь признание было выражено солдатам на поле брани. И сине-бело-золотой крест прусского ордена «За военные заслуги» был повешен на бычью шею Эриха Фридриха Вильгельма Людендорфа, этого жирного, угрюмого солдафона, который, как только разразилась война, командовал бригадой тыловых гарнизонных отрядов в Страсбурге. Поскольку он носил знаки отличия Генерального штаба в виде малиновых полос, то он был назначен в элитную армию, развернутую у Мааса, в качестве офицера службы связи. И 7 августа 1914 года, когда его автомобиль оказался у главных ворот цитадели Льежа, он постучал в них рукояткой сабли. Побежденные их открыли, и Людендорф проехал в крепость, чтобы официально засвидетельствовать сдачу города.

Когда сообщение об этом достигло ставки главнокомандующего, Вильгельм пришел в такой восторг, что обнял Гельмута фон Мольтке, племянника прославленного фельдмаршала, и горячо расцеловал его. Участился пульс всего фатерланда. Даже Мюлон, опальный директор Круппа, записал в своем дневнике: «8 августа. Вчера вечером пришло сообщение, что был взят штурмом Льеж. Никто из нас не предполагал, что первые наспех мобилизованные отряды смогут взять с налету такую крепость. Я невольно чуть не поддался чувству гордости за тех, кто совершил этот подвиг». Эта война была долгой, но ее ход был предопределен и закреплен уже в первые дни. Карьера безвестного покорителя Льежа была сделана. И хотя его фамилия не начиналась с «фон», как у лиц дворянского сословия, в течение двух лет он умудрился стать военным диктатором империи с такой абсолютной властью, которой Европа не знала со времени смерти Фридриха Великого.

Что делает особенно ироничным стремительный взлет Людендорфа, так это то, что сообщения о капитуляции Льежа оказались сильно преувеличенными. Церемония сдачи 7 августа была почти бессмысленной. Кайзер напрасно расцеловал Мольтке-младшего. Город сдался, но все важнейшие его форты продолжали оказывать сопротивление. Коль скоро тридцатимильное кольцо укреплений оставалось неприступным, никто в защитной форме не мог рассчитывать коснуться рукавом Ла-Манша. Обороняющиеся уже на три дня задержали наступление 1-й немецкой армии. А поскольку жесткий план Шлиффена требовал согласованного и одновременного продвижения всех немецких частей в Бельгии (только всех или никого), два миллиона солдат оставались на месте. Подумав хорошенько, Людендорф затребовал осадные орудия. Таким образом, вся эта история начинает выглядеть не такой героической, уступая прозе о находчивости инженеров и грубой силе обливающихся потом солдат. Перемещение черных колоссальных 98-тонных «Толстых Берт» оказалось даже еще более трудным делом, чем предполагалось. Через два дня после отчаянного приказа Людендорфа гаубицы все еще оставались в Эссене в окружении ругающихся офицеров и ворчащих крупповцев. В ночь с 9 на 10 августа огромные гаубицы в Эссене с помощью кранов, лебедок, воротов, домкратов и ломов взгромоздили на товарные платформы, а железная дорога до Бельгии была освобождена от всех прочих поездов. На следующую ночь они пересекли бельгийскую границу, но вскоре локомотивы встали как вкопанные: бельгийцы взорвали один из тоннелей. Лондонская «Таймс» писала, что кайзеровский штурм Льежа «совершенно захлебнулся», и впрямь его величество перешел к обороне; все теперь зависело от помпезных колоссов, неказистых, но безусловно грозных «Толстых Берт». Выведенный из строя тоннель находился в 20 милях от крепости. Диверсанты потрудились на славу. Восстановить тоннель не было никакой возможности, и в полночь стали выгружать орудия, начиная со снарядов, каждый из которых был в ярд длиной. Для инженеров эта работа оказалась потруднее, чем в Эссене, так как у них не было подходящих транспортных средств. Грузовики ломались. Пробовали запрячь кавалерийских лошадей, но упряжь рвалась. Поскольку дальнобойность этих пушек была равна 9 милям, их нужно было провезти всего 11 миль, да и дорога была хорошей. Тем не менее, этот каторжный труд продолжался всю ночь и весь следующий день – отлитые из крупповской стали великанши продвигались вперед при помощи грузовиков, лошадей и солдат. К вечеру 12 августа одну из них собрали и установили на огневую позицию: жесткое черное жерло, зияя, смотрело в небо. Двести человек орудийной прислуги хлопотали вокруг. Надев особую, подбитую ватой форму, которая надежно прикрывала все жизненно важные органы, они распластались на земле на расстоянии в 300 ярдов. В 6.30 вечера раздалась команда: «Огонь!» Была нажата кнопка электрического выключателя. Бельгийцы в фортах почувствовали, как содрогнулась земля, причем так сильно, что некоторые подумали, не разверзлась ли преисподняя. «Хлопотунья Берта» вырвалась из темной пасти орудия, взвилась на милю вверх, целую минуту неслась по воздуху и поразила цель – форт Потисс – в самый центр. Через несколько мгновений на тысячу футов ввысь к небесам взметнулся спиральной формы смерч из бетона, стали, человеческих мышц и костей.

Людендорф взирал на это с благоговейным ужасом. Он вступил в заваленный обломками разрушенных фортификаций другой укрепленный пункт, форт Лонжин, по которому был также нанесен удар. Поразительно, но в нем кое-кто остался в живых. В своих мемуарах Людендорф вспоминает: «Удар нанесла одна из наших 420-мм гаубиц. Склад боеприпасов был взорван, и все оборонительные сооружения разрушены. Немногие оставшиеся в живых, оглушенные и черные от копоти бельгийские солдаты, выползали из руин вместе с несколькими немцами, которые были взяты в плен 5 и 6 августа. Они шли к нам, окровавленные, с поднятыми руками. «Не убивайте, не убивайте», – умоляли они, заикаясь. «Мы не были гуннами», – добавил он с иронией. Он был, безусловно, прав. Аттила и мечтать не мог о чем-либо столь же ужасающем. В то время людей приводила в трепет описанная Плутархом гигантская катапульта Архимеда, которая забросала римлян камнями весом в 1800 фунтов, вынудив их отступить от Сиракуз. Приведенный в замешательство военачальник римлян сказал: «Архимед поистине переплюнул тысячеруких гигантов из мифологии». Но сегодня она кажется рогаткой. Новое осадное орудие Круппа было оружием массового уничтожения людей. Бельгийцы, сидевшие в своих бетонированных бункерах, которые, как их уверяли, были способны выдержать прямое попадание любого современного снаряда, слышали приближающийся визгливый вой «Хлопотуньи Берты», затем снаряд впивался в железобетон и взрыватель замедленного действия вызывал детонацию тонны взрывчатого вещества. Час за часом длился кошмар, когда лабиринт подземных ходов, соединявших форты в 30-мильное кольцо, заполнялся газами, огнем и людьми, которые, по свидетельству очевидца, «впадали в истерику и даже сходили с ума в ожидании очередного выстрела».

Через сорок восемь часов от внушительных укреплений, защищавших Льеж с севера и востока, остались пропитанные кровью обломки. Один форт вынес сорок пять попаданий, прежде чем сдался, но теперь на поле боя воцарилась короткая пауза. Паутина фортификационных поясов была разорвана в клочья. И наступило затишье. Затем раздался стук кованых сапог. 1-я немецкая армия двинулась вперед. Ее солдаты касались рукавом Ла-Манша. Чтобы подорвать подземные блокгаузы на дальнем краю Льежа, немцы с большим трудом подтянули одну из «Толстых Берт» к нижней части города. Селестин Демлон, представитель нижней палаты парламента Льежа и профессор Нового брюссельского университета, был с несколькими друзьями на площади Сен-Пьер: «Повернув за угол, мы увидели окруженную немецкими солдатами артиллерийскую установку настолько громадных размеров, что не поверили своим глазам. Это была одна из восьми гигантских пушек, которые немцы называли «военным сюрпризом», – 420-мм гаубица! Говорили, что изобретение ее держалось в строжайшем секрете и о ней было известно только императору и некоторым его приближенным. Для перевозки металлического монстра потребовалось его разделить на две части, и, если мне не изменяет память, тащили его 36 лошадей. Дрожала земля. Толпы собравшихся людей онемели от ужаса. Процессия медленно пересекла площадь Сен-Ламбер, привлекая множество зевак на всем пути своего долгого тяжеловесного продвижения. Слоны Ганнибала не смогли бы привести римлян в большее изумление! Сопровождавшие ее солдаты шагали напряженно, с торжественностью почти религиозного обряда. Это была пушка самого дьявола!

В конце бульвара де Аврой гигантское орудие было осторожно выгружено и тщательно наведено на цель… Затем последовал ужасный взрыв! Толпа была отброшена назад; земля всколыхнулась, как при землетрясении, и задрожали все оконные стекла во всей округе».

16 августа последний форт пал – бесчувственное тело генерала, командовавшего обороной Льежа, нашли под грудой кирпича, и крупповские дьяволы, громыхая, двинулись дальше, чтобы положить конец длившейся неделю, но уже не столь стратегически важной осаде Намюра, Антверпена и Мобежа. По мере того как подробные донесения о ходе военных действий доходили до ставки Вильгельма, он и его союзники постепенно осознавали, какую чрезвычайно важную роль сыграл этот маленький напыщенный штатский из Эссена в покорении Бельгии. Хотя грудь Густава довольно поздно украсилась военными орденами, теперь он уже в этой традиции шел по стопам Альфреда и Фрица. Каждый месяц на его груди слева появлялась новая медаль. В дополнение к медали, которой он удостоился на волне скандала, в его коллекции уже были: Саксонский командирский крест второй степени ордена Альберта, Баварский военный орден за заслуги Св. Мишеля второй степени, Мекленбургский Большой командирский крест ордена Гриффена, Прусский орден Короны второй степени, Баварская звезда ордена за заслуги Св. Мишеля второй степени и Баварский военный орден за заслуги второй степени со звездой. Теперь его императорско-королевское величество вызвал его на аудиенцию и приколол к его рабочему костюму Железный крест первой степени, награду, которой обычно удостаиваются люди, отличившиеся на поле боя; в более поздний период такой человек не мог явиться лично к Адольфу Гитлеру, капралу 16-го Баварского резервного пехотного полка, если только не провоевал четыре года, получив два серьезных ранения, или с одной здоровой рукой захватил в плен 15 вражеских солдат. И это еще не последняя награда Круппа. Пруссия добавила к ним крест «За заслуги в оказании помощи в войне». Берте он также был вручен. А Боннский университет решил, что Крупп не просто военный герой. Профессорско-преподавательский состав пришел к выводу, что демонстрация боевой мощи «Толстых Берт» способствовала прогрессу человечества. Вследствие этого ему присвоена степень почетного доктора философии.

В ажиотаже восхваления никто не осмеливался проявить бестактность и упомянуть о том, что великая гаубица так неповоротлива. Да и о чем речь, если задержка с ней была всего в два дня. Не обнаруженные стотысячным кавалерийским отрядом французов, немцы продолжили свой марш-бросок через Бельгию, перескочили через волнорез у Вердена и достигли реки Марны. Но это была лишь глубина проникновения войск. Потерянных с «Бертой» сорока восьми часов вполне хватило союзным силам. Британский экспедиционный корпус переправился через Ла-Манш и занял позиции на левом фланге французов, а от 600 парижских такси-кебов ушли на фронт противостоять натиску врага 6 тысяч добровольцев. После семи дней сражений с участием более 2 миллионов человек немцы отступили к реке Эна и окопались там. Затем войска начали фланговое движение. Вытянувшись в линию в западном и северном направлениях, армии обеих сторон пытались обойти друг друга. Наконец они покинули окопы; змееобразная цепь траншей начиналась у швейцарской границы и заканчивалась через 466 миль у Нью-Порта на проливе Ла-Манш. Мобильность и возможность маневра были утрачены. (Шлиффен предсказывал, что прорыв армии из Бельгии станет для немцев тем же, чем еще за два века до нашей эры стали Канны для Ганнибала, когда карфагенский полководец разбил войско римлян. Но Рим-то ему не удалось взять.)

Никто тогда не подумал об этом. В первых же сражениях полегло так много людей с обеих сторон, что мысль о безвыходности положения была невыносима. При наличии у стратегов дорогого и хитроумного вооружения прорыв на одном из участков фронта казался не просто возможным, а неминуемым. Когда адмирал Тирпиц инспектировал верфь «Германия» в феврале 1915 года, через пять месяцев после Марны, он иронически прищурился на строящиеся подводные лодки и сказал Круппу: «Да, а знаете, к этой войне они опоздают». Возможно, адмирал имел в виду, что судьба войны решится во Франции; а может быть, полагал, что вполне достаточно уже спущенных на воду лодок. В любом случае он ошибался, и если имел в виду второе, то ошибка была поистине колоссальной, поскольку немецким подводным лодкам в этой войне было суждено сыграть исключительную роль, причем такую, какой не предвидел никто. В то время, когда адмирал посетил Киль, Берлин решил противопоставить британской морской мощи ничем не ограниченные действия своих подводных лодок, и вот утром 1 мая того же года капитан-лейтенант Швейгер, рыскавший у берегов Ирландии в крупповской «U-20», торпедировал лайнер «Лузитания». Утонуло более 1100 человек, в том числе 138 сугубо гражданских американцев. В тот более гуманный век, когда от войны еще ждали рыцарского благородства, потопление пассажирского судна казалось просто невероятным. Президент США Вудро Вильсон, вне себя от ярости, составил протест в таких сильных выражениях, что государственный секретарь Брайан отказался его подписать. Но все же нота была отправлена на Вильгельмштрассе. Фактически это был ультиматум. В своей люксембургской штаб-квартире его императорско-королевское величество угрюмо поразмышлял над ней и отозвал свои подлодки; смысл происшедшего был ясен – Вильсон сделал предупреждение: если швейгерам опять дадут волю, Америка вступит в войну.

* * *

В те первые месяцы герой Рура, осыпанный звездами за Бельгию, был занят планами аннексий и изучением статистических материалов о запасах сырья. Он с энтузиазмом поддержал программу всегерманского союза, разработанную Генрихом Классом, который писал, что «Россия должна снова обратить свое лицо к востоку и ее необходимо вернуть к границам эпохи Петра Великого», и в ноябре 1914 года Густав составил свою собственную программу о целях войны для министра иностранных дел Готлиба фон Ягова и «еще некоторых друзей в правительстве». Убежденный, что «мир можно и должно врагу продиктовать», Крупп отвергал самую идею переговоров. Он считал рейх осью Европы. Вокруг нее он хотел консолидировать тевтонскую «Срединную Европу», включая Австро-Венгрию и нейтральные государства – Голландию и Швейцарию, а также Скандинавию. Но сначала надо было поставить на колени Францию. Французскую территорию надлежало аннексировать до линии Мозель – Маас, и этот захватывающий дух план подкреплялся доводами, которые показались в правлении весьма разумными: «Франция, лишенная значительных запасов железа и угля, перестанет быть экономически опасной на мировом рынке или политически опасной среди великих держав».

Крупп далеко заглядывал в будущее. Он предвидел возрождение Польши как «буферного государства», с германизированной полосой между этой Польшей и рейхом – «крепким засовом» против притязаний Польши на прусские земли, некогда подчинявшиеся власти Варшавы. Он предвкушал возникновение огромной тевтонской колониальной империи в Африке, окруженной военно-морскими базами и угольными станциями. Он доказывал, что, «если эти задачи будут осуществлены, германская культура и цивилизация возглавит прогресс человечества; во имя достижения такой цели стоит сражаться и побеждать, проливая благородную кровь». Но одного только пролития благородной крови было недостаточно. Необходимо было навсегда подчинить Бельгию. (Густав считал, что и северное побережье Франции тоже, пожалуй, стоило превратить в провинцию рейха.) А самое главное, корабли, построенные на кильских верфях, должны господствовать в Ла-Манше. «Тут мы подходим к самой сути владычества Англии в мире: занятие позиции силы – вот, пожалуй, единственное, что обеспечило бы нам прочную дружбу Англии. Только в том случае, если мы в любой момент будем в состоянии нанести по ней чувствительный удар, она наконец оставит нас в покое, а может быть, даже станет нашим «другом», настолько, насколько Англия вообще способна на дружбу».

Вопросы спецификации сырья, хотя и скучные, были более срочными. Кудесники эрзацпродуктов «Фарбен индустри» творили чудеса, но ничем нельзя было заменить основные руды, в которых нуждались печи Эссена. Густав предвидел эту проблему. И опять его наставником был Альфред. «Принц-консорт» с восхищением изучал Франко-прусскую войну, и это стало одной из причин того, почему он так активно вкладывал капитал за границей. Мольтке, который был с ним согласен, отверг предложение Шлиффена вторгнуться в Голландию, поясняя, что Голландия должна стать «легкими, позволяющими нам дышать». В ту суровую осень эта дальновидная политика принесла хорошие дивиденды. В сентябре норвежское грузовое судно «Бонеслут» взяло на борт 2500 тонн руды бесценного никеля в Новой Каледонии. После того как оно отплыло, французские колониальные власти обнаружили, что грузополучателем было АО «Фридрих Крупп», которое заплатило вперед. Судно было остановлено в пути французским крейсером и было отконвоировано в Брест. Суд объявил груз военной контрабандой, однако Париж, не желая обострять отношений с Осло, распорядился транспорт отпустить. 10 октября «Бонеслут» отплыл из Бреста в Норвегию, и к концу месяца груз был доставлен в Рур. Зимой британские экспортеры также отправили Густаву никель и медь через Голландию. Поначалу казалось, ничто не может помешать этой договорной системе действовать сколько понадобится. Однако настроения союзной коалиции склонялись к ужесточению позиции, и вот Крупп прочитал в вечерней газете такой абзац:

«Лондон, 20 июня. Металлоторговцы из Эдинбурга Хизерингтон и Уилсон, поставлявшие руду фирме Круппа через Роттердам после начала войны, приговорены к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в две тысячи долларов каждый».

Густав достал свой черный блокнот и вычеркнул четкими линиями два имени. Приговор не был катастрофой (если не считать, что пострадали Хизерингтон и Уилсон), но он означал, что требуются еще большая осмотрительность и новые идеи. Отныне Голландию следовало избегать. Это было очевидно. Хорошо еще, что скандинавы верили в свободу предпринимательства, так что Норвегия и Швеция были ему доступны, и из этих стран непрерывным потоком текли редкие сопутствующие материалы, которые обеспечивали великолепное качество серебристо-серых сплавов, получаемых в Эссене, Рейнхаузене, Аннене, Киле, Хамме и Магдебурге. Для подстраховки на верфи «Германия» было сконструировано уникальное судно, которое могло пренебрегать морской блокадой, устроенной союзниками, не бросая при этом вызов Вудро Вильсону. Это была грузовая подводная лодка грузоподъемностью 800 тонн, способная пересекать Атлантический океан. Лодка эта, названная «Дойчланд», была спущена со стапелей 23 июня 1916 года и немедленно начала доставлять руду и каучук из колоний рейха.

К этому времени крупповская империя настолько преобразилась, что надевшие военную форму ее подданные, приезжая в отпуск, с трудом находили свои дома. В начале войны число служащих и рабочих фирмы составляло 82 500 человек, и примерно половина из них была занята в Эссене. Это количество моментально увеличилось до 118, а затем и до 150 тысяч человек, включая 20 тысяч женщин, большинство из которых были заняты на деликатной операции вставки взрывателей. Независимый военный корреспондент, посетивший сталелитейный завод Круппа, был поражен, увидев столовую на 7200 мест, в которой поочередно питались 35 тысяч рабочих.

Трудясь в две смены по двенадцать часов на сборке оружия, лафетов и снарядов, изготовляя корабельную броню, рабочие видели, как вокруг буквально за сутки вырастают заводские корпуса. За первый год войны в одном Эссене было построено и оборудовано 35 больших заводов. В январе 1915 года были подготовлены проекты завода боеприпасов площадью 23 тысячи квадратных ярдов, а в июле он уже был пущен в эксплуатацию.

Показатели объема выпускаемой продукции были невероятно высоки. В первый год войны Эссен взамен старых поставил армии свыше 900 полевых орудий и 300 легких гаубиц. Во второй год работы новый завод боеприпасов выпустил почти 8 миллионов снарядов. А на третий год Крупп достиг захватывающих дух высот: каждый месяц с конвейеров сходило 9 миллионов снарядов и 3 тысячи орудий. Если бы в этих условиях ухудшилось качество, армия вряд ли стала бы протестовать. Но грех было жаловаться. Когда немцы появились вдруг у Вердена 21 февраля 1916 года, штурму предшествовала двенадцати с половиной часовая огневая подготовка – «огневая завеса», создаваемая 1200 единицами артиллерии, которые выпускали 100 тысяч снарядов в час по фронту протяженностью в 8 миль. При этом 13 «Толстых Берт», которые теперь назывались «гамма-пушки» или просто 420-мм орудия, были столь же точны, как и их предшественницы у Льежа. Железнодорожные пути не требовались – каждая гаубица разбиралась на 172 части и доставлялась к позиции на 12 грузовиках. Затем в течение двадцати часов ее готовили к бою, и, пока артиллеристы возились с ее громоздкими составными частями, пехотинцы толпились вокруг, с удивлением рассматривая снаряды. При команде «Огонь!» они разбежались, а кто не успел, у тех полопались барабанные перепонки. Окончательный результат был, конечно, гораздо трагичнее. В книге «Цена славы», этом блестящем повествовании о величайшей битве, Алистер Горн пишет, что гул падающего снаряда был таким оглушительным, долгим и деморализующим, что его можно сравнить с пикирующим бомбардировщиком. «Начиная с февраля 420-мм орудия подвергали непрерывному обстрелу форты Вердена, обрушивая на него свои тысячекилограммовые снаряды… Один из них, к счастью неразорвавшийся, прошил шесть футов земли, десять футов бетона и, наконец, 30-дюймовую стену. Несколько снарядов разорвалось в самой крепости со страшными последствиями. Число жертв огромно. Многие просто задохнулись от смертоносных тротиловых газов, и крепость стала для них ловушкой. Ужасающий гул падающего снаряда сводил жителей с ума. После одного из губительных обстрелов комендант усмирял обезумевших от контузии людей. Ему пришлось согнать их под дулом пистолета и запереть в каземате. Потом свихнулся и сам комендант форта. Он выбежал из крепости и бросился в ближайший лес. Когда его обнаружили, он сидел на пне в состоянии полной амнезии.

Император, на которого все это производило все более сильное впечатление, слал Густаву поздравительные телеграммы. После Ютландского сражения он телеграфировал ему:

«ВИЛЬГЕЛЬМСХАФЕН, 5 ИЮНЯ, 1916 ГОДА – ГОСПОДИНУ КРУППУ ФОН БОЛЕН УНД ХАЛЬБАХ, ЭССЕН. НАХОДЯСЬ ПОД ВПЕЧАТЛЕНИЕМ ОТ ДОКЛАДОВ ОЧЕВИДЦЕВ С АРЕНЫ СРАЖЕНИЯ В СЕВЕРНОМ МОРЕ, ХОТЕЛ БЫ ПИСЬМЕННО ЗАСВИДЕТЕЛЬСТВОВАТЬ, ЧТО НАШИМ УСПЕХОМ МЫ ОБЯЗАНЫ ПРЕВОСХОДНЫМ ОРУДИЯМ И БРОНЕ, НО БОЛЕЕ ВСЕГО РАЗРУШИТЕЛЬНОЙ СИЛЕ СНАРЯДОВ. ТАК ЧТО ЭТА БИТВА ЯВЛЯЕТСЯ И ДНЕМ ТРИУМФА ЗАВОДОВ КРУППА».

Результаты были не столь убедительными, как полагал кайзер. Военно-морской флот рейха потопил 14 военных кораблей англичан, а те пустили ко дну 11 немецких судов. Но англичане все-таки сохранили господство на море. Ютландское сражение кончилось вничью, и это объяснилось отчасти тем, что корабли обеих сторон были одеты в одну и ту же броню. Довоенные контракты нельзя было расторгнуть задним числом. Как известно, не все снаряды взрываются, и во Франции на английских снарядах, если они падали, не разорвавшись, за немецкими линиями, можно было разобрать крохотный штампик «КР 96/04» – то есть в 1896 году Виккерс взял лицензию на запатентованный еще Фрицем Круппом взрыватель, а в 1904 году это соглашение было возобновлено. Солдаты Вильгельма ничего не подозревали, в отличие от британской палаты общин. В конце апреля 1915 года лорд Бересфорд, откровенный критик британской морской политики, спросил премьер-министра Аскуита, правда ли, что Круппам отчисляют один шиллинг с каждого снаряда. Это привело всех в ужасное замешательство, и только в первой неделе мая пришел двусмысленный ответ. Палате общин было заявлено, что хотя соглашение было продлено до 16 июля 1914 года и однажды перечислена сумма гонорара в один шиллинг и три пенса, но «после этого никаких процентов отчислений ни за один взрыватель не выплачивалось». Разумеется, не выплачивалось. Страны были в состоянии войны друг с другом. Но утверждение о том, что соглашение аннулировано, совершенно не соответствовало действительности. Юридически оно сохраняло свою полную силу, и обе фирмы учитывали его в своих бухгалтерских книгах: Виккерс – в счетах, помеченных «К», а Густав – под простой формулой, согласно которой Виккерс был должен ему по 60 марок за каждого убитого немецкого солдата.

Конечно, совершенно невозможно объяснить такого рода вещи Вильгельму, не говоря уже о воюющих на фронтах. Индустрия вооружений была тайной за семью печатями и в мирное время. Теперь же конспирация стала такой сложной, что полдюжины других рурских баронов жили в своем мирке, говорили на своем языке и сталкивались с проблемами, непостижимыми почти ни для кого, кроме них. К примеру, в то самое время, когда была спущена лодка «Дойчланд», они были обязаны оказывать всяческое давление на канцлера Бетмана-Хольвега, пока он не санкционирует захват промышленных ресурсов Бельгии. Канцлер, протестуя и называя это пиратством, неохотно согласился. Его распоряжение создавало опасный прецедент для будущего поколения, когда большая часть Европы станет одной огромной Бельгией, оккупированной одетыми в военную форму сынами Германии. А в ту осень последовала еще одна команда с даже более зловещими осложнениями для будущего. Она поступила военному губернатору в Брюсселе. Несмотря на закон о трудовой повинности, который распространялся на всех трудоспособных немецких мужчин в возрасте от 15 до 60 лет и обязывал работать на военных заводах здоровых немецких женщин, в цехах не хватало рабочих рук. И поэтому новый указ предписывал бельгийским гражданам трудиться на рурских заводах. Тило фон Вильмовски, который в то время имел звание кавалерийского офицера и служил адъютантом губернатора, был в шоке. Он написал Густаву, призывая его представить этот вопрос на рассмотрение императора. Крупп, выразив сожаление, отказался. Нужно подчиняться, объяснял он.

Тило не знал, что Крупп в значительной мере был ответствен за этот насильственный набор. 27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне Антанты. На следующий день Гинденбург был назначен Верховным главнокомандующим, а Людендорф – начальником его Генерального штаба. Власть этих двух людей была практически безгранична; когда канцлер Бетман-Хольвег попробовал докучать им своей совестливостью, он был без лишних слов отстранен. Однажды, возвращаясь с Западного фронта через Бельгию, Людендорф встретился с Круппом и Карлом Дуйсбергом из «Эльберфельдер фарбенфабрикен» – двумя наиболее влиятельными промышленниками империи. Людендорф вспоминал: «По дороге на следующий день после полудня я обсудил этот вопрос (военное производство) с г-ном Дуйсбергом и г-ном Круппом фон Болен унд Хальбах, которых я попросил составить мне компанию в поезде. Они считают вполне возможным, с учетом наших запасов сырья, увеличить производство военной продукции, если будет решена проблема рабочих рук». Людендорф разрешил проблему. Он издал приказ, который привел в смятение борона фон Вильмовски и удовлетворил «баронов фабричных труб»; они смогли заверить правительство: «Ресурсы, находящиеся в распоряжении немецкой промышленности, таковы, что она способна на протяжении долгих лет снабжать наши доблестные войска и войска наших верных союзников всем необходимым оружием и боеприпасами».

Этот небольшой обмен любезностями звучит как упражнение в тевтонской бюрократической речи и производит жуткое впечатление. Эти люди имели дело не с запасными частями. Они распоряжались судьбами людей. Суть их послания сводилась к тому, что война идет прекрасно. Станки на заводах в отличном состоянии. Такое положение может продолжаться до бесконечности, если только хватит людских ресурсов; таково было их отношение к насильственной вербовке бельгийских рабочих; в том же ключе они говорили и о собственных солдатах. В Генеральном штабе бесстрастно говорили о потребности в людях просто как о нужде в человеческом материале. Но делать вывод, что такое бездушие было свойственно только рейху, было бы ошибочным. Оно наблюдалось во всех столицах воюющих держав и нигде не проявилось так вопиюще, как в Лондоне – этой цитадели благопристойности. Лорд Карсон, выпускник Дублинского колледжа Святой Троицы, сказал пэрам, что «определенное число героев должно быть всегда и этого нужно добиваться любой ценой», а британские офицеры, отвечающие за материально-техническое снабжение, подсчитывая в среднем число жертв артобстрела в незадействованных секторах, называли их «обычными потерями».

Звучит чудовищно. Собственно говоря, они были продуктом некоей исторической метаморфозы. В ту отдаленную эпоху котелков, кебов и шляпок со страусовыми перьями цивилизация находилась на полпути к кардинальным переменам. В культурном отношении она оставалась привязанной к прошлому с его лошадьми, хотя все больше было признаков того, что наступил век машин. В Европе не вполне осознавали, что из всех общественных институтов военная профессия в наибольшей степени укоренилась в фольклоре прошлого. Традиционные лидеры – императоры, принцы, властители и фронтовые маршалы – были самыми консервативными людьми в обществе, наименее способными к пониманию той механизированной войны, которую им пришлось вести. Юнкера лелеяли свои монокли, белые без единого пятнышка перчатки, черные с серебром сабельные подвязки и содержали в образцовом порядке бетонные помещения камендатур с прусскими орлами над входом. В то же время тоска французов по славе оставалась столь же сильной, как и их способность к самогипнозу. Даже когда их солдаты блеяли, как овцы, показывая, что считают себя отданными на заклание, маршалы с энтузиазмом говорили о естественном выражении эмоций солдатами. Конечно, ведь речь идет о молодежи, этих «младотурках». В их возрасте им приходилось самим о себе позаботиться. Когда Фалькенхайн атаковал Верден, курьеру, принесшему эту весть, сказали, что «папа» Жоффре, начальник полиции Франции, спит за запертыми на двойные запоры дверьми и его нельзя беспокоить.

Английские солдафоны-военные были в равной степени уверены, что любой может прорваться через колючую проволоку, если вокруг достаточно песка. Они маршировали в начищенных до блеска армейских ботинках или звенели шпорами сапог и совершали объезд позиций на «роллс-ройсах», ругая подчиненных за плохую дисциплину и не слишком четкий строевой шаг. Они соглашались, что война – это действительно не самое подходящее времяпрепровождение для регулярной армии. И так много новичков офицеров, которые вовсе не были джентльменами. Нужно что-то с этим делать. Новичкам строго указали, что у них в землянках должны быть денщики, что они должны одергивать нерадивых солдат и, прежде чем идти в атаку, убедиться, что командиры справа. На привале от младших офицеров требовали посещения школы верховой езды и игры в поло. А во время жесточайшего боя на реке Сомме шоу с участием дивизионных кавалеристов устраивались прямо за линией фронта.

По мере того как разворачивалась бойня 1915–1916 годов, полевая форма лишилась некоторых наиболее вычурных и устаревших деталей. Немцы убрали абсолютно ненужные пики своих остроконечных касок, а британцы и французы, у которых вообще не было никаких касок в сражении у Марны, теперь ими обзавелись. Французские пехотинцы больше не носили красные штаны и голубые камзолы, так же как и французские артиллеристы расстались со своим черно-золотым одеянием. В британской армии отказались от обычая, когда только что получивший назначение младший офицер направлялся к оружейнику, чтобы тот заточил его саблю подобно тому, как это сделал Генрих V перед отплытием во Францию. Решение далось нелегко; затачивание сабли было церемонией, вызывающей сентиментальные чувства. Идея идти в атаку с саблей на пулемет абсурдна, но генералы особенно не задумывались о пулеметах. Они уже обсудили пулемет и пришли к мнению, что это, как говорил англичанин сэр Дуглас Хэйг, «во многом переоцененное оружие». Каждый год Крупп, Шнайдер, Виккерс и Армстронг делали новые машины смерти, но выпускники военных академий Сэндхерста и Сен-Сира принимали их неохотно либо не принимали вовсе. Они принадлежали к тому старшему поколению, которое электрический свет продолжало называть «электричеством» и относилось к нему с недоверием, как к одной из новомодных штучек. Фош считал аэроплан глупостью. Китченер отвергал танк, считая его «игрушкой», а фон Гинденбург, получив предостережение о танках союзных войск, насмешливо произнес: «Германская пехота может действовать вполне успешно без этих специальных автомашин». Бесценные минометы Стокса отвергались дважды в британском военном ведомстве и в конце концов были введены Ллойд Джорджем, который выпросил на них деньги у индийского магараджи. В ярко освещенном замке, где генералы в парадной форме передвигали цветные флажки на красивых картах, этот поступок рассматривался как признак дурного тона и глупость. Маршалы в эполетах полагались главным образом на многочисленную кавалерийскую массу. Но уже в 1918 году американский генерал Джон Першинг нарушает свои пути снабжения горами фуража для бесполезных лошадей, а его штабисты редко бывали на передовой, где боевые действия велись совсем по-другому.

Там, возле насыпей, на необжитой земле огромные армии год за годом наводняли Францию, живя как троглодиты в землянках при свечах и в окопах, вырытых в известняках, в глиноземе, а то и в болотистой каше Фландрии. Потом они принялись «учить детей немецкому», в то время как армия союзной коалиции яростно контратаковала. Последовавшие за этим бои называли сражениями, но хотя они достигали огромного размаха (в бою на реке Сомме погибли 60 тысяч молодых англичан), в стратегическом отношении они носили лишь осадный характер. Атакующим с каждым разом было все труднее сломить оборону немцев. В письмах домой солдаты называли своих врагов «пушечным мясом», и тем приходилось это признать. Французские солдаты и британские томми залегли перед своими «прыжковыми лентами» в ожидании сигнального свистка и часа икс, когда им предстоит преодолеть не менее десяти рядов колючей проволоки с шипами толщиной в большой палец руки, под напором бегущих сзади солдат. Некоторые окопы будут взяты дикой ценой – овладение плацдармом в 700 ярдов искореженной земли стоило жизни 26 тысячам человек, а затем штурм начинался вновь. Дома газеты писали о «сокрушительных ударах», «большом прорыве», но на передовой люди все знали точнее; солдаты острили, что война продлится сто лет: пять лет уйдет на сражения и девяносто пять – на сворачивание колючей проволоки.

Западный фронт стал бесконечным адом, роковой беспросветной жизнью, не похожей ни на что в прежней жизни воюющих, за исключением разве что сюжетов, взятых у Жюля Верна. Было несколько щемящих сердце напоминаний о довоенных днях: щебечущие над лунным пейзажем птицы в каждое хмурое сырое утро: рощи крупных желтых тополей за линией фронта, но большей частью звуки и цвета были внеприродными. Над головой беспрерывно завывали снаряды; ниже пули свистели и лязгали, срикошетив о металл. Возникали ярко-красные характерные вспышки, оранжевый дым от шрапнели, желтоватый дым горчичного газа змеился над землей. На деревьях почти не осталось листвы. Остатки расколотых деревьев торчали из земли, как зубцы поломанной расчески. Прибывающих новобранцев сажали в автофургоны для скота и везли по деревянному настилу к их новым жилищам в землянках, где все связано с окопами: у них был армейский нож, окопная беготня, окопный в виде удилища перископ, а если не посчастливится, то можно подхватить и «траншейную стопу», ангину Венсона или окопную лихорадку.

Выживали те, кто научился быстро реагировать на опасность. Бдительные юноши умели различать вой проносящихся снарядов и знали, когда нужно укрыться, но после того, как снаряд ляжет совсем близко, когда в ушах стоит звон и все вокруг красное, они осознавали, что может наступить момент, когда от попытки спрятаться не будет никакого толку. Немецкий пулеметчик, стреляющий из крупповского «максима», знал, что в бою ему жить не более получаса, он обречен на смерть и привык быть на волоске от нее. Его гранаты, они же картофелемялки, расходовались на глушение рыбы во французских прудах. Пулеметные ленты снимались со своего места на поясе, чтобы затарахтеть в привычном ритме. Пулеметчики поливали огнем вражеские позиции, меняя ленту за лентой, из стволов, которые охлаждались водой, закипавшей от этого так, что можно было варить суп. А поскольку англичане и французы были известны боязнью картечи и действовали спонтанно, то после артобстрела можно было посмотреть, не оставили ли они чего-нибудь, что могло пригодиться.

Идеалистично настроенных юношей эта окопная жизнь приводила к душевному надлому. Они шли на войну, маршируя в ритме «Вахты на Рейне», или «Типперари», или «Марсельезы», мечтая о галунах и славе героя. Потом они поняли, что их поколение умирает в крови и грязи и списки жертв становятся все длиннее; думающие среди них сбегали, сходили с ума, впадали в цинизм, приходили в отчаяние. Эрих Мария Ремарк, в то время шестнадцатилетний учащийся Вестфальской гимназии, удивлялся, почему это коммюнике упорно твердили, что на Западном фронте без перемен; трижды раненный, британец Гарольд Макмиллан ушел с головой в изучение трудов Горация; автор песни «Пусть не гаснет огонь очага» обрел свободу и бродил по Лондону в шелковом одеянии, зажигая ароматические палочки. Зигфрид Сасун забросил свою боевую награду в море и писал с гордостью: «Молись, чтоб ада не познать, где души юные и злобный смех».

Они были впечатлительны. Их воспитывали в духе героизма, учили идее божественного предназначения, и с этой слепой верой они жертвовали собой во имя исчезающей вместе с ними цивилизации. «В той войне, – говорил Дик Дайвер, герой романа Ф. Скотта Фицджеральда, – вам необходимо было запастить полным набором духовных, сентиментальных переживаний, чтобы уходить в более далекое прошлое, чем то, которое упорно стоит перед глазами. Нужно было, чтобы в памяти жили рождественские праздники и открытки с портретами кронпринца и его невесты, и маленькое кафе в Валенсии, и бракосочетания в мэрии, и поездки на дерби, и дедушкины бакенбарды». Это, сказал он, «была последняя любовная битва в истории».

При наступлении Антанты армии продвигались со скоростью несколько футов в день, «оставляя убитых», говорил Дик Дайвер, «как ковер из окровавленных тел». Главы держав видели ход событий совсем иначе. После неудачной попытки взять Верден Западный фронт действительно стал относительно спокойным. Где-то еще была масса новостей, почти все для немцев хорошие. Но это как бы не имело значения. Командование обеих сторон все еще было очаровано «решающими битвами» и наполеоновской доктриной «больших батальонов». Людендорф фактически отвергал всякие боевые операции на других театрах военных действий, называя их «ярмарочными шоу». Однако за счет «второстепенных шоу» немцы одерживали победы. Благодаря надежным тыловым позициям, они не нуждались в рискованных десантных операциях, подобно развернутой англичанами на Галлипольском полуострове. Они могли где угодно нанести удар, изменяя графики движения поездов, и, пока на западе ситуация продолжала оставаться тупиковой, они каждую осень сокрушали слабого представителя союзных сил на востоке – и это каждый год высвобождало больше войск для войны во Франции.

В 1914 году они потрепали русских у Танненберга. В 1915 году на стороне Германии выступила Болгария, чтобы вывести из войны Сербию. В 1916 году наступила очередь Румынии. Румыны вдвое увеличили свою армию за последние два года, но в стратегическом отношении они были изолированы, и окровавленные после Вердена германские солдаты вскарабкались на Карпатские горы. Прямо перед тем, как зимние снега засыпали дороги, они успели прорваться, и Румыния как противник существовать перестала. Это была ситуация, чреватая для союзников полной катастрофой. На Ближнем Востоке положение могли спасти только отряды на верблюдах, но надежда на них слабая. В 1917 году началась революция в России. В это время Людендорф направил «фалангу» отборных дивизий на укрепление австрийского сектора Капоретто в Италии. 24 октября они атаковали противника из Юлианских Альп в густом тумане. Это был великолепный удар. Итальянцы были разбиты и через двенадцать часов бежали; к концу ноября венецианцы в панике прятали бронзовых коней собора Святого Марка и тоже готовились бежать. Потери обороняющихся составили 600 тысяч человек.

Самые горячие «поборники славы» морщили носы: плохая война.

Но пока не наихудшая. 1917 год для Франции стал кошмаром. Французы, как и британцы, весной чувствовали азарт. И те и другие независимо друг от друга планировали решающую битву и стягивали свои самые боеспособные батальоны для прорыва. Французы собирались действовать, развернув широкое наступление под руководством своего нового главнокомандующего: «сорвиголова» Робер Жорж Нивелль пришел на смену увальню Жоффре. К сожалению, о плане Нивелля стало известно Людендорфу. О наступлении раззвонили газеты, а это означало, что немцы взяли пленных и вели их с собой. Нивелль знал об этом. Он также знал, что Людендорф собирался в качестве контрмеры применить стратегию отвода войск под названием «альберих» (так именовались злобные гномы в легенде о Нибелунгах), оставляя за собой ямы и западни. Французское командование упрямо твердило, что все это ничего не меняет. На самом деле это обрекало их на провал. Новый германский план обороны был мечтой обороняющихся и мясорубкой для французских солдат. Когда атака захлебнулась, взбунтовались французские войска, которым обещали победу. В результате и Франция оказалась выбывшей из войны.

Теперь оставалась отчаянная надежда на англичан. Но Хэйг неудачно выбрал целью атаки порты, где швартовались крупповские подлодки. У него не было ни единого шанса. Долгая артподготовка лишь вывела из строя фламандскую дренажную систему. Вода, не имея другого пути, заполнила траншеи. Положение усугубляли сильнейшие за последние тридцать лет дожди. После трех месяцев в этой мрачной дыре англичане взяли всего лишь деревню Пашендиле. Их армия выдохлась. В Лондоне санитарные поезда разгружались ночью, тайно отправляя раненых домой из соображений гражданской морали. А на полях Фландрии маки распускались среди стоящих рядами крестов, свидетельствуя о споре без компромиссов, потребовавшего 150 тысяч свежих британских могил.

И все же предпоследний год войны запомнился не поражением итальянцев, бунтом французов или бессмысленным убийством английских юношей, потому что все это затмили события за пределами Европы. Первым из них было вступление Америки в войну. Кайзеровский посол фон Бернштофф гнал пачками послания из Вашингтона, умоляя Вильгельма не возобновлять неограниченную войну подлодок, но по мере усиления блокады на суше его императорско-королевское величество подталкивали к решительному шагу. Крупп построил флот из 148 подводных лодок, и Гинденбург с Людендорфом хотели их использовать. В начале 1917 года его величеству пришла в голову мысль, которую он счел блестящей. По его приказанию министр иностранных дел Германии послал телеграмму мексиканскому правительству, предлагая Мексике вторгнуться в США и вернуть себе Техас, Нью-Мексико и Аризону. Если американцам придется драться на своем континенте, объяснил кайзер своему изумленному двору, они не смогут вступить в войну в Европе. К несчастью для него, англичане расшифровали телеграмму; она затем была опубликована во всех американских газетах и вызвала в США бурю негодования, особенно в Техасе. К этому времени Генеральный штаб настойчиво требовал действий, и кайзер послал за Густавом. Вильгельм сказал ему, что основные усилия сейчас надо сосредоточить на строительстве подводных лодок. Крупп поспешил в Киль и предпринял полную реорганизацию верфи «Германия», так что император «дал отмашку». В течение последующих двух месяцев воды Атлантического океана то и дело закипали белыми бурунами торпед. Президент Вильсон попытался уклониться от неизбежного, вооружив торговые суда, но когда командиры немецких подводных лодок, увлекшись, стали топить суда, возвращающиеся в Америку, ему пришлось выполнять свою угрозу, и 6 апреля 1917 года конгресс США объявил Германии войну.

Поначалу казалось, будто риск, на который пошли немцы, вполне оправдался. Хотя союзники потопили 50 немецких подводных лодок, в октябре подводный флот Германии благодаря Круппу насчитывал 134 лодки, а ущерб, нанесенный судоходству союзников, даже превзошел ожидания немецкого командования. Только в апреле были потоплены суда общим водоизмещением 875 тысяч тонн, более половины из них принадлежали Великобритании. Английский адмирал Джеллику сообщил американскому адмиралу Симсу, что военная кампания германских подводных лодок поставила его страну на колени. Продовольственные рационы в Англии были урезаны и продолжали сокращаться. Правительство делало все, что могло, – призывные повестки присылались увечным, душевнобольным, а иногда даже и покойникам, – но этого было недостаточно. Каждое четвертое британское судно немцы пустили ко дну. Запасов зерна на Британских островах оставалось только на шесть недель. Джеллику предсказывал капитуляцию союзников к 1 ноября. В конце концов адмиралтейство согласилось на меру, предложенную премьер-министром Ллойд Джорджем, – организовать конвоирование торговых судов. И сразу же это дало результаты. Одновременно на английских судоверфях усиленно строились эскадренные миноносцы и проектировались глубинные бомбы, что также помогло обуздать «черные сигары» Густава. У англичан было еще достаточно транспортных судов, чтобы перебросить через Атлантический океан американские экспедиционные силы – и в такие сроки, как этого требовала обстановка.

Второй этап событий 1917 года стал краеугольным камнем побед немцев на востоке; они смогли свернуть там фронт и впервые получить подавляющее численное превосходство на западе. В ноябре большевики захватили власть в России и запросили мира. В мгновение ока он превратился в новую войну. Императорский поезд с пыхтящим паровозом направлялся в штаб-квартиру Гинденбурга – Людендорфа в маленьком французском местечке Авен, к юго-востоку от города Валансьена, чтобы увидеть триумф германского оружия. Никто не подозревал, что победа отвернется от его величества. Перемирие с новым русским правительством высвободило 3 тысячи крупповских пушек и миллион солдат в серо-зеленой форме и касках в виде угольных совков – вполне достаточно, чтобы развязать руки Людендорфу и дать ему возможность ударить, прежде чем американцы, собрав силы, уничтожат его фланг. Разработав блестящую новую тактику с упором на ударные отряды, скрытый маневр, внезапные бомбардировки, применение газа, он приготовился к нанесению серии ударов и дал операции кодовое название «Kaiserschlacht» – «Битва кайзера». Гинденбург обещал императору, что они будут в Париже к 1 апреля. Людендорф знал своих врагов. Первый удар, нанесенный 21 марта, пришелся на слабое звено в цепи французских и британских войск в долине реки Сомма, а целью был город Амьен, через который проходила единственная линия коммуникации между двумя союзниками. Британцев отбросили на 10 миль, на шестой день все было кончено. Голодные наступающие войска ударились в мародерство; томми ожесточенно сопротивлялись, а Людендорф готовил свой следующий удар в апреле во Фландрии. И опять был туман, и опять немцы атаковали из него, на этот раз на 30-мильном фронте. Все, что отвоевал Хэйг шесть месяцев назад, было потеряно. Оставалось пять миль до Хазебрука – важного железнодорожного узла и намеченной цели, когда Людендорф дрогнул. Он никак не мог решить, воспользоваться или нет господствующей высотой во Фландрии, а пока пребывал в раздумье, упорные англичане уже окопались. Ему досталась вторая высота – но отнюдь не Париж.

И все же никто не сомневался, что он еще покажет шедевр своей тактики. Атаковав дважды, он определенно ударит вновь. Союзники обезумели. «Мы прижаты к стене», – говорил Хэйг своим войскам. Маршал Фош, которого в этот трудный час назначили Верховным главнокомандующим всех армий, призвал оборонять «каждую пядь земли», а Першинг отдал в распоряжение Фошу всех имевшихся у него американских пехотинцев. Любопытно, что этих американских новобранцев сунули как раз туда, где немцы предпримут самый мощный штурм. Шменде-Дам – гряда к северу от Эны – была своего рода естественным оборонительным рубежом, поэтому французы кое-как обустроили ее и фактически разместили там пять измотанных британских дивизий, отправленных передохнуть. А это оказался ближайший к Парижу сектор. Планом Людендорфа предполагался прорыв и марш к столице. Он ожидал, что на оборону города будут брошены все резервы союзников, а когда это произойдет, он собирался совершить обход и ударить по Хэйгу, пройдя каналом. Его приготовления были в высшей степени тщательными. Никто всерьез не полагал, что американцы о чем-либо догадываются, потому что на германских позициях не было и намека на активность. С постов наблюдения ничего не сообщали, аэрофотосъемка ничего не показывала. Похоже, там даже батарей не было. Крупповских орудий насчитывалось почти 4 тысячи. Их просто не было видно. Скрываясь днем в лесу, солдаты двигались ночью, обмотав тряпками копыта лошадей; скрип орудийных повозок сливался с кваканьем лягушек. Людендорф сосредоточил 14 лучших дивизий в глухой местности среди гигантских деревьев, напротив горной гряды. Утром 27 мая атакующие вдруг появились из ниоткуда за взрывами шрапнели и шипением газа. Силы британцев были раздроблены. К сумеркам наступающие немецкие колонны продвинулись на 12 миль. Они форсировали реку Вель и утром устремились под солнечными лучами вверх, топоча армейскими ботинками. А на пятый день, когда пал Суассон, они миновали все пять линий обороны французов. Они были на берегу Марны, на расстоянии всего 37 миль от Эйфелевой башни, в местечке под названием Шато-Тьерри. Был срочно созван Высший военный совет союзных сил. Европейские маршалы сошлись во мнении, что американцы не будут готовы до 1919 года, но больше никого не было под рукой, и они послали в бой морскую пехоту Соединенных Штатов. Сразу после ночного марша пятый и шестой полки морской пехоты были брошены перекрыть дорогу на Париж. Перед ними лежало холмистое пшеничное поле, на котором в изобилии проросли алые маки, а в 400 ярдах за ним находился запретный «лес Данте» с темной пожухлой листвой. Это был Белленский лес. Две дивизии немцев пробирались сквозь него. Они могли, двигаясь плечом к плечу, прорваться в любой момент. Там нет сил союзников, возбужденно говорил американцам французский офицер, и не будет, если их туда не подтянут. Его было плохо слышно, потому что мимо проходили беженцы со своими пожитками – с птичьими клетками и одеждой, сложенной в скрипучие детские коляски. Один из них прокричал: «La guerre est fini!» («Война окончена!»), а какой-то американец прокричал в ответ: «Pas fini!» («He окончена!»), произнося также звучащее название этого сектора «Pas Fini» (Па-Фини). В течение пяти дней морские пехотинцы сдерживали в пяти милях от Па-Фини натиск серых колонн, плотными рядами бегущих по полю. Немцы докладывали, что наткнулись на «ударные части». Клемансо объявил, что американцы спасли Париж, а когда они перешли в наступление, штурмовали Белленский лес и очистили его, то стали национальными героями у себя дома. «НАШИ ДОБЛЕСТНЫЕ МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ НАСТУПАЮТ ДВЕ С ПОЛОВИНОЙ МИЛИ, НИЧТО НЕ ОСТАНОВИТ ИХ НАТИСК!» – кричала заголовками «Нью-Йорк таймс». Из 8 тысяч человек, брошенных на прорыв в этой кризисной ситуации, лишь 2 тысячи остались в живых. Свыше 100 человек были награждены крестом «За выдающиеся заслуги».

Теперь у Першинга во Франции был уже миллион солдат. Он занимал все больше позиций в стане союзных сил, и, когда немцы попытались воспользоваться Днем взятия Бастилии и вновь начать наступление, неосмотрительно втягиваясь во вторую битву на Марне, пять дивизий американских пехотинцев встретили их контратакой. Надежды Людендорфа улетучивались с появлением летних красных маков. Он обеспечил всемерную поддержку наступлению 14 июля. Этой операции было дано название «победоносный штурм», и Людендорф распорядился построить высокую деревянную башню прямо за своими позициями, чтобы кайзер мог обозревать поле битвы. Вильгельм сидел там шесть дней, глядя в подзорную трубу на отдаленные силуэты, пытаясь определить, какая армия была его. Когда он с трудом спустился вниз, все пришедшие новости были плохими. Решающий бросок провалился. На этот раз у немцев даже не было преимущества. Их моральный дух быстро падал; жалобные письма из дома сообщали о голоде, а интенданты при пустых полках снабжали солдат реквизированной женской одеждой. Затем наступил, по выражению Людендорфа, «черный день» войны. 8 августа британцы сосредоточили почти 500 танков на фронте у Амьена, взломали оборону немцев и продвинулись на 8 миль. Это было плохим признаком. В ту неделю Людендорф подал прошение об отставке. Отставка была отклонена, но таким образом он вышел из неловкого положения. С этого момента в Генеральном штабе думали уже не о победе, а о заключении сделки с союзной коалицией и о спасении армии.

* * *

Его величество не был ни в чем убежден. В самый разгар «победоносного штурма» он наградил Гинденбурга Железным крестом с золотой короной – эта награда вручалась только второй раз в истории (первым ее получил Блюхер – за победу над Наполеоном). Конечно, он поворчал на Людендорфа после горького поражения 8 августа: «Для меня теперь вполне очевидно, что нам следует подвести итоги. Война должна быть завершена. Буду ждать вас, господа, в Спа через несколько дней». Однако шесть дней спустя на конференции в Спа он был нерешителен. Почему-то он лелеял надежду, что введение подлинной парламентской демократии может спасти династию Гогенцоллернов. И думал, что не все еще потеряно на поле брани.

Вильгельм мечтал, но в сравнении с Круппом выглядел здравомыслящим реалистом. Густав, по словам одного немецкого писателя, был не в состоянии «признать наконец, что война проиграна… у него как будто были шоры на глазах». Он полагал, что Людендорф в любой момент может добиться триумфа. Армия разбила врагов фатерланда на всех фронтах, кроме одного, а там германские войска оставались в глубине французской территории. Подобно Альфреду Круппу, Густав Крупп отправлял пушки, чтобы из них обстреливали Париж. Историческая параллель слишком очевидна, ее невозможно отрицать. Кайзер, рейх, народ и «пушечный король» всегда вместе, они сильнее всех.

Артиллерийский обстрел Парижа совпал с предпринятым Людендорфом весенним наступлением 1918 года. Он начался 23 марта, ровно через двое суток после первой атаки, когда артиллеристы заняли только что захваченную часть лаонской линии обороны вблизи Крепи, и закончился наутро после «черного дня» 8 августа. В течение этих ста тридцати девяти дней каждые двадцать минут на французскую столицу падал снаряд. Бомбардировка была бессмысленной и ничем не спровоцированной. В сознании людей она ассоциировалась с именем Круппа даже в большей степени, чем все другие немецкие зверства, включая и действия подводных лодок. Но это было также выдающееся техническое достижение. И хотя это орудие было известно всему миру как «Толстая Берта» (некорректное название, которое сохранилось до сегодняшнего дня, даже в Эссене), нет ни малейшего сходства между короткоствольной осадной гаубицей, которая принесла Германии первую победу в Льеже, и «парижской пушкой» с длинным, сужающимся к дулу стволом, сыгравшей такую эффектную роль в ее последнем наступлении. «Берта» посылала снаряд весом в тонну на 9 миль. Снаряды «парижской пушки» весили всего 200–230 фунтов, а ее калибр составлял только 21 см, то есть был вдвое меньше, чем у «Берты» – гаубицы. Исключительность «парижской пушки» заключалась в ее дальнобойности. Вначале она конструировалась как военно-морское орудие. Осенью 1914 года, работая в Меппене с исходной моделью, Раузенбергер усовершенствовал ствол, получив дальнобойность в 31 милю. За три с половиной года экспериментов он довел этот показатель до 81 мили и одновременно добился большей точности. Так что, хотя лаонская линия находилась от Парижа в 77 милях, первый снаряд разорвался в самом центре площади Республики.

ВМС Германии все еще считали это орудие своим, и его обслуживали 60 моряков под командованием адмирала. Все они прошли специальную подготовку, так как их 150-тонная чудо-пушка требовала особых забот. Разница в 30 фунтов между снарядами не была случайной. Моряки получили инструкции перед каждым выстрелом предварительно нагревать снаряд в подземной камере, а после каждой серии снимать ствол с цапф и «выпрямлять» его. Но даже самое скрупулезное внимание к деталям не отменяло законов металлургии. Каждый выстрел слегка расширял канал ствола. Поэтому продолговатые снаряды были пронумерованы, и каждый следующий был чуть длиннее и толще предыдущего. Калибр не был постоянным. Хотя он официально значился как 8,3 дюйма, на практике изменялся от 8,2 до 8,4 дюйма. После 65 выстрелов ствол выходил из строя, и его надо было менять.

Приставлять флаг-офицера к единственной пушке может показаться абсурдным, однако этому флаг-офицеру приходилось иметь дело с приборной доской, не уступавшей по величине приборной доске линкора. Каждому выстрелу предшествовали сложные экскурсы в высшую математику. Командир орудия и его штаб внимательно изучали самые последние сведения об атмосферном давлении, влажности, температуре и кривизне земной поверхности. Поскольку ни один артиллерийский наблюдатель не мог, конечно, увидеть, что происходит за 80 миль от него, то о попаданиях и промахах и расстоянии отклонения снарядов от цели они узнавали из сообщений шпионов в Париже. Когда наступало время отсчета готовности к выстрелу, по специальному телефону передавался сигнал тревоги на 30 артиллерийских батарей, и они открывали огонь, чтобы запутать подразделения союзников и не дать им определить местоположение обстреливавшего Париж орудия. Сорок самолетов-охотников «фоккер» были наготове на близлежащем аэродроме: если поисковые подразделения все-таки добьются своего, надо накрыть их бомбами.

После команды «Огонь!» снаряд по дуге уходил в небо, достигая максимальной высоты 26 миль в ионосфере, а потом его траектория шла вниз. При приближении к городу он создавал звук, как будто кашлял и давился гигантский пес. Результаты попаданий очень разнились. За двадцать недель обстрела французской столицы из этого орудия были убиты более тысячи парижан, хотя случались дни, когда агенты сообщали только о нескольких поврежденных карнизах. Особенно внушительные цифры были получены на Страстную пятницу, 29 марта, когда снаряд пробил крышу церкви Сен Жервез и взорвался во время богослужения, убив 91 молящегося и ранив более 100. Но общий результат вряд ли оправдывал те 35 тысяч марок за выстрел. «Это только вызывает еще большую ненависть к Германии», – писал Герт фон Класс.

К концу лета все ненавидели Германию, в том числе сами немцы. Голодающие, живущие в плохих домах подданные кайзера все свои надежды возлагали на решающие, «пан или пропал», весенние наступления. Оставшись ни с чем, они начали бунтовать. С запада приходили все более тревожные вести; британско-французские войска освободили Руайе, Бапом, Нуайон и Перонну, а американцы наступали с двух сторон от Сен-Мигеля. Неожиданно, в разгар этих безрадостных событий, Вильгельм решил осмотреть заводы в Эссене. Впереди него шествовала императрица. Их сопровождал вездесущий Эрнст Хокс; когда Августина Виктория шла перед рядом руководящих работников сталелитейного завода, приколовших награды к лацканам своих сюртуков, он отмечал в своих записях: «Она казалась не такой бодрой, как в прежние посещения, когда выглядела типичной матерью семерых прекрасных детей. Теперь у нее совсем больной вид. Говорят, она принимает сильные препараты, чтобы оставаться стройной… На улице разыгралась буря, пока императрица, просматривая длинный список, обращалась с несколькими дружескими словами к каждому». Даже погода, мрачно констатировал Хокс, была против Германии.

Круппа проинформировали, что сам его величество изволит прибыть в понедельник 9 сентября отдохнуть в апартаментах на вилле «Хюгель», посмотреть, как идут дела в военной отрасли и остаться на ночь. Густав инстинктивно взялся за карандаш и прикинул расписание:

«Понедельник, 9 сентября

3.00 Отбытие из виллы «Хюгель»

3.15 Прибытие в главное управление

        Пояснения, с использованием карт и графиков

3.50 Машинный цех I

4.10 Цех орудийных лафетов IV

4.30 Цех цилиндров противооткатных механизмов I

        орудийный цех III…»

И вот как это происходило. Или, скорее, как это должно было происходить. Кайзер был неутомим. Он быстро исполнял все пункты длинного расписания, которое было продолжено и на вторник и включало посещение цеха горячей прессовки, плавильных цехов, цеха обточки снарядов и полигона Эссена. Затем, после ленча в ресторане «Фридрихшалле» – Густав выделил ему на трапезу всего двадцать минут, – Вильгельм откашлялся. Что ему действительно нужно, сказал он, – это поговорить с людьми. В прошлом он встречался со специально подобранной для него аудиторией из «белых воротничков» и надежных бригадиров, но на этот раз он полон решимости обратиться к крупповцам, покрытым сажей. Когда он вошел в 28-й подъезд главного управления, Хокс отметил, что император был у парикмахера: «Он пришел с завитыми локонами, точно такой, как его изображают на монетах, и с кожаным ремнем через плечо поверх мундира, по обычаю английских офицеров, не принятому в германской армии. Он держал трость с маленькой рукояткой в виде топорика, которую ему подарили венгры».

Указывая тростью на угольную насыпь, Вильгельм сказал, что на ней и будет выступать. Крупп испугался: Вильгельм был в своей «фельдмаршальской» форме, и золотой прусский орел распростер крылья на его блестящей остроконечной каске. Один шаг на эту гору угля – и его не отличишь от шахтера. Даже Альфред никогда не делал такого. В своей самой дипломатичной манере Густав высказал мнение, что трибуна выбрана не очень удачно, так как только стоящие впереди смогут услышать своего монарха. Крупп указал на расположенное поблизости огромное депо, и Вильгельм прошествовал туда, наклоняясь под кранами. За неимением времени не успели и выбрать политически благонадежных рабочих; из бригадиров отбирали тех, кто оказался поблизости. Собралось 1500 металлургов, и они стояли в своих хлопчатобумажных рубашках и деревянных башмаках, с бесстрастным любопытством наблюдая за императором. Вильгельм взобрался на низкую платформу, чтобы выступить со своей последней речью в Руре. «Друзья мои! – начал он и разразился пылкой тирадой: – Настал момент наивысшего напряжения – от ваших усилий зависит все… Внутри страны зреет недовольство, но оно исходит не из людских сердец; оно инспирировано искусственно. Всякий, кто слушает такие предательские разговоры и разносит слухи в поездах, на заводах или где-нибудь еще, совершает преступление против отчизны и является изменником, заслуживающим сурового наказания, независимо от того граф он или рабочий. Я уверен, что каждый из вас со мной согласится».

Становилось все более очевидно, что они вовсе не были с ним согласны. Что бы они ни думали о вооруженных силах империи на поле битвы, к самому кайзеру отношение было беспрецедентно неуважительным. В этом он сам виноват. Никогда еще он не выступал столь фальшиво. В одном из неудачных выражений он попросил их держать марку, как он сам: «Я на троне, а вы – на наковальне». В цехах в тот день было необыкновенно жарко: контраст между литейными цехами и императорским комфортом слишком разителен. Люди обменивались откровенными взглядами и ворчали. Как отмечал впоследствии адъютант Вильгельма в своих мемуарах, «взгляды мрачнели, и чем возбужденнее становился император, тем громче выказывали свое отношение его слушатели». Реакция была двусторонней; их явное недовольство возбуждало его все сильнее. Как печально заметил Хокс, правитель Германской империи воспроизвел все клише «патриотических газет», даже взывая к Всевышнему, – он «просил рабочих быть с ним, уверяя их, что Бог, который в сражениях всегда был на стороне Германии, никак не позволит ей пасть теперь».

Кайзер заговорил быстрее и резче; забываясь, он яростно жестикулировал своей иссохшей левой рукой: «Будьте крепки как сталь, и сплоченность германского народа выльется в единый стальной блок, покажет свою силу врагу… Те, кого захватил этот призыв, те, кто честен и стоит за правое дело, те пусть встанут и обещают мне от имени всех рабочих Германии: мы будем бороться и держаться до последнего. Да поможет нам в этом Бог! И кто за это, те пусть ответят: да!»

В депо воцарилась тишина. Согласно официальному отчету, одному из последних документов в архивах Второго рейха, вслед за тишиной последовало «громкое и продолжительное «да». Если действительно был такой отклик, то финансовый советник Хокс, императорский адъютант и репортер «Эссенер фольксцайтунг», записавшие вкратце выступление его величества, этого не услышали. Согласно удивительно откровенному газетному отчету за 11 сентября 1918 года, поддержанному воспоминаниями оставшихся в живых крупповцев, которые присутствовали на той встрече, не было ни единого утвердительного ответа. Кто-то воскликнул: «Когда наконец наступит мир?», а другой прокричал: «Голод!» Вильгельм побледнел. Явно разволновавшись, он поспешил закончить: «Я вас благодарю. С этим «да» я сейчас же еду к фельдмаршалу. Нужно изгнать все сомнения из сердца и ума. Да поможет нам Бог. Аминь. А теперь прощайте!»

Его отвезли в его сером лимузине прямо на Центральный вокзал; специальный поезд проследовал мимо окутанных дымом заводов, мимо холма Хюгель и далее на запад вдоль берегов тихого Рура. Кайзер ехал не на фронт, как объявил, а на отдых к минеральным источникам Спа. Кайзер ощущал упадок сил. Ему нужно было взбодриться. Такую необходимость ощущали в себе и крупповские директора; Вильгельм поселил в сердцах управленцев страх. Хокс считал происшедшее «весьма неприятным» эпизодом. Даже фрау Хокс, до сих пор верившая в кайзера, как в Бога, была потрясена; в своем дневнике финансовый советник отметил, что его жена, которая была на встрече, сильно расстроена этой речью. Все это выглядело так плохо, что к вечерней смене по Эссену поползли слухи, гораздо более опасные, чем те, на которые сетовал выступавший. Император, дескать, показался перед людьми, а рабочие пытались его убить. Требовались официальные опровержения, а это унизительно. Фактически сказка приукрашивала правду. Для 1500 человек, находившихся в депо, тот кайзер, которого они знали, действительно умер. До тех пор пока он был далеким, ореол загадочности и могущества хранил его. Явившись во плоти, со своей увечной рукой да еще напуганным, он разрушил чары. Бог, которого они в нем видели, не мог быть побежден. Представший перед ними старик был побежден – и окончательно. Он солгал, сказав, что слышал, как они ответили «да». Следовательно, он лгал и во всем остальном.

Рабочие Круппа скрывали свои чувства, но сам Крупп этого не делал. Что он думал о спектакле у подъезда номер 28 – неизвестно. Если бы это касалось Альфреда, существовали бы многочисленные записи, поминутные сводки, отражающие его вспыльчивость или по крайней мере состояние здоровья. Но Густав, при всех своих попытках подражать «пушечному королю», был совершенно другим человеком. В периоды кризиса он приходил в состояние покорности и видел только то, что хотел видеть. Он должен был бы чувствовать близкую капитуляцию. В отличие от металлургов он получал оценку военной ситуации из самых авторитетных уст. В конце августа Людендорф вызвал к себе Круппа, Дуйсберга, Стиннеса и Баллина, подвел их к своей карте и показал, насколько непоправимым стало положение. Он предложил, чтобы промышленники тут же отправились к кайзеру и окрыли ему глаза на положение дел. Выйдя от Людендорфа, все посмотрели на Густава, как на своего признанного лидера. Но Крупп не мог открыть глаза Вильгельму: его собственные глаза были крепко зажмурены. И он благосклонно выслушал императорских прихлебателей, которые, подойдя к магнатам, объяснили им, что генерал Людендорф настроен неоправданно пессимистично, что на фронте вот-вот начнется перелом и что, если они предстанут перед императором новоявленными Кассандрами, тот никогда не простит им этого. Густав важно кивнул, остальные пожали плечами, и делегация тут же разошлась.

Если положение дел в рейхе действительно так серьезно, как думает генерал, возможно, говорил себе «пушечный король» (мы можем судить только по его действиям, раз он ничего не доверял бумаге), то Вильгельм должен знать об этом и без доклада группы озабоченных делегатов из Гамбурга и Рура. Безусловно, из здания главного управления фирмы в Эссене открывался менее мрачный вид, чем из Большого Генерального штаба Людендорфа в Берлине. К Круппу непрерывно продолжали поступать заказы на военное снаряжение; готовая продукция сходила с конвейера. Верфь «Германия» приступила к массовому выпуску подводных лодок; несмотря на все меры, принимавшиеся английским флотом, еще никогда за время войны в море не выходило одновременно столько немецких подводных лодок. После «черного дня» амьенского прорыва Берлин прислал срочный заказ на 85 танков; готовилась сборочная линия для «особых бронемашин», от которых так бездумно отмахнулся Гинденбург. Армии требовались броневики и зенитные орудия; у конструкторов уже были готовы чертежи. «Гусштальфабрик» – сталелитейный завод – выпускал в час 4 тысячи снарядов и каждые сорок пять минут новенькую, «с иголочки» пушку, а восторженные сообщения из Меппена давали все основания полагать, что три новых орудия (тяжелая, но обладающая чрезвычайно большой подвижностью гаубица, а также 4– и 6-дюймовая полевые пушки) настолько превосходят все, чем располагают артиллерийские парки союзников, что с их помощью, несомненно, удастся прорвать Западный фронт.

Приятнее было думать об этом, и Густав думал и тратил много времени на просматривание отчетов своего казначея Хокса. Читать их – просто бальзам на душу! С августа 1914 года концерн расплатился за строительство всех новых предприятий и получил умопомрачительную общую прибыль в 432 миллиона марок. Конечно, вся она оставалась только на бумаге (за исключением капитала в Голландии, настолько засекреченного, что члены совета директоров не говорили о нем даже между собой). Победа союзников превратила бы эту бумагу в бросовую. Если Людендорф прав, Круппу грозило более чем банкротство: дипломаты из нейтральных стран присылали все новые сообщения о заведенном союзниками официальном списке военных преступников, и, к негодованию Густава, он значился там одним из первых. И еще эта возмутительная статья во влиятельной «Литтелс ливинг эйдж» от 4 мая 1918 года. Она попала в Рур осенью того же года через Скандинавию, и один из директоров фирмы, владевший английским языком, пролистывая газету, наткнулся на редакционную статью, утверждавшую, что эссенский «пушечный король» несет за войну не меньшую ответственность, чем сам император. Конечно, все это работа этой лживой собаки Мюлона. Он только что опубликовал свой дневник под невероятным заголовком: «Европейский вандал: разоблачение попыток установить мировое господство Германии и последствий этого, ведущих к звероподобному состоянию». Автор – Вильгельм Мюлон, один из бывших директоров концерна «Крупп». Это просто возмутительно! Но Густав знал англичан. Они были слишком благоразумны, чтобы попасться на удочку скандала. С ними можно иметь дело. Несомненно, они ошарашены и оскорблены не меньше его самого. И все-таки не по себе было читать в «Литтелс ливинг эйдж», что «судьбы страны и фирмы сплетены воедино и, если Германия падет, Крупп и его концерн падут вместе с ней».

* * *

Тем временем неумолимая реальность с каждым днем надвигалась все ближе. Местные сражения одно за другим стирали с военных карт весенние достижения Людендорфа. Немцев теснили по всему фронту, и Фош разрабатывал «арпеджио» наступлений на «линию Гинденбурга». «Везде нападать – быстро, решительно и с таким натиском, насколько хватит сил! Это долг каждого», – сказал он. И еще: «Здание начинает трещать. Все – в бой!» В действительности все было организовано лучше. Был план, стержнем которого являлась американская армия. Отряды Першинга держали 94 мили территории союзных сил на их правом фланге. В центре были французы, слева британцы и войска бельгийского короля Альберта со стороны моря; под его командованием была объединенная группировка, включавшая и две американские дивизии.

Многого ожидали от Альберта и не так много от других. Першинг был главной надеждой союзных сил. Перед ним лежал самый сильный участок «линии Гинденбурга», та часть поля битвы, которую немцы не могли отдать просто так – только в честном бою. Это был фантастический Аргонский лес, в котором немцы подготовили четыре позиции, протянувшиеся в глубину на 14 миль, с двойными гарнизонами личного состава, хитроумно прикрываемые «поясом» перекрестного пулеметного огня. Они приняли там все возможные меры предосторожности, потому что железнодорожная ветка Седан – Мезьер, их единственный путь отхода в Льеж и в фатерланд, шла за аргонским рубежом. Как только он будет взломан, их армия не сможет быть выведена; ей останется лишь полагаться на милосердие союзной коалиции. Фош знал, насколько там силен противник, и именно поэтому у командующего американской армией была задача выстоять. Американцы потом присоединятся к атакующим, но главная их работа – вместе с бельгийцами на другом конце – взять в клещи и расколоть этот орешек.

Янки, со своей единственной действительно молодой армией, присланной в Европу, жаждали боя. И Фош с самого начала был прав: укрепленная позиция дала все расширявшуюся трещину, раскалываясь надвое. Когда Першинг бросил девять дивизий новобранцев против немцев туманным утром 26 сентября, передовые позиции Людендорфа были преодолены, и американские пехотинцы бросились на звуки боя, перед которым все французы трепетали. Поначалу лес был окутан густым липким туманом. Наступающие, офицеры, командные посты и знаменитый батальон – все потерялось в нем. Один взвод индийцев в буквальном смысле слова исчез в тумане; эти люди не вернулись, их тела так и не были найдены, они не попали в лагеря военнопленных и значатся в числе пропавших по сей день. Затем внезапно погода прояснилась. Деревья вновь проявились в своем осеннем великолепии, одетые листвой медного, золотого, багряного и темно-красного цветов. По всему фронту война быстро приближалась к завершению. Альберт с триумфом вступал вновь в свои города на каналах, французы били в свои церковные колокола в маленьких затерянных деревнях вокруг Лилля, а британцы приближались к Монсу. Все ускользало от кайзера, в том числе другие центральные державы. Союзные армии, которые увязли в Салониках с 1915 года, послали передовой отряд сербских военных альпинистов против Болгарии, и 20 сентября болгары отступили. В тот же день британцы овладели Дамаском; после этого ушли турки. Даже итальянцы участвовали в боях, что означало близость конца для Австрии.

Когда Першинг возобновил наступление, сдались последние силы пехоты, и немцы остались вообще безо всякого фронта. В отличие от пулеметчиков и невозмутимых орудийных расчетов, державших смертоносные крупповские стволы горячими до самого конца, германские пехотинцы превратились в беспорядочную толпу беженцев. Они пали духом.

Каждое утро французские пуалю, английские томми и американские дубойз шли в атаку с громкими криками. Души солдат в серых мундирах летели над холмами Бельгии и Люксембурга. Это была просто погоня, а не битва. Лошади, зарядные ящики, транспорт для перевозки пушек – все это хозяйство с трудом поспевало за наступающими отрядами. Имея в своих руках стратегически важную рельсовую дорогу, Першинг велел своим командирам забыть про фланги, завести грузовики и убедиться, как далеко они смогут уехать. Такой приказ дал старт неистовой гонке на Седан.

В распадающемся рейхе все, кого мог услышать кайзер, уговаривали его выйти из войны, пока еще возможно, приняв любые условия. На третий день решительного наступления союзников Гинденбург потребовал, чтобы переговоры о мире были начаты «немедленно». На седьмой день, на военном совете в Берлине под председательством его величества, Гинденбург упрямо говорил, что «армия не может ждать сорок восемь часов». В тот вечер фельдмаршал писал, что крайне необходимо «остановить боевые действия», и через два дня после этого он потерянно докладывал, что нет никакой надежды сдержать противника. На Вильгельмштрассе отчаянно пытались связаться с Вудро Вильсоном через Швейцарию, чтобы принять условия мира, предложенные им девять месяцев назад. Газета «Норддойче альгемайне цайтунг» тогда презрительно заклеймила эти «14 пунктов». Теперь это было все, чего немцы могли бы добиться, – ну, пожалуй, чуть больше, потому что Вильсон отправил холодную ноту Фошу. Президент тоже знал географию и умел читать карты.

Но кайзер не мог или не хотел. Вильгельм, который убеждал англичан играть по правилам и признать победу других в бурской войне, цеплялся за корону и за несбыточные надежды, а катастрофа быстро надвигалась. 27 октября 1918 года Людендорф ушел в отставку, и его преемником стал генерал Вильгельм фон Гренер. 3 ноября в Киле восстали моряки военного флота, отказавшиеся выполнить приказ выйти в море, чтобы сокрушить англичан или погибнуть. Четыре дня спустя разразилась революция в Мюнхене, и принц Макс Баденский, новый канцлер, убеждал Вильгельма, который по-прежнему жил на бельгийском курорте Спа, что единственная надежда на спасение монархии – в его немедленном отречении от престола. Кайзер надулся. В своем последнем напыщенном выступлении он напомнил Тренеру, поскольку тот также настаивал на его уходе, о клятве верности императору. Генерал скорбно отвечал: «Клятва верности теперь всего лишь фикция». В безвыходном положении принц Макс вынужден был объявить об отречении кайзера от престола. Филипп Шейдеман, бывший печатник, ставший лидером Социал-демократической партии (СДП), – эта партия добивалась того, чтобы война была остановлена, – провозгласил в Берлине республику. Германская комиссия по прекращению военных действий, возглавляемая католиком-центристом, уже получала указания из Парижа, к каким окопам придвинуться и где найти проводников для железнодорожного вагона Фоша близ Компьена. 10 ноября 1918 года Гинденбург и Тренер сообщили императору, что не могут больше гарантировать ему верность армии. Это, и только это, подействовало на Вильгельма, и он бежал в Голландию…

На следующий день в пять часов утра представители Германии подписали условия перемирия, продиктованные Фошем. Огонь должен быть прекращен через шесть часов. В те минуты, когда над холмами забрезжил рассвет, мотоциклисты носились взад-вперед по фронту, передавая новость. После десяти часов в окопах гремела пальба, все хотели сделать последний выстрел, но вот прикованные к часам миллионы глаз наконец увидели, как стрелки приползли к заветной цифре, – и тогда наступила полная тишина. Это длилось мгновение, за которым последовали оглушающие радостные крики с обеих сторон. Генералы могут торговаться из-за формулировок, но солдаты знали, что это не просто перемирие. Это конец войны – конец всех войн, и он настал, как повсюду глубокомысленно подчеркивали авторы газетных передовиц, – он настал в одиннадцать часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца.

Однако на сей раз правы были генералы. Перемирие было долгим, но оно не стало миром, потому что пришел конец не только власти немцев. Существовали некие признаки, и те, кто умел, читали их. Что-то умерло во Франции, и что-то родилось в России; в то самое утро, когда безобидные фейерверки победы взмывали в небо покоренной Аргоны, большевистские войска выступили против пяти тысяч американских солдат, которых бездумно бросили на Архангельск в надежде спасти развалившийся военный союз. Американские избиратели только что лишили доверия Вудро Вильсона, торпедируя его Лигу Наций и подтверждая опасения Уинстона Черчилля, который, стоя у окна своего кабинета в Лондоне и слушая, как Биг-Бен бьет одиннадцать, задавался вопросом, не наступит ли вновь в мире всеобщая анархия.

И она наступила. Но это была уже другая анархия. Кончилась целая эпоха. Дверь истории захлопнулась за принцами, монархами, напыщенными маршалами и парадными маленькими регулярными армиями – за всей элегантностью и фанфаронством, которыми отличался тот дисциплинированный, безопасный мир. Едва ли знали об этом ухмыляющиеся солдаты-пехотинцы, складывая свои ружья системы «Спрингфилд» и меняя сигареты на сувениры; их новый конгресс на родине уже точно не знал, так же как и истеричные толпы на Таймс-сквер, и меньше всех подозревали это на Елисейских Полях и в Букингемском дворце. Хотя в Англии был знак этой перемены: когда люди там весело бродили по аллее, любуясь фейерверком и конфетти, небо вдруг потемнело. Начался проливной дождь. Некоторые участники праздника забрались на статую королевы Виктории, под ее руки, но, потолкавшись там несколько минут, спустились. Они не смогли особенно нигде укрыться, а тем более устроиться удобно. Руки окоченели, как льдышки.

Настроение в Германии было смешанное. Голодный рабочий класс, все те, кто поддался на социал-демократическую пропаганду и кого восхищало бесстрашие Карла Либкнехта, вздохнули с огромным облегчением. Но люди, никогда не знавшие лишений, были в замешательстве. Радикально настроенный националистический средний класс четыре года ждал триумфа. Теперь он оказался на грани поражения. Это было горько, а для многих невыносимо. Уже начались поиски козлов отпущения, очень скоро завершившиеся тем, что гражданские лица, подписавшие условия перемирия, были окрещены «ноябрьскими преступниками». А два немецких генерала, чьи армии были разгромлены во Франции, создали миф, проливший целительный бальзам на воспаленное воображение нации. Обедая как-то в Берлине с главой английской военной миссии, Людендорф пожаловался, что Большой Генеральный штаб никогда не находил настоящей поддержки у штатских в тылу. «Вы хотите сказать, генерал, что вам нанесли удар в спину?» – учтиво спросил англичанин. Людендорф даже вздрогнул. «Нанесли удар в спину? Вот именно! – подтвердил он взволнованно. – Нам нанесли удар в спину!» Когда Гинденбургу передали этот разговор, он, забыв о том, как сам в панике требовал немедленного заключения мира, сообщил стране и глазом не моргнув, что, «по очень точному выражению английского генерала, немецкой армии был нанесен удар в спину».

В военном госпитале Померании находился дважды награжденный германский унтер-офицер, на время потерявший зрение в результате мощной газовой атаки ночью 13 октября; он узнал о капитуляции от рыдающего пастора. Министр не был готов к отставке, и уж тем более Адольф Гитлер. Раненый все еще готов был нападать, но теперь уже не будет больше атак. Через шесть лет будущий фюрер зафиксировал описание своей реакции на событие. Он не мог спать. Он горел ненавистью к тем, кого считал ответственными за предательство: «Проклятые и несчастные преступники!.. Что значила вся моя боль в глазах по сравнению с этим несчастьем? Что теперь за этим последовало, так это ужасные дни и еще худшие ночи… В те дни, что последовали, мне стало ясно мое предназначение… С евреями не может быть никаких сделок, а только твердое «либо – либо». Моя собственная судьба теперь мне известна. Я решил идти в политику».

После того как Гитлер достиг вершины власти, Крупп любил с пафосом говорить следующее о Первой мировой войне: «Высшим принципом с первых же дней войны было то, что владельцы предприятий не имели желания делать на ней деньги».

Фюреру нравилось это слышать, хоть это и была полная чепуха; записи фирмы свидетельствуют о противоположном.

Суть отношения населения к конфликту можно определить по его реакции на катастрофу в начале ноября, и тут поведение Густава красноречиво. Вильгельм бежал, убедившись, что больше не может быть кайзером, Гитлер был охвачен жаждой реванша, а Крупп впал в депрессию, когда Берлин аннулировал все контракты и приостановил все выплаты концерну. Крах произошел 8 ноября, в то время как германская Комиссия по заключению перемирия направлялась в расположение французских войск Это был жестокий удар, и не только потому, что на кону стояли прибыли концерна. Крупп был единственной опорой для подданных его собственной империи. Только эссенский «Гусштальфабрик» давал средства к существованию для 105 тысяч семей. Густав телеграфировал в Берлин, спрашивая, что теперь с ними делать. Ответ вызывал досаду. Ни один крупповец не должен быть уволен, заявило новое правительство; Густав должен чем-то их занять.

Как сухо отметил Хокс, пришедшие к управлению экономикой социал-демократы не слишком хорошо разбирались в экономике. Обеспечить рабочим занятость возможно, лишь оплачивая их труд, а ведомость на зарплату нельзя было реализовать до тех пор, пока единственный клиент Круппа не возобновит перечисления в фонд зарплаты. Вновь застучал телеграф. Обмен посланиями был бесплодным, и Густав решил закрыть заводы; рабочие, заступавшие на смену утром 9 ноября, остановились перед запертыми воротами. Прессы, маховики, приводные ремни, паровые молоты застыли в неподвижности. Впервые на памяти самых дряхлых старожилов Эссена на «Гусштальфабрик» наступило безмолвие. В тот же день сразу после полудня короткий порывистый шквал очистил небо от дыма над головой. Небо быстро просветлело, позволяя Эссену купаться в непривычных для него солнечных лучах. Яркость дня тревожила людей, они отворачивались и морщились.

На следующий день большая толпа собралась у Центрального вокзала. Распространились слухи, что бригадиры организуют демонстрацию, а рабочие, которым нечего было делать, собрались на станции. Там не было бригадиров, только ораторы СПГ и ультралевые ликующе размахивали красными флагами. Крупповцы слушали, проявляли заинтересованность, когда авторитетных для них людей выбирали в качестве их представителей, и всерьез принимали участие в дискуссиях. На вилле «Хюгель» Крупп хранил невозмутимость. У него были агенты на месте; они дадут знать, если произойдет что-нибудь важное. Вскоре прибыл первый. Его новости были серьезны. Призрак, который преследовал Альфреда Великого, вновь появился в Эссене и принимал зловещую форму. Предвидя скорое возвращение своих братьев и сыновей, которые были сейчас во Франции, трудовой люд организовывал советы рабочих и солдат, пролетарские советы по типу тех, что уже год успешно действовали в России. То есть фактически речь шла о германской революции.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх