Глава 11

Истинный Крупп

Густав изучил все документы и всю переписку Альфреда даже более тщательно, чем сам Фриц – лишь его сыновья проявили столько же прилежания, – и пришел к выводу, что одним из секретов старого Круппа было его умение разыгрывать драмы. Если самому Густаву недоставало актерского мастерства, то он, по крайней мере, мог организовать постановку спектакля. Приближалось столетие со дня рождения Большого Круппа, и новый Крупп собирался сделать из этого нечто грандиозное. Предстоящие торжества рекламировались как празднование столетнего юбилея фирмы, хотя это было не так: незадачливый прадед Берты основал фирму «Фридрих Крупп» в 1811 году. Однако Густав предпочел 1912-й, а не 1911 год в качестве юбилейной даты – отчасти из-за своего преклонения перед Альфредом, но еще и потому, что отсрочка на год позволяла ему упрочить свои позиции.

На бумаге его положение было непоколебимым. С акциями Берты в кармане Густав представлял собой как бы двуногое собрание акционеров. Благодаря кайзеру он даже носил семейную фамилию Крупп. Но каким-то образом наружу выплыло его детское ласкательное имя, и за спиной его стали называть Таффи, а его вычурная манерность резко контрастировала с житейски приземленным поведением его коллег – «баронов фабричных труб» Тиссена, Стиннеса, Клекнера, Ройша, Киркдорфа. Его величайшая беда – что он никогда не был самому себе хозяином. В одном популярном рурском анекдоте он изображается как одно из порождений Берты. Нечего и надеяться, что, будучи созданием своей жены, он преодолеет это препятствие. Приходилось совершать обходной маневр.

Но в числе достоинств Густава было необычайное трудолюбие. Никто из наблюдавших за тем, как он работает, не мог бы назвать его должность в фирме просто синекурой. По собственной инициативе он стал главным соглядатаем компании, всюду шныряя и вынюхивая, каждый ли сполна отрабатывает получаемые от Круппа деньги. Одна из его действующих на нервы привычек, которая заставляла телефонисток быстрее переключать линии, – это хронометрирование своих собственных междугородних телефонных разговоров. Он фиксировал момент, когда вешал трубку, чтобы проверить, совпадает ли цифра, отмеченная в журнале оператора компании, с его собственной. В конце каждого дня Густав требовал полного отчета от своего шофера, камердинера и секретаря фрейлейн Крене. Он настаивал, чтобы каждый из них доложил, как провел день. Густав также хотел точно знать, сколько денег они истратили – его или своих, это не имело значения, – и что купили. Этим и ограничивался его разговор с ближайшими сотрудниками; Густав никогда не сказал им ни одного приветливого слова, никогда не поговорил о погоде, даже никогда не пожелал им «веселого Рождества». (Секретарь находит такие правила поведения чрезвычайно жесткими. Теперь эта пожилая женщина на пенсии, она считает невозможным обсуждать их. Само воспоминание об этом, объясняет она, «слишком ее нервирует».)

В отличие от Альфреда Круппа Густав Крупп не мог воздействовать непосредственно своим личным авторитетом на рабочих и служащих фирмы. Теперь их стало намного больше, чем когда-то. Для большинства из них Густав оставался далеким, и он пользовался «кнутом и пряником», позаимствованными из «Общих положений». Льготы крупповцев росли, но одновременно повысились и требования к тем, кто пользовался этими льготами. 30 тысяч крупповцев, живших целыми колониями, располагали теперь самыми благоустроенными жилищами среди рабочих Рура. В обмен за построенные для них дома они шли на отказ от участия в профессиональных союзах и Социал-демократической партии Германии, а также подчинялись наблюдению инспекторов фирмы, которые имели право входить в их дома в любое время дня и ночи, чтобы убедиться в том, что установленные Круппом правила поведения и образа жизни строго соблюдаются. Один американский репортер посетил город и передал по телеграфу своему редактору материал о «мужественных сынах Вулкана». Он сравнивал «роскошь» крупповских коттеджей с «грязными жилищами в чикагских скотопрогонных дворах Пакингтауна». Но есть, отмечал он в заключение, одна ложка дегтя в бочке меда. Те, кто работает на Круппа, должны жертвовать своей политической свободой. «Для любых практических нужд люди Эссена – душа и тело собственности Круппов».

Если бы новый Крупп прочел этот опус, он, вероятно, одобрил бы его, хотя, естественно, он был менее откровенен в своих обращениях к крупповцам. Он говорил им, что считает себя «опекуном доверенного ему наследства». «Общаясь с вами, я понял, – как объяснял он позднее, – что вы привыкли видеть в семье Круппа, которую я теперь представляю вместе со своей женой, не просто нанимателя, но и сотрудничающего с вами руководителя. Это делало меня гордым и одновременно скромным, – и растроганно добавил: – Деревце, когда-то посаженное Альфредом Круппом и заботливо выращенное Фридрихом Альфредом Круппом, – это деревце преданности и взаимного доверия со временем выросло в огромное дерево, ветви и веточки которого распростерлись далеко. Я шагнул под их защитную сень и узнал, что век традиции крупповцев принес свои весомые плоды».

Некоторые ветви и веточки ушли так далеко, что никто в Руре их так никогда и не увидел. Между 1906 годом, когда Густав стал формальным председателем совета директоров фирмы, и 1909 годом, когда он фактически принял на себя руководство, Крупп с удивлением узнал, что, помимо всего прочего, фирма владеет большой долей австралийской черной металлургии, имеет концессии на разработку богатых месторождений монацитового песка в Индии и стала монопольной хозяйкой обширных никелевых разработок в Новой Каледонии через подставную французскую компанию. Резервы фирмы «Фридрих Крупп» наращивались во всех промышленных странах. И хотя Берта об этом не знала, ее финансовый совет вложил один миллион марок из ее капитала в акции английских фирм, производящих вооружение, что и заставило Густава заняться в Лондоне делами, вместо того чтобы сидеть, позируя для портрета. А Берта и Шнайдеры владели не меньшим числом акций австро-венгерского завода «Шкода», чем любой австрийский инвестор.

В одном только Эссене Круппу принадлежал комплекс из 80 дымящих фабрик. Впервые увидев их, Густав буквально лишился речи. Они потребляли больше газа, чем окружающий их город, больше электричества, чем весь Берлин, и представляли собой огромный город в городе, со своей полицией, пожарной охраной и правилами уличного движения. Но целые мили мрачных строений, расходящихся по всем направлениям от старой «Гусштальфабрик», заслоняли более важную роль АО «Фридрих Крупп» как компании-держателя. Эссен был только верхней, видимой частью айсберга. В Западной и Северной Германии компания-держатель контролировала восемь других гигантских сталелитейных предприятий (один лишь «Рейнхаузен» имел 6 высоких, как башни, доменных печей и 15 воздуходувных машин); судостроительную верфь «Германия» в Киле; литейные заводы, угольные шахты, рудники, глиноземные и известковые карьеры в дальней Силезии, а также три испытательных полигона – в Меппене, Дюльмене и Тангерхютте – каждый из них превосходил любое государственное стрельбище в мире. Ежегодно владения Берты вне Эссена давали 2 миллиона тонн угля, 800 тысяч тонн кокса, 100 тысяч тонн железной руды и 800 тысяч тонн чугуна, а судя по первому годовому отчету Густава, на полигонах было расстреляно в опытных целях 48 880 снарядов и 25 131 оружейный патрон – количество, достаточное для крупной балканской войны. Его коллеги – члены правления – говорили о фирме только в превосходной степени: у нее величайшие возможности, самые высокие дивиденды, самый значительный концерн, самая грозная пушка, – хвалились они, и были правы.

Мог ли Густав улучшить этот рекорд? Мог ли он успокоить седой призрак Большого Круппа, создав нечто поистине достойное старого негодника? Он мог и создал. Крупп был огромен; Крупп должен стать еще внушительнее. Однако прежде всего ему нужен символ. Конечно, вилла «Хюгель» была прекрасной резиденцией, вернее, станет такой после того, как Густав украсит ее темными панелями и обставит массивной вильгельмовской мебелью. Но разве Альфред не говорил, что его работа для него – священнодействие? Густав решил, что штаб-квартира фирмы должна выглядеть столь же впечатляюще, как и замок. И в течение трех лет своего формального председательства он спроектировал цитадель труда и лично контролировал ее возведение. Здание главного управления представляет собой второе наиболее знаменитое сооружение в крупповской империи. В то же время его, пожалуй, можно отнести к самым уродливым административным зданиям в Европе. Унылое, отделанное в вульгарном стиле, похожее на крепость здание было сооружено из пористого камня, быстро покрывшегося копотью, что придало всей конструкции вид огромной глыбы шлака. Один маленький эркер, украшенный тремя кольцами, выходил на улицу на втором этаже. Это была контора Круппа. Выгляни он наружу, чего он, конечно, никогда не делал, то увидел бы удивление на лицах прибывающих посетителей.

Устроившись в этом кошмарном сооружении с его тюремным запахом, Крупп издавал отсюда приказы о расширении фирмы. Трех стрельбищ было уже недостаточно, он хотел иметь четвертое. «Рейнхаузену» теперь нужно больше доменных печей. Изучая материалы о Русско-японской войне, последнем из крупнейших военных конфликтов между великими мировыми державами, он заметил, что огонь артиллерии привел к созданию оборонительных окопов, огражденных колючей проволокой. Со своей жуткой, но безупречной логикой Густав предугадал, что при любых будущих боевых действиях колючая проволока будет иметь огромный спрос (в течение года 1-я Балканская война подтвердила его мнение); в 1911 году он купил самый крупный в Германии проволочный завод Хамма в северо-восточной части Рура. Промышленники повсюду приобрели патентные лицензии на изобретение Рудольфа Дизеля. Если на кильской верфи собирались выпустить самую мощную в мире армаду подводных лодок, то Крупп должен был стать крупнейшим в мире производителем дизельных моторов, и он им стал. На очереди было открытие нержавеющей стали; он настаивал на получении патента и на это изобретение и в 1912 году получил его. Все эти проекты требовали чрезвычайных капиталовложений. Не колеблясь, Густав объявил подписку на заем в 50 миллионов марок, и так же без колебаний общество на него откликнулось. Дивиденды фирмы «Крупп» росли с каждым годом. В 1911 году доход от инвестиций Берты составил 10 процентов; в 1912-м – 12 процентов, а в 1913 году достиг 14 процентов, рекордных для Германии. «Ежегодник миллионеров» сообщал, что третьим из самых богатых лиц в стране был барон фон Гольдшмидт-Ротшильд, зять последнего в Германии потомка по мужской линии франкфуртского банкирского дома. Он имел 163 миллиона марок. Принц Хенкель фон Доннерсмарк шел вторым со своими 254 миллионами марок, ну а первой была Берта Крупп: 283 миллиона. Ее годовой доход превышал 6 миллионов американских долларов. И вкладчиков в дело Круппа привлекала игра на повышение; рынок вооружений становился все оживленней.

* * *

Празднование столетия фирмы «Фридрих Крупп» началось с приходом лета 1912 года раздачей 14 миллионов марок рабочим и служащим фирмы и таким образом обещало всевозможные щедроты. В рейхе оно стало эквивалентом бриллиантового юбилея королевы Виктории 1897 года – разгул транжирства, шовинизма, самовосхваления и слезной ностальгии. Сам юбилей, писала «Нэйшн», отмечался в Германии, «словно фирма является филиалом правительства, и в определенном смысле так оно и есть». Газеты посвящали Круппу тысячи столбцов, в которых проводилась параллель между семьей и народом. Журналы объясняли, как подъем промышленной империи Круппа был связан сложной паутиной нитей с подъемом рейха. Авторы передовых статей напоминали своим читателям, что сто лет назад, когда Альфред Крупп вышел из чрева матери, Германия только начинала сбрасывать наполеоновское ярмо и переживать брожение, которое достигло кульминации в Версале в 1871 году: в честь победы над Францией в каждом городке Германии появились памятники, и местные бургомистры поднимались на постамент под статуей, чтобы воздать хвалу Круппу. Его предприятие, по словам одной газеты, «сегодня, как и десятилетия назад, является величайшим в мире производителем продукции для войны».

В Эссене празднования были распланированы на три дня. Вильгельм прибыл из Берлина, облаченный в мундир Верховного военачальника, как он любил величать себя в те дни. Его сопровождали все прусские принцы, канцлер фон Бетман-Гольвег, члены правительства и все генералы и адмиралы империи. Примечательна написанная маслом картина из семейного архива Круппов, которая изображает всех этих высокопоставленных лиц, собравшихся в новом мраморном актовом зале главного управления фирмы. Густав выступает перед ними с обращением; словно восковой манекен, его фигура поднимается из моря листьев. Справа – члены Генерального штаба; слева – голубовато-золотистые мундиры приближенных адмирала Тирпица. Его императорско-королевское величество взирает на докладчика, сидя на стуле в середине яркого ковра, лицом к Густаву; вокруг него три дамы в неимоверных цветастых шляпках того времени – супруга кайзера, Марго и Берта, а позади сидят гражданские члены правительства. Видно, что они клюют носом. Вильгельм выглядит нетерпеливым: либо потому, что он не мог вынести смертельно скучную речь Густава, либо ему позарез требовалось начать свое собственное пламенное обращение.

Его величество редко заставлял скучать аудиторию. Вторя газетам, он начал с напоминания о том, что возникновение «завода литой стали» совпало по времени с началом немецкого националистического движения, «которому было суждено освободить нацию от угнетателей». «Пушки Круппа, – продолжал он, – гремели на полях сражений, где шла борьба за единство немецкой нации и была одержана победа, в орудиях Круппа и сегодня – сила германской армии и германского военно-морского флота. Корабли, построенные на верфях Круппа, несут германский флаг по всем морям. Крупповская сталь защищает наши суда и наши форты. – И как бы между прочим он добавил: – Но в цехах Круппа не просто эксплуатируют труд рабочих. В них также впервые в Германии признали существование новых социальных проблем и необходимость пытаться разрешить их, подводя к созданию социального законодательства». Повышая свой гнусавый голос, он призвал аудиторию оставаться «верными традициям Дома Круппов, во славу имени Круппа, во славу нашей промышленности и на благо германского фатерланда». Затем, пригладив свои кудри двумя резкими движениями здоровой правой руки, он воскликнул: «Дому и фирме Круппа: ура, ура, ура!» Присутствующие вскочили с мест и проскандировали в ответ: «Да здравствует кайзер и рейх!»

Каждому из гостей был преподнесен экземпляр юбилейного издания «Крупп. 1812–1912» – огромная книга, где прославлялись достижения дома и фирмы. Второй день был посвящен выставкам, показу техники и длительным банкетам во временном зале, сооруженном для данного случая в южной части территории виллы «Хюгель» с видом на медленно текущий Рур. Но как только выдавалась возможность, Густав и Берта ускользали от кайзера и уходили в рощу. Они репетировали представление. Густав решил увенчать третий день празднований рыцарским турниром в феодальном духе – не инсценировкой, а подлинным действом. Представление называлось «С нами святая Варвара! С нами святой Георг!» по именам покровителей боевой доблести. Участники турнира должны были орудовать настоящими копьями, способными наносить настоящие раны. Целый месяц дюссельдорфская костюмерная мастерская работала в несколько смен, чтобы одеть всех подобающим образом. Берта должна была нарядиться средневековой дамой, администраторы – вассалами, а избранные крупповцы – ландскнехтами. Сам же Густав имел сделанные по мерке, отшлифованные до блеска латы из высокоуглеродистой стали; никто из его противников не смог бы пробить эти доспехи.

В то время не слишком стремились к эстетике, но все же такая бесшабашная демонстрация безвкусицы была несколько чересчур. Эрнст Хокс, прочтя сценарий, в ужасе бросился к Густаву. Турниры – анахронизм для истории Круппов, убеждал он, тряся своей коротко стриженной головой со щетинистой бородой. Последний документально зафиксированный рыцарский турнир состоялся в Германии во времена правления Максимилиана I, который умер в 1519 году, почти за семь десятилетий до появления первого Круппа в Эссене. И первые поколения семьи Крупп вообще не имели отношения к той здравице, которую Германия провозглашала теперь. Литейные цеха, прокатные станы и дымовые трубы – гораздо более подходящие символы. Воины уже не сражаются больше в седле с копьями, алебардами и шпагами в руках. Если бы они вернулись к этому обычаю, концерна «Фридрих Крупп» уже не было бы в числе работающих предприятий. Густав стал колебаться, но перестраиваться было поздно: слухи о предстоящем зрелище уже дошли до кайзера, и он с восторгом зачитал высокопарный пролог Гугенберга: «Глаз Вашего императора снова взирает на нас и гордо следит за победным шествием нашего промышленного предприятия… К достоинствам нашего народа, которые должны быть переданы молодым и энергичным людям, относится также древняя германская доблесть и любовь к оружию».

Это вполне соответствовало любви его величества к средневековым манерам. Император направился в свои апартаменты и выбрал самый яркий мундир, самый блестящий шлем, самый острый клинок и самый страшный на вид кинжал. Даже Хокс уже согласился с тем, что турнир можно как-нибудь провести, так что бригады «скорой помощи» в больнице Круппа были готовы забирать раненых.

На следующий день его императорско-королевское величество вошел в императорскую ложу вооруженный до зубов. Берта села между ним и рейхсканцлером, императрица – рядом с Марго. Во втором ряду были Тирпиц, военный министр фон Геринген, глава гражданского правительства фон Валентини, статс-секретарь финансового ведомства рейха и глава рейхстага. Дальше – офицерский корпус. Специальные места были выделены для иностранцев, представлявших страны-партнеры, но всем остальным в выборе мест оставалось полагаться на удачу. Так, американцы и австралийцы примостились за столбами, за штрафной линией. Высокопарное письменное обращение Густава было роздано зрителям, и его копия хранится в семейном архиве, дань веры человека в свой собственный талант. Его первые строки звучали следующим образом:

Ihre Kaiserliche Hoheit, lang lebe Ihr Reich!
Dies ist der Turnierplatz, liebe Bertha,
Auf dem ich vor Dir und dem Kaiser reiten werde:
Ich bitte nun um deinen Segen, Liebste.
(Sie gibt ihm ihr Tuch; er kuesst ihre Hand.)
Danke!
Ваше императорское величество, да здравствует ваш рейх!
Вот плац для турнира, Берта,
Я сяду в седло, чтобы сразиться ради тебя и кайзера:
Молю благословить меня, любимая.
(Она вручает ему свой платок; он целует ей руку.)
Благодарю!

Его первенец Альфрид, которому еще не исполнилось пяти лет. скакал на маленьком сером пони. На фотографии, сделанной во время репетиции, видно, что он одет как паж; на голове венок из листьев, лицо озабоченное. Возвышаясь в своем дамском седле, Берта взирает на него с обожанием. Она выглядит как персонаж из любительского спектакля «Принц-студент». Густав не обращает ни на кого из них внимания. В полном вооружении и с широким мечом он сидит в седле, под ним огромных размеров жеребец. Густав производит впечатление человека, который знает, что может упасть с коня в любой момент, и сидит как каменный.

Он не упал, потому что так и не поскакал. В тот момент, когда команда из рабочих уже готова была водрузить Густава в латах на коня, появился запыхавшийся курьер с депешей для господина фон Валентини. В течение двадцати лет инженеры предупреждали управляющих рурскими каменноугольными шахтами о необходимости бороться с угольной пылью, периодически поливая шахты водой. Число случаев заболевания силикозом – легочной болезнью, которой подвержены шахтеры, было угрожающе велико, а опасность взрыва рудничного газа все нарастала. Теперь случилось неизбежное. Взрыв произошел в Лотарингии, в шахте около Бохума; погибло ПО шахтеров. В зрительской ложе возникло замешательство. При данных обстоятельствах, высказали свое мнение советники Вильгельма, веселье здесь может быть неправильно истолковано его подданными. Его величество согласился с этим. Он неохотно удалился в императорские апартаменты, чтобы снять с себя латы, оружие и прочую рыцарскую атрибутику. Берта ускользнула; мастера-механики освободили Густава от турнирных доспехов, а сын Альфрид был снят со своего пони и передан на попечение гувернантки.

Если бы трагический случай на шахте не испортил турнира, Альфрид, несомненно, показал бы, на что способен. Его обучали верховой езде, как обучают членов королевской семьи, – каждый день по сорок пять минут тренировки под руководством опытного инструктора, который, будучи человеком незнатным, ехал трусцой несколько позади своего ученика, вежливо призывая: «Господин Альфрид, вперед! Господин Альфрид, носки вниз!» Второй ребенок Берты умер через несколько месяцев после рождения, так что мальчику уделялось особое внимание. Он управлялся со своим пони более искусно, чем Густав со своим жеребцом. Не привели бы его в замешательство и внушительные одеяния участников турнира. С того момента, как Альфрид начал себя помнить (да и задолго до этого), он был в центре всеобщих забот. В Руре перед ним преклонялись больше, чем перед кронпринцем в Берлине. Правление в ответ на объявление Густава о рождении Альфрида выпустило помпезный бюллетень с выражением пожелания от имени 50 тысяч крупповцев, чтобы «благословение Божье» снизошло на будущего Круппа.

Крестины Альфрида были событием национального масштаба. Были выпущены программы и приглашения, забронированы места в зале первого этажа. Присутствовали все сановники, которые были ранее на свадьбе Берты, а позднее посетили неудавшийся турнир Густава, и сам кайзер предстал в качестве крестного отца ребенка. В программе давались разъяснения выбора каждого из имен: Альфрид – в честь прославленного великого деда, Феликс – в честь брата Маргарет, а Эльвин – в честь брата Густава. Отец ребенка лично составил расписание церемонии, где подчеркивалось, что Альфрид Феликс Эльвин фон Болен унд Хальбах, который однажды станет Круппом фон Болен унд Хальбах, будет крещен сразу же после рождения. С тех пор всякое, даже самое мелкое сообщение о нем в печати приобретало значение для всего рейха. Решение последовать примеру Фрица и добавить якорь к своему гербу было расценено как добрый знак; германский военный флот набирает силы, и Британия будет изгнана с морей. Когда Берта шествовала по центру Эссена, все смотрели на ребенка, который следовал за ней; взиравшие на него домохозяйки прекрасно знали, что будущее их собственных детей когда-нибудь окажется в руках этого малыша.

Благодаря страсти Густава вести записи, сохранилась масса сведений о ранних годах жизни мальчика, которому суждено было стать самым могущественным из Круппов за всю историю династии, идолом немецкой молодежи в другом, еще более зловещем рейхе. Добросовестная рука отца отметила, что Альфрид при рождении имел рост двадцать два с половиной дюйма; его рост измерялся каждый год в день рождения до совершеннолетия, когда он уже был выше шести футов. Первыми книгами, с которыми он познакомился, были «Путешествия Гулливера» и произведения Карла Мэя, немецкого Фенимора Купера: «Махди», «В Судане» и «Непревзойденный Верная Рука-П». Но одно наблюдение Берты стоит всех фактов, подобранных Густавом. Она заметила, что из всех ее детей Альфрид был «самым серьезным». Лесть окружающих и частная статистика никакого отношения к этому не имеют. Его серьезность, его самоанализ и его ужасное одиночество стали его величайшей силой и величайшей слабостью, возможно, по причине полученного воспитания. Позднее его братья и сестры тоже получили кое-что из подобного воспитания, но они могли полагаться друг на друга, и, поскольку никто из них не унаследовал фамилию Крупп, родительское внимание тут же переключалось на старшего. Когда он достаточно подрос, чтобы ориентироваться в огромном, унаследованном его семьей поместье, то узнал, что полуподвальный этаж предназначен для слуг; общие комнаты находятся на первом этаже; на втором – апартаменты его матери, отца и посещавшего виллу императора; третий этаж отведен для художественных мастерских; дети, няни и гувернантки занимали четвертый этаж; для гостей оставляли пятый. Однако это не означало, что на четвертом этаже он мог найти себе уединение. У него нигде не было укромного места. В первые годы жизни, когда он только начинал ходить, слугам и служанкам было велено ежедневно докладывать Густаву о занятиях ребенка. Обученный частными домашними учителями по плану, составленному отцом, он свободно говорил по-французски до того, как узнал немецкий. Это обосабливало его от других, так же как и прочие факторы, влиявшие на его жизнь. Ему по десять раз в день внушали, что он должен готовиться к такому будущему, какое недоступно для других. Ответственность прежде всего. Его удел, как и его долг, быть одним из самых ответственных людей в мире.

Долг требует, объясняла ему гувернантка Марго Брандт, сбросить пажеский костюм и забыть о том, чтобы скакать галопом перед его величеством. Ему не будет разрешено скакать верхом по ристалищу вместе с отцом. Он должен оставить конскую сбрую и вернуться к урокам. Это и есть то ответственное, что нужно сделать. В конце концов, это ведь только игра, увещевала она его. Может быть, когда-нибудь он сможет послужить рейху в настоящей войне.

* * *

«Холодная война» – в те дни ее называли «сухой войной» – целиком захватила односторонний ум Густава. За исключением вопроса о нержавеющей стали и опытов с твердой вольфрамо-углеродистой сталью, он почти не интересовался продукцией мирного назначения. Международная торговля оружием включилась тогда в гонку вооружений, устремляясь к незримой пропасти, и Густав Крупп быстро приближался к ней вместе с Шнайдером, Шкодой, Мицуи, Виккерсом и Армстронгом, Путиловым (Россия), Терни и Ансальдо (Италия), Бетхлемом и Дюпоном (Америка). Между ними была существенная разница: Крупп вырвался и теперь несся впереди этой стаи хищников. И Берлин надеялся, что он останется в лидерах. Консервативные депутаты в рейхстаге вновь подняли вопрос: «Является ли Германия лидером в гонке вооружений?» (Ist Deutschland Ruestungstreiber) – и благодаря Эссену ответ был утвердительным – «да». Он всегда был таковым. В мае 1914 года Карл Либкнехт, лидер социал-демократической фракции в рейхстаге, подвел итог этой гонке: «Крупповское предприятие – это матадор международной индустрии воооружений, он первенствует во всех отраслях военного производства». Конечно, раздавались отдельные голоса, сокрушавшиеся по этому поводу. Либкнехт клеймил позором этот «кровавый интернационал торговцев смертью». Эндрю Карнеги, рассматривая сметы расходов на вооружение великих держав, признал, что «серьезно обеспокоен», а на другом конце политического спектра Ленин писал, что Европа стала «пороховой бочкой».

Двадцать лет спустя, когда поднялось антивоенное движение, в кругах интеллигенции стало модным упрощать вопрос о конкуренции между крупнейшими поставщиками оружия. Любой агрессивный шаг Франции приписывался Шнайдеру; каждый новый всплеск милитаризма в Стране восходящего солнца – Мицуи. На деле же соперничество между ними носило более сложный характер. За исключением Круппа, фактически все крупные оружейные торговцы были зарегистрированы на мировых биржах, и в результате «перекрестного опыления» инвестиций, обмена патентами и объединения в картели их интересы часто совпадали. Негодование кайзера во время марокканского кризиса 1911 года часто приписывалось влиянию Густава вследствие ошибочного предположения, будто французы и немцы вводили в заблуждение друг друга, преследуя свои коммерческие интересы в Марокко, и Вильгельм направил туда канонерскую лодку «Пантера» для устрашения французов. За шесть лет до этого, когда император высадил войска в Танжере и потребовал проведения политики «открытых дверей», он действительно подвергался нажиму со стороны директоров Марго Крупп, которые хотели по бросовым ценам сбыть в Марокко устаревшие пушки и были встревожены перспективой тарифных барьеров, которые благоприятствовали бы Шнайдеру. Однако ко времени авантюрного рейда «Пантеры» в Агадир ситуация изменилась. Для сталепроизводителей эта страна стала привлекательной уже не как рынок сбыта, а как источник сырья. И хотя Берлин и Париж спорили, кому из них дергать за веревочки марокканских марионеток от политики, Крупп и Шнайдер, а также Тиссен объединили свои интересы в подставной компании «Юнион дэ мин». Эти фирмы договорились разделить железную руду султана на троих. Менее всего они желали дипломатических осложнений между Францией и Германией. Осложнения возникли из-за того, что реймшейдский стальной магнат Рейнгард Маннесман был исключен из соглашения. Он выплатил марокканцам значительную сумму за концессии по добыче руды. Если бы Марокко стало французским протекторатом, то Маннесман потерял бы все. Он убедил нескольких депутатов рейхстага, что является жертвой, а бряцающий оружием всегерманский союз доделал остальное. Канонерка пустилась в плавание, Великобритания встала на сторону Франции, ход Вильгельма успеха не имел. Марокко стало французским. Шнайдер, не нуждаясь больше в союзниках, вышел из картеля, а все трое немцев – Крупп, Тиссен и Маннесман – остались на бобах.

Однако такие сложные маневры бывали редко. В большинстве отсталых стран торговые агенты, хорошо освоившие старую испытанную тактику «выдавливания глаз» и «удара в промежность», продолжали добиваться поразительных успехов. Одной из самых больших побед в истории такой нечестной игры был бразильский контракт, выхваченный Круппом из-под носа у Шнайдера. Вначале немцы казались совершенными неудачниками. У их соперников было значительно лучшее орудие – французская 75-мм пушка, и люди Круппа знали это. Когда бразильцы назначили первые испытания орудий, эссенские скорострельные пушки даже не прибыли еще в Рио. Зато 75-мм пушки уже были размещены в стране на хорошо охраняемом складе. Утром в день показательных стрельб агент Шнайдера получил истерическую депешу от караульного: склад сгорел, стволы непригодны. Толпа окружила французский склад и забросала крышу зажженными факелами. Все образцы пушек были уничтожены. Благодаря отчаянным телеграммам в Ле-Крезо оттуда была отправлена вторая партия орудий, но, когда судно достигло бразильского порта, где пушки надо было перегружать на речные пароходы, выяснилось, что были подкуплены местные капитаны: они отказались принять груз на том основании, что 75-мм снаряды взрывоопасны. На следующий день одна из газет в Рио-де-Жанейро сообщила как сенсацию, что перуанские войска вторглись в бразильский штат Амазонка. Специальный корреспондент этой газеты, носивший совсем не латиноамериканское имя Гауптман фон Рестсоф, передал, что войска Перу вооружены пушками Шнайдера. Рио, заключил он, должен немедленно приобрести современное оружие. Начавшиеся вечером враждебные демонстрации у французского представительства исключали какие-либо конструктивные обсуждения, а на следующий день пришло сообщение из Рура, что целый артиллерийский парк Круппа отправлен морем в Бразилию. Его закупили не глядя. Когда пушки прибыли на берег, оркестр заиграл «Германия превыше всего», фон Рестсоф стал в положение «смирно», а представитель Шнайдера удалился вне себя от ярости.

Как и все прочие представители европейского истеблишмента, Густав был озабочен событиями на Балканах, но по причинам особого свойства. Других тревожила идущая там война. Крупп не возражал против этого. Он любил хорошую схватку. Но его беспокоил самый ход событий. Хотя каждая из сражавшихся армий имела разнообразное оружие, полученное из Шеффилда, Ле-Крезо и Эссена, но в отношении тяжелых орудий устанавливались определенные сферы влияния. Например, греческие и болгарские пушки были от Шнайдера. Артиллерия Оттоманской империи отливалась Круппом, а эти тупые турки умудрялись все время проигрывать сражения. Осенью 1912 года они практически подорвали блестящую репутацию Круппа, созданную еще под Седаном. Отступая перед греками, сербами и болгарами, войска султана были основательно потрепаны в Кирк-Килисе, Куманове, Люле-Бургасе и Манастире. Это ставило в затруднительное положение Густава, поэтому он почувствовал огромное облегчение, когда в начале 2-й Балканской войны Румыния выступила на стороне Турции. Румыны были и хорошими солдатами и клиентами Круппа, и, узнав, что они погнали болгар, в главном управлении фирмы устроили общее ликование. Каждый раз, как крупповский снаряд поражал цель, Эссен не упускал случая оповестить об этом весь мир, подобно тому как в Берлине чествовали любого немца, если он побивал мировой рекорд, завоевывал награду или вызывал восхищение в других странах.

Постепенно и другие европейцы начали ощущать силу древнего тевтонского духа и приходить к выводу, что легкие победы в войне 1870 года вскружили Берлину голову. Чем больше новое немецкое поколение думало о битвах тех дней, тем более утверждалось в мысли о том, что германская кровь превосходит кровь других народов, что немецкие солдаты непобедимы и что, если какой-либо противник окажется несговорчивым, они повторят победы своих отцов. Эта воинственность немцев, олицетворяемая их императором, начала оказывать глубокое влияние на соседние страны. Менее всего поддавалась воздействию Великобритания, все же в первом десятилетии XX века англичане пришли к убеждению, что в конце концов им придется сражаться против немцев. В 1908 году один британский аристократ заявил: «Опасность теперь состоит в том, что в Европе у нас появился самый грозный конкурент из всех, с кем мы когда-либо сталкивались, – как в количественном, так и в интеллектуальном и в образовательном отношении». В Лондоне ходили по улицам люди в остроконечных касках германской армии, рекламируя книгу о немецком вторжении, а пьеса на ту же тему шла уже полтора года.

Со стороны рейх выглядел монолитным, кайзер – самоуверенным, его офицеры – агрессивными, а единственной функцией Эссена было, по-видимому, служить арсеналом Германии. Поскольку особое положение Круппа у себя на родине было важно для фирмы, никто и не стремился исправить это впечатление. Тем не менее, оно было неверным. В 1911 году старый сталелитейный завод продал свою пятидесятитысячную пушку. Из этого количества более половины ушло клиентам за пределы Германии – пятидесяти двум правительствам в Европе, Южной Америке, Азии и Африке. Когда принадлежность к Германии была выгодна концерну, то он, конечно, ее демонстрировал; крупповские коммивояжеры регулярно сообщали полученные ими разведывательные данные в ближайшее германское посольство начиная с 1903 года. В ответ они, естественно, ожидали некоторой поддержки. Посол Максимилиан фон Брандт был отозван из Пекина за обнаружение дефектов в поставленной туда пушке Круппа, а агент Густава в Константинополе был поселен в особняке по соседству с посольством Вильгельма. Но в действительности фирма была международным институтом. Ее торговые представители, или, как Густав любил называть их, «полномочные послы фирмы «Крупп», были обычно гражданами тех государств, с которыми вели дела, и почти все они имели большие связи. «Полномочный посол» Круппа в Вене был другом Ротшильдов, нью-йоркский посол – родственником Джона Пирпойнта Моргана, копенгагенского ждала карьера датского военного министра, брюссельский посол был зятем военного министра Бельгии, пекинский – племянником исполняющего обязанности главы государства, а римский – председателем итальянской торговой палаты. Последний – Марио Креста – однажды попал в чрезвычайно неудобное положение во время войны из-за Триполи, ставшей следствием второго марокканского кризиса. Италия, преисполненная решимости захватить свою долю в Северной Африке, прежде чем Франция возьмет все, высадила войска, чтобы аннексировать Триполи. Турки нанесли ответный удар в заливе Энвер. Синьор Креста выступал с пламенной речью на патриотическом митинге, призывая новые римские легионы сражаться, как при Цезаре, когда пришла весть о том, что один из этих легионов только что уничтожен пятьюдесятью пушками Круппа.

Но это была забота и риск полномочного представителя – такой же, кстати, который сопровождал и главу фирмы. Подобно тому как его рабочие голосовали за социалистов, но оставались горячо преданы Круппу, так и Густав умудрялся соединять преданность своей стране с заботой о доходах своей жены. В одном из писем к фон Валентини он писал: «Ни фирма Крупп, ни ее владелец не должны быть втянуты в политические баталии». Разве не нонсенс? Если вы ведете торговлю с пятьюдесятью двумя иностранными правительствами и продаете 24 тысячи полевых орудий своей собственной стране, очевидно, что вы увязли в политике так глубоко, как это вообще возможно для непрофессионала. Все-таки Густав, вслед за Альфредом, хотел и того и другого и, убеждая себя в том, что конфликта между его торговой деятельностью и патриотизмом не существует, продолжал заключать многочисленные сделки, явно во вред безопасности Германии. Хотя выдача секрета снарядных взрывателей фирме «Виккерс» была не на его совести. Последний раз это соглашение продлевалось в 1904 году, за два года до того, как он вошел в правление. Не лежала на нем ответственность и за передачу армии США патента на раздвижной хоботовый лафет для полевых орудий, использование которого значительно увеличило маневренность американской армии, способствуя тем самым поражению кайзеровских войск. Подобно германскому послу в Вашингтоне, Круппу и в голову не могло прийти, что Вашингтон и Берлин окажутся в состоянии войны, причем так скоро – еще до того, как маленькому Альфриду исполнится десять лет. Густав имел все основания относиться подозрительно к Санкт-Петербургу. С 1907 года Россия, Франция и Англия объединились в Тройственном союзе – Антанте. Противниками Антанты были три государства Тройственного альянса: Австрия, Италия и Германия. Тем не менее Крупп не жалел денег на взятки, делая все возможное, чтобы вытеснить конкурентов и стать главным фактором укрепления морального духа царской военной верхушки, удрученной победами японцев. Каждый ствол, который Густав отгружал в Россию, усиливал опасное окружение вокруг рейха, и однако же он посылал все, что русские готовы были купить. Его продукция стоила затраченных на нее рублей. Когда войска Гинденбурга в 1914 году захватили русские крепости «великого польского треугольника», то обнаружили, что эти укрепления вооружены самыми последними моделями гаубиц Круппа.

Задолго до этого Густав продемонстрировал, что намерен держать свои двойные обязательства, руководствуясь строго выверенными логическими рамками, и не позволит международной политике империи подрывать свой бизнес. В 1906 году граф Фердинанд фон Цеппелин начал производить в Фридрихсхафене дирижабли для Германии. Три года спустя Крупп взбудоражил международную ярмарку во Франкфурте-на-Майне, выставив там «антицеппелиновские» пушки, которые тут же в спешке начали раскупать наиболее нуждающиеся в них державы – Франция, Англия и Россия. В том же году первый лорд адмиралтейства Англии Реджинальд Маккена произвел еще большую сенсацию в палате общин; состязание между Германией и Великобританией в оснащении флота дредноутами шло уже четвертый год, и вдруг Маккена информирует парламент, что верфи Круппа в Киле готовы поставлять Англии по восемь боевых кораблей в год. Но сделка провалилась. Это было уже слишком, и тут впервые Тирпиц, Армстронг и Виккерс оказались союзниками. Но Крупп все равно выиграл, потому что ему удалось сохранить два вида цен на корабельную броню, беря с Берлина почти вдвое дороже, чем с Вашингтона. Карл Либкнехт огласил эти цифры в рейхстаге, а Тирпиц подтвердил их правильность. Кайзер, совершенно ошеломленный, спросил старшего директора совета фирмы Ретгера, почему так происходит. В ответ он услышал только, что Густав и его директора действуют как душеприказчики покойного Фрица Круппа. Ответ был дан ледяным тоном и никаких последствий не имел.

В 1912 году Крупп перешел в своих действиях ту границу, которая означала бы полный крах для любой другой компании в любой стране. Появились неопровержимые доказательства, что агенты Эссена похитили из папок военного министерства свыше тысячи документов. Несколько прусских юнкеров были пойманы с поличным – так сказать, «с вареньем Круппа на усах». Но это не все: в то же время обнаружилось, что на крупповские деньги были организованы антигерманские выпады во французской прессе с целью спровоцировать Берлин и создать новый выгодный бизнес у себя дома. Эрнст Хокс первым из директоров в главной конторе узнал, что творится неладное. «Однажды утром – это было в середине сентября – Мюлон, один из наших бухгалтеров, пришел в мой офис в состоянии крайнего возбуждения, – написал Хокс. – Он известил меня о том, что Эккиус, глава нашего торгового филиала, занимающегося военными материалами, находится в этот момент у следователей и судьи из Департамента уголовных расследований в Берлине. Они прибыли, чтобы изъять секретные доклады нашего берлинского представителя. Главным образом их интересуют так называемые «Kornwalzer» – наше кодовое обозначение конфиденциальных документов, полученных от Брандта, секретаря. Капитан Дрегер – наш берлинский представитель – и сам Брандт были арестованы. Дрегер, однако, был вскоре отпущен».

Но Брандта и крупповского директора Эккиуса не отпустили, и суд над ними стал кульминацией событий, которые для Хокса были «процессом по делу Круппа 1912–1913 годов», для Социалистической партии Германии – «делом корнвальцер», а для общественности просто скандалом. Как ни называй, но оно было пикантным. Раньше всех об этом деле «пронюхал» депутат рейхстага Карл Либкнехт: зная о его враждебном отношении к оси Берлин – «Хюгель», кто-то прислал именно ему эти материалы. Они были в простом конверте, без обратного адреса. Семнадцать листков бумаги, каждый под заголовком «корнвальцер», содержали тщательно сгруппированную информацию. Отправитель так и не был найден, и Либкнехт передал эти листки военному министру фон Герингену. По просьбе министра полиция начала перлюстрацию входящей и исходящей корреспонденции дома на Фоссштрассе, где находилось представительство Круппа в столице. Они обнаружили, что Брандт систематически давал большие взятки людям в мундирах; восемь военноморских офицеров получили 50 тысяч марок, а один офицер-артиллерист – 13 тысяч. Данные, которые получала разведка, были бесценными; они включали подробное описание каждого вида германского оружия, проектируемых моделей, военные планы и переписку с другими производящими вооружение фирмами. Располагая такой информацией, Крупп мог манипулировать ключевыми военными фигурами. Каждый шаг генералов и адмиралов был предсказуем. Выгодную для фирмы панику по поводу возможной войны можно было спровоцировать в Париже, умышленно создавая утечку отдельных фактов из этой информации, что как раз и произошло. По просьбе Герингена полиция арестовала одновременно тех, кто давал, и тех, кто получал взятки, и произвела обыск в доме на Фоссштрассе, где полицейские узнали, что 700 украденных документов хранились в Эссене в сейфе одного уже ушедшего на пенсию бывшего управленца Круппа.

Власти имели в руках все: документы, признания обвиняемых, расписки в получении взяток, но в течение семи месяцев ничего не предпринимали. Неизвестно, кто потянул за какую ниточку, но бесспорно, что за кулисами кто-то проявил активность. В прессе не появилось ни одного слова, и все арестованные, включая Брандта, были освобождены. Для Либкнехта это было уже слишком. 18 апреля 1913 года социал-демократ вышел на трибуну рейхстага: «По-видимому, невозможно петь патриотические гимны, восхваляющие Германию, не упоминая имени Круппа. Эта ассоциация привычна и ветеранам, и молодежным клубам, и другим имеющим отношение к армии обществам. Ниспровержение доброго имени Круппа, несомненно, стало бы ошеломляющим ударом по символу патриотизма, который мы, немцы, для себя установили. Тем не менее открылся факт, что эта прославленная фирма систематически пользуется своим капиталом, чтобы толкать старших и младших прусских чиновников на разглашение военных секретов». Рейхстагу следует знать, полагает Либкнехт, что фирма обвиняется в «получении секретной информации, касающейся конструкций, результатов испытаний и особенно цен, назначаемых или принимаемых другими компаниями, в личных корыстных целях».

Он сел на свое место среди полного замешательства. Военный министр Геринген усилил всеобщее смятение, признав, что Либкнехт верно охарактеризовал методы Круппа. Он добавил, что нет, однако, никаких свидетельств того, что совет директоров фирмы в Эссене принимал в этом участие. Конечно, нет свидетельства того, что Густав знал все эти грязные подробности – хотя он должен был что-то подозревать, потому что ни одно ассигнование в размере более 10 тысяч марок не могло пройти без его одобрения, но предположение, будто весь совет был одурачен, все же чрезмерно. Общественность не приняла его, так же как и директора; один из них вызвал обвинителя из СПГ на дуэль, а Альфред Гугенберг озвучил основную идею защиты: «Нет дела Круппа, а есть только дело Либкнехта!»

Затем в дело вмешался кайзер. Десять лет назад он прикрыл своим именем гомосексуализм Фрица Круппа, а теперь дал понять, что намерен защищать Густава. В то время как над Берлином гремел гром взаимных упреков и оправданий, Вильгельм пригласил Круппа к себе во дворец и приколол ему на грудь прусский орден Красного орла с дубовыми листьями.

Но скандал уже нельзя было замять. Геринген ушел в отставку, а консервативная берлинская пресса – газеты «Германия», «Тагеблат», «Фоссише-цайтунг» и старая бисмарковская «Норддойче альгемайне цайтунг» – присоединилась к «Форвертс», требуя «козлов отпущения». Его императорско-королевское величество расшагивал взад-вперед, бормоча себе под нос «вот же тупицы, вот болваны»; не далее чем два года назад он объявил, что его королевская корона пожалована ему лишь Божьей милостию, а не парламентами, ассамблеями и решением общественности: «Рассматривая себя как орудие Господа, я иду своим собственным путем». Довольно абсурдно – кайзеру идти одним путем, а всему остальному рейху – другим, и, хотя для него патриотическая верность социал-демократов была невыносима (у СПГ и не было истинной озабоченности за сохранность военных секретов, просто партия нашла жупел и размахивала им), кайзер отступил и предоставил судам заниматься вновь арестованными подозреваемыми.

А сенсация все нарастала. Альфред Гугенберг занял свидетельское место и заявил, что не может предъявить протоколы заседаний правления фирмы «Крупп», так как никто их не вел. Присутствующие в зале суда, те, кто знал Густава, громко рассмеялись. В конце концов судья установил как факт, что за шесть с половиной лет секретарь берлинской конторы Круппа Брандт получил путем подкупа полторы тысячи документов, половина из которых была предъявлена обвинением как вещественные доказательства. В конце октября 1913 года, через год после того, как бухгалтер влетел в офис Хокса, был вынесен приговор. Все офицеры, получавшие взятки, были уволены из армии и подверглись тюремному заключению сроком на шесть месяцев. Брандт отправлен в тюрьму на четыре месяца; директор Эккиус оштрафован на 1200 марок. И хотя никто не обратил на это особого внимания, самые горькие и ироничные слова во всей этой истории были высказаны Герингеном в своем прощальном слове перед уходом из кабинета министров. Согласно записи в рейхстаге, было сказано следующее: «Дело не в том, что я благоволю к частному сектору в промышленности. Но мы все зависим от него. В критические времена нам бывает необходимо иметь наготове огромное количество материалов и получать их немедленно. Этого не может обеспечить государственное предприятие. Но и мы не можем давать частным фирмам достаточное количество заказов, чтобы они оставались на плаву в мирное время. Значит, они зависят от зарубежных заказов. Кто извлекает из этого выгоду? Безусловно, тот класс, который они поддерживают! [Громкий смех.]»

* * *

Поразительно, но шумиха, длившаяся тринадцать месяцев, не коснулась Круппа.

Судебный процесс не повредил ему, потому что главное командование армии нуждалось в нем для своих западных операций – стремительного прорыва через невысокие холмы и долины в северо-восточный угол Пиренейского полуострова. В этих тихих местах не раз происходили исторические сражения: там Мальборо разгромил силы Луи XIV, там один Наполеон пришел к Ватерлоо, а другой – к Седану, и там же Генеральный штаб предлагал нанести новый удар, когда наступит час.

Автором этого «великого плана рейха», как назвал его офицерский корпус за десять дней до осуществления, был граф Шлиффен. Правда, ему так и не удалось претворить его в жизнь. Шлиффен действительно был человеком идей, а не дел. Привилегированные посетители красного кирпичного здания эпохи королей Георгов на берлинской Кенигсплац, где размещались руководители Генштаба, находили чрезвычайным недостатком Шлиффена отсутствие у него прусской военной выправки. Она предполагала широко расправленные плечи, презрительно сжатый рот и холодный рыбий взгляд. В этом отношении графу было далеко даже до своего помощника: майор Эрих Людендорф, с вытянутой как пуля головой, растущей прямо из плеч, и с моноклем, который, по-видимому, не снимал даже во время любовных утех, был похож на ледник. Совсем не таков Шлиффен. Великий прусский «философ войн» выглядел изможденным и вел себя эксцентрично. «Ненормальный Шлиффен» – так говорили в 1854 году, когда он вступил во 2-ю уланскую гвардию. Он спас свою карьеру, женившись на своей прелестной кузине и отличившись в качестве штабного офицера, сначала при Кенигграце под началом принца Альбрехта, а затем, в 1870 году, на Луаре под командованием великого герцога Мекленбург-Шверина. В 1884 году он стал шефом «Большого Генерального штаба». Свой «великий план» он довел до совершенства в 1905 году, перед уходом на пенсию.

Под его руководством прусско-немецким офицерам Генштаба внушали, что они должны образовать «дверь-турникет», пройдя через которую северная и южная группировки немецких войск сойдутся вокруг ключевого пункта и сокрушат французов. В плане Шлиффена было несколько основных положений, в частности вторжение в нейтральную Бельгию и развертывание мощного правого фланга: на смертном одре в 1913 году последними словами фельдмаршала были: «Следите, чтобы правый фланг был сильным…» Между тем растущее значение Эссена как кузницы германского оружия требовало изменить заветный план в двух отношениях. Первое: слишком сильный напор на противника справа сделал бы уязвимым левый фланг, так как «дверь-турникет» могла открыться не в ту сторону. Как в дальнейшем объяснил Людендорф в своей книге «Ведение войны и политика», «технические изменения» были необходимы: Герман фон Куль откровенно указывал: «Ни в коем случае нельзя позволить противнику дойти до Рейна, ибо тогда наш промышленный район подвергнется явной угрозе». Другое изменение устраняло основной недостаток плана. Рур заслуживал защиты, ибо без вторичного вклада Круппа план вторжения мог провалиться. «Когда вы вступите во Францию, – говорил Шлиффен, – пусть крайний солдат справа касается рукавом Ла-Манша». Это предполагало, как само собой разумеющееся, что немцы достигнут Ла-Манша. Но на пути в Бельгию стояла преграда – самая мощная крепость Европы, город Льеж. Расположенный на стратегически важной возвышенности над широкой рекой Маас, Льеж был дополнительно укреплен в 1880-х годах тридцатимильным кольцом фортов, защищенных рвами, соединенных цепью подземных переходов и вооруженных 8,4-дюймовыми (210-мм) пушками, которые исчезали в непроницаемых башнях, когда из них не вели огонь. Как писала Барбара Тухман, «десять лет назад Порт-Артур выдержал девятимесячную осаду и не сдался. В мире ожидали, что Льеж, безусловно, способен повторить рекорд Порт-Артура, если не превысить его». Немцы сформировали особую маасскую армию для штурма бастиона – шесть бригад, вооруженных секретным оружием, которому предстояло вызвать такую же панику и ужас, как и первое ядерное оружие три десятилетия спустя. Имеется в виду толстая тупоносая крупповская гаубица, по своей мощности превосходившая любую пушку в мире, в том числе 12-дюймовые пушки на британских новых «вооруженных тяжелыми орудиями дредноутах». Это 16,8-дюймовая (420-мм) «Толстая Берта». Каждую из «Берт» обслуживали двести специально обученных артиллеристов, и ее бронебойные снаряды замедленного действия («Хлопотуньи Берты») летели на 9 миль. Представьте себе современный экспресс, весящий 250 тонн и мчащийся со скоростью 62 мили в час. Так вот, начальная скорость «Хлопотуньи» была в пять раз выше.

В Эссене начали экспериментировать с «Толстой Бертой» с того времени, как Густав стал председателем совета директоров фирмы. Изготовить гаубицу, способную сокрушить оборону Льежа, было сравнительно легко; сложность состояла в том, чтобы создать такое орудие, которое можно передвигать. Первый образец пришлось перевозить двумя частями, и каждую вез отдельный паровоз, а из-за колоссальной отдачи гаубицы из нее нельзя было стрелять, не укрепив ее предварительно в цементе, а это означало, что передвигать ее дальше можно было только взорвав цемент. Армия приспособила орудие меньшего калибра (хотя и все равно огромное). Это была 305-мм мортира «Шкода», предназначенная для огневой поддержки. Фриц Раузенбергер, главный инженер Круппа по артиллерийской части, несколько лет подряд работал над расчленением своей чудовищной «Берты» на две секции, которые могли бы быть поставлены на колесные лафеты. В начале 1914 года Вильгельм наблюдал испытания этой новой, более подвижной модели и ушел сияющий.

Еще большие усовершенствования ожидались к осени, и второй раунд испытаний в Меппене запланировали на 1 октября. Испытания так и не были проведены, потому что летом того года мир обезумел. Сразу же вслед за сараевским убийством (после чего Австрия стала для Круппа новым домом и в конечном счете дала ему новую мировую репутацию) гром орудийной канонады прокатился по всему континенту. Предоставив Австро-Венгрии свой знаменитый «карт-бланш», его величество сообщил Густаву, что «объявит войну сразу же, как только Россия начнет мобилизацию». Крупп поощрил кайзера, заверяя его, что артиллерия противника недостаточно хороша, тогда как германская артиллерия «никогда еще не была в лучшем состоянии». В два часа дня 1 августа в главное управление пришла официальная депеша из Берлина. Она содержала только две буквы: «D.K.» – «Drohende Kriegsgefahr» (непосредственная угроза войны). В четыре часа дня сообщили о мобилизации, а в семь часов вечера Германия объявила войну России, и в течение суток Германия и Австро-Венгрия начали наступление против своих соседей. Соседи быстро выступили им навстречу. Прежде чем был завершен раскол воюющих государств на две группировки – «центральные державы» и «союзники», 57 стран объявили друг другу войну. На всех языках было признано, что это была мировая война, Der Weltkrieg, la Grande Guerre. Даже сегодня эта страшная вспышка ненависти и легкость, с какой миллионы были пущены в мясорубку, вызывают содрогание. Одно было ясно: в истории не найдешь ничего, даже отдаленно схожего с тем, что происходило.

Но Густав полагал, что нечто подобное уже было. Для него параллели с Франко-прусской войной не вызывали сомнений и сам он как бы следовал по стопам Большого Альфреда. Как и дед Берты, он имел наилучшие в мире пушки – новая партия из 180 полевых орудий, заказанных Бразилией, была спешно переадресована к бельгийской границе, а Вильгельм II, подобно Вильгельму I, командовал самыми внушительными войсками на континенте. Даже на вилле «Хюгель» все вновь было перевернуто вверх дном. Крупп решил этим летом полностью поменять интерьер замка, и портрет боготворимого дяди Феликса фон Энде повесили в столовой на великолепном фоне из романтических фресок. Но из-за войны не прекратились обеды с деловыми партнерами и посещения высоких гостей, проходившие с обычной, минута в минуту, педантичностью. В те первые лихорадочные августовские дни Густав принимал Эмиля Фишера, великого немецкого химика, лауреата Нобелевской премии 1902 года. В один из вечеров Фишер сообщил ему о своем беспокойстве: запасы нитратов в империи чрезвычайно скудны.

Крупп заявил, что проблемы с пироксилином не существует. В течение года, уверял он ученого, предприятия лакокрасочной промышленности обеспечат производство синтетических солей азотной кислоты (и он оказался прав), а во всех других отношениях готовность была безукоризненной.

Два миллиона резервистов уже прибывали в намеченные призывные пункты, получая там винтовки Маузера, островерхие каски с серыми полотняными чехлами и новую форму защитного цвета, заменившую в 1910 году прусские синие мундиры. Поезда, мобилизационное расписание которых Густав лично прокорректировал и нашел безупречным, доставили солдат на сборные пункты близ границы с минимальными задержками; благодаря предусмотрительности Генерального штаба империю пересекали четыре двухколейных железнодорожных пути со вспомогательными ветками, проложенными сразу же, поскольку имелось четкое представление о том, как именно они должны пролегать. Когда отчизна сжала свой устрашающий кулак, моральный дух в стране был чрезвычайно высок. Берлинская контора Круппа со сменившейся после «скандала» администрацией докладывала, что офицерские машины снуют взад-вперед по Унтер-ден-Линден, военные приветствуют народ, а толпы людей по обе стороны улицы скандируют «Германия превыше всего» и поют «Вахту на Рейне»:

Спокойной будь,
страна любимая:
Ведь часовые стоят
          незыблемо.
          Стоят на страже
          вдоль Рейна
                    на посту.

К радости всего фатерланда 100 социал-демократических депутатов, представлявших теперь самую сильную фракцию рейхстага, единодушно проголосовали в поддержку военных ассигнований. Отвечая на их «ура! – в честь кайзера, народа и страны», его величество воскликнул: «Я уже больше не вижу партий, есть одни только немцы!» Рядом был Крупп, сопровождавший кайзера на борту яхты «Гогенцоллерн» во время недели Киля. Как раз в этот день был застрелен Франц Фердинанд.

В небе над Густавом, в отличие от Вильгельма, ходили тучи. Он, конечно, не мог пожаловаться на крупповцев. Они с энтузиазмом работали из смены в смену круглые сутки, весело распевая «Да здравствует увенчанный победой» и «Победоносно выступим и разобьем французов» во время сборки орудий и лафетов. Они трудились не покладая рук, чтобы начать подкатывание большой гаубицы к Льежу. Трудности Круппа заключались в том, что даже на этой ранней стадии, прежде чем прозвучал хотя бы один выстрел, его уже клеймили за границей как военного преступника. Шустрый корреспондент газеты «Дейли мейл» увидел его в Киле; зная, что Густав и Берта только что вернулись из Лондона, он пришел к заключению, что они знакомились с британскими военными заводами и теперь хозяин Эссена рассказывает кайзеру о том, что подсмотрел у наивного Альбиона. Это вызывало раздражение, тем более что было неправдой, они приезжали в Лондон, чтобы в последний раз позировать художнику. Но в Великобритании думали так, как писал Герберт Уэллс накануне объявления Англией войны Германии: «В основе всего этого зла, которое привело в конечном счете к мировой катастрофе, лежит круппизм – мрачная гигантская сеть торговли орудиями смерти». Англия вступила в войну из-за того, что Германия оккупировала Бельгию. Ее премьер граф Чарльз де Бруквиль вдруг вспомнил, что в прошлом году бельгийский парламент заказал тяжелую артиллерию у АО «Фридрих Крупп». Орудия так и не были поставлены, и теперь мир знает почему, заявил премьер. Последствия заранее спланированного заговора против мира были налицо.

В довершение всего один из директоров Круппа по имени Вильгельм Мюлон «сошел с ума». Блестящий молодой адвокат, Мюлон служил в фирме сначала как личный секретарь Густава, а затем, с 1911 года, как член совета директоров. В тот момент, когда его величество начал мобилизацию, Мюлон исчез из Эссена. К величайшему изумлению своего хозяина, он вдруг возник в Швейцарии, где сообщил о своем уходе из фирмы, разоблачил военные приготовления рейха и объявил, что «еще за шесть месяцев до августа Крупп получил из Берлина секретную информацию о предстоящей войне и на этом основании добивался расширения производства, чтобы выполнять дополнительные заказы».

Густав воспринял это обвинение болезненно. Оно царапало еще долгие годы, и в 1933 году, когда тупые иностранцы превратно понимали его и его страну, Крупп, свидетельствуя в суде по делу одного из своих бывших директоров, вспомнил заявление Мюлона, чтобы опровергнуть его. Он, Крупп, и не помышляя о развязывании конфликта почти двадцатилетней давности; те события даже Берлин застали врасплох: «Недостаток взрывчатых материалов стоил нам в 1914 году множества людских жизней на фронтах». Значит, даже два десятилетия не помогли Густаву свыкнуться с мыслью о предательстве своего протеже. Во время разговора с доктором Фишером он почти сбросил с себя маску невозмутимости. Неблагодарность Мюлона, его двурушничество возмущали до глубины души. Почему это, вопрошал он своего гостя, какой-то директор утверждает, что фирма в сговоре с правительством, которое только что сняло с должности другого директора за подсматривание в замочную скважину? Как может кто-то хотя бы предполагать какую-либо связь его мирных трудолюбивых цехов и доков с международной политической интригой – связь между созидателями, такими, как он сам, и надменными выскочками, заносчивыми разрушителями фатерланда? Важно качая головой, великий химик соглашался: конечно же не могло быть абсолютно никакой такой связи.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх