От Сталинграда до Парада Победы

Эти переправы и мосты мне до сих пор снятся.

Темная быстрая вода, скрепляем понтоны или забиваем сваи. Товарищ рядом в воду упал, только всплеск. Еще одного накрыло взрывом. А ты работаешь. Срочно нужна переправа. «Скоро закончите?» — кричат.

(Иванов А. П.)

Сержант Иванов Андрей Павлович всю войну служил сапером. Длительное время командовал штурмовым отделением. Штурмом, под огнем и бомбежкой наводил переправы и мосты. Ходил в атаку, занимался разминированием минных полей. Начав свой боевой путь со Сталинграда, участвовал в Параде Победы 24 июня 1945 года. Высокий, подтянутый, он рассказывает мне о реках и плацдармах, где пришлось воевать.

— Везло мне. Я ведь «в рубашке» родился. А ситуации складывались такие — не верил, что домой живым вернусь. Но отвоевал и закончил войну на реке Нейсе в Германии в феврале сорок пятого…


Родом я из села Солодники, расположенного в 70 километрах южнее Сталинграда. Отец и мать — колхозники, а детей в семье было четверо: Николай 1918 года рождения, я, 1924 года, и две младшие сестренки.

Семья была большая, жили вместе 13 человек (родители, дядя с семьей) в небольшом домишке, где даже места для кроватей не хватало. Позже дядя отделился, и стало посвободнее. Жили, если прямо сказать, бедновато. Помню, в конце года отец с матерью получали на трудодни мешка два пшеницы и ржи. Хотя мама работала на бахчевых плантациях, ни арбузов, ни дынь нам не полагалось. Все уходило в город.

В основном кормились своим хозяйством. Осенью собирали мешков 20 картошки, хорошо росли помидоры, капуста и другие овощи. Выручал также фруктовый сад. Имелась корова, но по налогам сдавали 200 литров молока в год, так что не очень это было выгодно. Имелись также куры, 5–6 овец. Мясо ели редко, в основном зимой. Хлеб пекли в домашней печи, вкусный, с хрустящей корочкой.

Кроме зерна, которого на семью не хватало, колхоз выделял участок для сенокоса. Какое было отношение к колхозу? Как ни странно, нормальное. Крестьяне вообще терпеливый народ, видели, что другого выхода нет, и работали в колхозе добросовестно. Хоть мало, но что-то получали.

Еще в семье имелся бредень. В пойме было много озер, и рыбой мы семью снабжали неплохо: щука, карась, окунь, тарань. Крупная рыба редко попадалась, но хватало и этого. Варили уху, жарили, солили.

К зиме готовились основательно. Квасили большую бочку капусты, мочили яблоки, подкупали зерно, муку. Так и жили, помогая друг другу. В селе хорошие люди, всегда можно рассчитывать на помощь. Об электричестве мы тогда и не слышали. Автомашин и велосипедов тоже не было.

Несколько слов насчет религии. В 1930 году церковь в селе разрушили. В доме у нас висела икона, но молились в основном мама и бабка. Остальные относились к этому вопросу равнодушно. Взрослые мужики и парни работой загружены (не до молитв), ну, а меня в школе учили, что Бога нет.

Так что острой проблемы с этим вопросом не было. Мол, большевики молиться запрещали, а народ страдал и был очень недоволен. Это не совсем так. Жизнь в селе нелегкая, работали с утра до вечера. Ходить по церквам да Богу кланяться — просто некогда. Если сам не поработаешь, никакие молитвы не помогут. Но главный церковный праздник, Пасху, отмечали весело, с размахом. Правда, чему она посвящена, я толком не знал.

Война обрушилась внезапно. Запомнился жаркий воскресный день, когда люди молча слушали речь Молотова. Хотя радио имелось лишь в сельсовете и газеты мало кто читал, но кое-какие слухи просачивались. Что немец собрал большую армию у границы. Но ведь и японцы не меньшую армию на Дальнем Востоке держали.

Многие верили в договор между СССР и Германией о ненападении. Старики, воевавшие в Первую мировую, качали головами и относились к немецким заявлениям недоверчиво. В любом случае настрой (особенно среди молодежи) был такой: если кто полезет, дадим такой отпор, что больше нападать никто не захочет.

Но война шла совсем не так, как ожидали. Красная Армия отступала. Забрали на фронт моего старшего брата, пропал без вести брат отца. Ну, а я вместе с другими сельчанами был мобилизован в августе 1941 года на рытье противотанковых заграждений. Было мне тогда 16 лет.

Копали возле села Трудолюбие (километров 30 от окраины Сталинграда) огромные рвы. Можно сказать, что включился я в оборонительные работы за год до Сталинградской битвы. Трудились от рассвета до заката, а зимой и в темноте. Раза два-три налетали немецкие самолеты, сбрасывали бомбы, обстреливали людей из пулеметов.

Ну, это редко случалось, а работа была выматывающая. Жили в небольших палатках, утепляли их камышом, бурьяном, согревали друг друга, сбившись в кучу. За полгода ни разу не побывал дома. В феврале, прожив целую зиму в нетопленой палатке, сильно простыл. Лишь тогда отпустили домой. Долго мама меня выхаживала, пока в себя приходил. Понемногу оклемался, затем работал какое-то время в колхозе. В начале августа 1942 года нас, человек двадцать парней из села, призвали в армию.

Мне тогда еще и восемнадцати лет не было, но на это никто не смотрел, бои шли в 50–60 километрах от наших мест. На сборном пункте собралась вся родня. Матери плакали и, обняв нас, не хотели отпускать. Вернее, пытались продлить минуты прощания. У бойцов и командиров, приехавших за нами, не выдерживали нервы. Они силой построили группу и торопливо увели.

Я был зачислен в саперную роту 178-го стрелкового полка, который располагался в селе Капустин Яр, в 60 километрах от Сталинграда, на левом берегу Волги. Учеба длилась недолго. В Сталинграде шли сильные бои, и занимались мы «саперной наукой» с утра до вечера. Времени на раскачку не было.

В один из октябрьских дней нашу роту под командованием лейтенанта Дешина подняли по тревоге. Перед выходом командир полка сказал:

— Саперы! Получен приказ о нашем выступлении на помощь осажденному Сталинграду. Не посрамите честь полка.

Рота была вооружена винтовками, имелся запас патронов, противогазы, сухой паек (в основном сухари). С собой несли пилы, ломы, лопаты. Что нам предстоит, мы не знали. Также мало знали о положении в Сталинграде, о том, что бои идут на узкой полоске правого берега шириной метров двести.

Пешим ходом дошли до поймы. Уже стемнело, но вся западная половина неба была охвачена заревом. Через густой пойменный лес мы не видели ни города, ни Волги, зато отчетливо слышали канонаду, взрывы снарядов. Все сливалось в сплошной гул, от которого дрожала земля.

В темноте мы шли сквозь лес по левому берегу Волги. До сражающегося города было с десяток километров. В отдельных местах отчетливо виднелось пламя пожаров. Немцы непрерывно запускали осветительные ракеты.

Несмотря на то что за день одолели 60 километров, отдохнуть нам не дали. Всю ночь мы рыли глубокие ниши — капониры, как позже выяснилось, для реактивных установок БМ-12 (знаменитых «катюш»). Утром, выполнив работу, без сил свалились на землю и заснули. Так началась наша трехмесячная саперная работа рядом со сражающимся городом.

Мимо нас шли к Сталинграду новые и новые части. Пехота с легкими орудиями переправлялась через Волгу, а тяжелая артиллерия и «катюши» оставались в пойме и отсюда вели огонь. Что можно сказать о том периоде?

Дни и ночи сливались в сплошную череду. Работали в любую погоду и по 12, и по 14 часов, случалось, сутками напролет. К ноябрю листья с деревьев опали, «катюши», сделав залп, сразу меняли позиции. Артиллеристы хорошо знали, что через полчаса, а то и раньше, жди налета немецкой авиации. Наблюдение и связь у фрицев были налажены четко, а самолетов хватало.

Машины, покинув линию огня и отъехав на какое-то расстояние, ныряли в выкопанные нами капониры. Хотя рыли мы глубокие укрытия, но «катюши» на базе машин ЗИС-5, да еще с массивными рамами — направляющими, полностью укрыть было невозможно.

Конечно, капониры маскировали, как могли, тем более за «катюшами» и артиллерией шла постоянная охота немецкой авиации. Обычно налетали группы 3–4 бомбардировщика «Юнкерс-87» в сопровождении «Мессершмиттов». Доставалось и нам, саперам. Особенно много налетов было в октябре-ноябре сорок второго года.

Первое время нам самим не хватало опыта быстро укрыться от налетевших самолетов. За неделю от осколков и пуль погибали и получали ранения 5–6 человек из роты. Конечно, нас выручал лес, но «Юнкерсы» пикировали низко и умели находить цель. Помню, мы укрылись втроем за уже облетевшим кленом, бомба взорвалась шагах в двадцати.

Нас разбросало взрывной волной, сверху сыпались сломанные и срезанные осколками ветки. Одного молодого парня, моего земляка, который лежал на другом конце поляны, подкинуло и ударило о землю. После налета мы подошли к нему, он был мертв, отбило внутренности.

В другой раз пара «Мессершмиттов» буквально накрыла нас веером трассирующих снарядов и пуль. Повезло тем, кто спрятался за деревья, но часть бойцов лежала среди травы. Мы слышали шлепки пуль о человеческие тела. Один сапер был убит, второму прошило ноги. Я вполне мог оказаться на их месте, но мне повезло.

Все это рождало ненависть к фашистам, ведь гибли друзья. Не помню, чья была инициатива, но вскоре мы стали не просто прятаться, а встречать самолеты огнем из винтовок. Высунешься из-за дерева и бьешь навскидку.

Хвалиться зря не буду — ни одного самолета мы не сбили. Но огонь нескольких десятков винтовок все же заставлял немцев менять курс, шарахаться. Некоторые пули чиркали по бронированному брюху и рикошетили. Попасть в «Мессершмитт», который проносился на скорости 600 километров, было почти невозможно. Но мы не хотели быть мишенями, тем более в ноябре началось наступление наших войск и настроение у всех было приподнятое.

Пойма сплошь прорезана довольно глубокими ериками, шириной и 10, и 30 метров. Приходилось строить много мостов для быстрой передислокации «катюш» и артиллерии. Дело непростое, учитывая, что в пойме Волги растет много кленов, дубов, вязов, которые мало пригодны для строительных работ. Деревья рубили и приносили к ерикам порой издалека. Вбивали опоры в илистое дно, подбирали стволы подлиннее, закрепляли их и делали настил.

Глубокой осенью низменность Волго-Ахтубинской поймы раскисала и превращалась во многих местах в болото. Это затрудняло продвижение наших войск к Сталинграду, мешало передислоцировать «катюши» и тяжелые орудия, ведущие огонь по немецким позициям.

Приходилось рубить большое количество деревьев и делать поперечный настил шириной метров пять и длиной по несколько сот метров, а то и по километру (тоже своеобразный мост). Обуты мы были в ботинки с обмотками и вскоре, сами того не замечая, ходили мокрые по колено.

Строили иногда ложные артиллерийские позиции. Очень старались, чтобы орудийные окопы и деревянные пушки были похожи на настоящие. Труды наши даром не пропадали. Мы с удовольствием наблюдали, как, обнаружив «русскую артиллерию», немцы обрушивали на нее с высот на правом берегу десятки снарядов.

Очень они старались стереть эти «батареи» с лица земли и боеприпасов не жалели. Приятно было осознавать, что мы отвлекаем внимание немцев от наших артиллеристов. Но такие «игры» тоже были опасные. Однажды, едва закончив работу, собрали инструмент, отошли шагов на двести, сели перекурить.

А с правого берега уже летят немецкие фугасы и осколочные снаряды, калибром не меньше 105 миллиметров. Бежать было нельзя, залегли в ложбинах и среди деревьев. И хотя фрицы били по «батарее», разброс снарядов был велик. Некоторые взрывались в 20–30 метрах от нас. Осколки свистели над головой, впивались в деревья, срезая мелкие и крупные ветки. Повезло в тот раз, никого не задело. Переждали обстрел и двинулись к месту сбора.

Я не буду сравнивать наши условия с той смертельной опасностью на передовой, но и нашей саперной роте доставалось достаточно тяжестей в обороне Сталинграда. Теряли убитыми и ранеными друзей. Жили все три месяца, включая декабрь, в неотапливаемых палатках, сбиваясь в кучи и грея друг друга телами. Утром выбираешься наружу, руки-ноги не гнутся. Ничего, терпели, работали.

Кормежка была такая. Примерно через день приезжала кухня, и мы получали порцию жидкого пшенного супа с мелкими зелеными помидорами. Мясо и жир в нем почти не наблюдались. Остальное время питались всухомятку. Порцию хлеба, 800 граммов, получали ежедневно, а воды кругом хватало. Хлеб да вода — чем не еда! Так три месяца и прожили.

Хотя мы в боях не участвовали, но оставили в пойме могилы погибших ребят, кто-то лежал в госпиталях с тяжелыми ранами. Мы внесли свою посильную долю в оборону Сталинграда. Отсюда начался наш военный путь, а медаль «За оборону Сталинграда» я всегда ношу с гордостью.

В декабре 1942 года наш полк начал марш на юго-запад. В лицо дул холодный ветер, а разбитый снег под колесами нагруженных телег казался сыпучим песком. В нем мы утопали по щиколотку, а порой по колени. Единственным светлым пятном было то, что путь пролегал мимо моего родного села. Командир роты отпустил меня на ночь к семье. Надо ли говорить, какой неожиданной радостью стала эта встреча!

Вся семья не спала ночь, мы не могли наговориться. Мама напекла свежего хлеба в дорогу, проводила меня до избы, где ночевал командир, и мы простились. Я уходил, не оглядываясь, чтобы не видеть ее слез. Надолго ли? Лучше не загадывать. Казалось, под Сталинградом я уже нагляделся много страшного, но впереди была целая война.

Шли, поднимаясь еще до рассвета и захватывая кусок вечера. Дни в декабре — короткие. Четыреста километров до слободы Николаевская прошагали практически без отдыха. Несколько раз видели немецкие самолеты, но им было не до нас, в Сталинграде добивали 6-ю армию Паулюса. В конце февраля, когда уже закончилась Сталинградская битва, я вместе с группой бойцов был переведен в 240-й отдельный моторизованный инженерный батальон под командованием майора Киневского.

Под Ростовом шли сильные бои, нам дали приказ навести переправу через Дон. Здесь я понял, что такое построить переправу под огнем противника. Я был во второй роте, которой командовал капитан Сытник, опытный инженер и сапер лет пятидесяти. Тогда же я получил звание «младший сержант» и был назначен командиром отделения.

Работу по наведению переправы начали 1 марта 1943 года. В одном из заливов Дона немцы, отступая, оставили тяжелые понтоны и другое оборудование. День выдался по-весеннему теплым и безоблачным. Только радости от этого было мало. Сверху обрушились пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы-87» и «Мессершмитты». Авиабомбы они сбросили на другие объекты, зато огонь пушек и пулеметов достался нам.

Самолеты пикировали едва ли не до земли, не обращая внимания на редкие зенитные батареи. Мы укрывались под понтонами, но пули и снаряды насквозь прошивали тонкий металл. Стоял сплошной треск от взрывов 20-миллиметровых снарядов и пулеметных очередей.

У нас появились погибшие и раненые. Нас лежало под понтоном несколько человек. Пулеметная очередь прошла через днище. Страшная лотерея! Сапер, лежавший справа, дернулся, пробитый несколькими пулями. Мне и соседу слева повезло. Другой понтон получил несколько пробоин от 20-миллиметровых снарядов. Из-под него выполз боец, волоча перебитую, почти напрочь оторванную ниже колена ногу. Санитар, попытавшийся оказать помощь, тоже получил ранение.

Никто не отменял приказ насчет наведения переправы. Работали, растаскивая понтоны, выбирая наименее поврежденные под огнем следующей группы немецких бомбардировщиков. На этот раз наряду с зенитками пришли на помощь наши истребители. Они не давали сбрасывать бомбы прицельно и пикировать до земли, как в первый раз.

Но часть моста, которую мы успели навести, была повреждена. Приходилось менять набравшие воды понтоны, ремонтировать настил. Ночью, когда окончательно стемнело, работы прекратили, так как трудно было увидеть пробоины в понтонах. Ужин, короткий отдых. Специальная команда хоронила погибших. Сколько их было? Не помню. Но первый весенний день оказался для многих саперов последним днем жизни.

Переправа через Дон считалась настолько важной (других мостов не было), что на третий день комбат приказал не прекращать работу даже под налетами немецкой авиации. Нас снова поддерживали истребители, но их было недостаточно. По-прежнему гибли люди, тонули или получали пробоины понтоны.

Ночью каким-то чутьем выбирали из груды искореженного металла уцелевшие понтоны, мостки, и все же к утру мост был построен. Через считаные минуты через него хлынул поток людей, техники, танки, орудийные батареи.

В апреле, уже набравшись опыта, мы построили несколько мостов на сваях через Северский Донец. Конечно, речка была меньше, чем Дон, но строили, как и в Ростове, под огнем. Без жертв не обходился ни один мост. Про ледяную воду, из которой не вылезали часами, я уже не говорю. Привыкнуть к ней невозможно, но деваться некуда. Ходили мокрые, успевая кое-как подсушить одежду во время короткого отдыха.

В июне сорок третьего года проводили первое большое разминирование. Частично у нас имелись карты-формуляры минных полей. Но бои, наступления и отходы в Ростовской области происходили так часто, что мин понатыкали и немцы, и наши огромное количество.

Вспоминаю, как рассыпавшись широким фронтом, шли через равнину, заросшую бурьяном. У нас были миноискатели, в которых то и дело слышались звуки «пи-пи-пи». Очередная мина. А сколько их осталось обезвреженными и сложенными в кучки с вывернутыми взрывателями! У нас были опытные командиры, да и среди саперов (в отличие от пехоты) имелось немало пожилых специалистов, бывших рабочих заводов, привыкших иметь дело с металлом.

Знаешь, как обезвреживали противотанковые мины? Это пять килограммов тола в плоской жестяной «тарелке». Такая штука рвет гусеницы танков и проламывает днище. А что останется от тебя, если поспешишь? Воронка да окровавленные клочья.

Если корпус проржавел, то приходилось взрывать «тарелки» на месте, но чаще, осторожно ощупав металл, начинаешь откручивать крышку, под которой расположен взрыватель, похожий на толстый медный карандаш. Это самый ответственный и опасный момент. Взрыватель извлечен, но предстоит обкопать мину со всех сторон. Нет гарантии, что под ней не установлена вторая мина. Небольшая противопехотка, которую можно принять за ком земли.

Смахнув пот, убеждаешься, что второй мины нет. Тогда уверенно поднимаешь обезвреженную «тарелку» и относишь к кучке других мин. Но не все проходит благополучно.

От сильного взрыва вздрогнула земля под ногами, черное облако поднялось к небу. Осторожно подошли к воронке глубиной около метра. Кто-то сказал, что здесь находился сапер Зубков. Другие видели момент взрыва и как разлеталось на части тело нашего товарища. Удалось собрать руки, ноги, голову, разбросанные далеко в стороны. От туловища почти ничего не осталось.

Сложили в плащ-палатку останки, смешанные с землей, и похоронили на небольшом холме. Дали троекратный залп из автоматов, постояли со снятыми пилотками. Затем Сытник отвел всех в сторону, мы сели на траву, и он подробно перечислил причины, от чего мог произойти взрыв. Слушали внимательно и молча.

— Ну, ребята, если вопросов нет, продолжим разминирование, — поднимаясь, сказал командир роты.

И мы снова двинулись через поле. Разминированием занимались несколько дней подряд.

На войне случалось всякое. В июльский день в степи, возле Саур-могилы (место, где был похоронен один из татарских вождей), рота понесла большие потери от налета собственной авиации. Двенадцать штурмовиков Ил-2 в сопровождении истребителей обрушились на нас. После двух налетов в траншеях и прямо на поле лежали убитые, расползались в разные стороны раненые.

Я глядел на самолеты, которые не реагировали на наши сигналы, хотя мы размахивали руками, пилотками, и с тоской думал, что третий налет станет для меня последним. Кроме авиабомб и ракет каждый штурмовик был вооружен двумя 23-миллиметровыми пушками и тремя пулеметами (один из них крупнокалиберный). 60 стволов на роту, не считая пушек и пулеметов истребителей. Ведь от нас ничего не останется!

К счастью, летчики, хоть и с запозданием, разглядели, что внизу свои, и переместились западнее, в сторону немецких позиций. Как мы ненавидели в тот момент безответственного командира эскадрильи, бездумно расстреливавшего своих же солдат! Куда он рвался? За орденами, званиями? Единственным объяснением этой роковой ошибки (но не оправданием!) могло служить то, что линия фронта тогда перемещалась, а немцы находились в нескольких сотнях метров от нас.

В августе и сентябре сорок третьего года мы наводили переправы и занимались разминированием. Минные поля были немецкие и, конечно, никаких карт у нас не имелось. Особенно много мин было на подступах к Таганрогу — сплошной пояс.

Противотанковые мины фрицы устанавливали вперемешку с противопехотными. В одном месте наткнулись на участок открытого минирования. Ровными рядами, в двадцати шагах друг от друга торчали полуметровые колышки. На каждом из них были прикреплены мощные мины системы ПОМЗ (противопехотные осколочные мины заграждения), соединенные между собой еле заметной проволокой — «паутинкой».

Хотя мины стояли открыто, однако участок был опасный. В условиях плохой видимости наступающая рота или батальон, задев проволоку, могли оказаться под градом даже не сотен, а тысяч осколков. Среди колышков были зарыты в земле мины в деревянных ящичках, на которые не реагировали миноискатели.

И здесь не обошлось без жертв. Возле села Самбек наш командир взвода лейтенант Надюшкин что-то обнаружил в овраге. Он объявил взводу перекур, а сам вместе с сапером спустился в овраг. Через несколько минут раздался сильный взрыв. Когда мы спускались в овраг, он был заполнен дымом. Наш молодой взводный был убит наповал, а сапер вскоре умер от потери крови. Мы так и не узнали, что там случилось. Возможно, лейтенант пытался обезвредить мину, поставленную на неизвлекаемость. Да мало ли какую хитрость могли придумать немцы!

Трагический случай произошел во время одного из последующих разминирований. Сапер Якубович, боец уже в возрасте, опытный, неосторожно наступил на небольшую противопехотную мину. Взрывом ему оторвало ступню. Он пошатнулся, сделал шаг, другой и наступил на вторую мину. Все же он попытался выбраться из опасного места, но упал и ладонями «накрыл» еще две мины.

Оторвало часть пальцев, повредило кисти рук. Человек истекал кровью. Несмотря на то что участок был нашпигован минами, мы сумели быстро вынести Якубовича и наложить жгуты. О себе в этот момент никто не думал, мы спасали товарища. Я не знаю дальнейшую судьбу Якубовича. Он был семейный, имел несколько детей. Хочется верить, что он выжил, хотя и стал инвалидом.

Восьмого апреля 1944 года началось освобождение Крыма. Двенадцатого апреля немцев выбили из Симферополя. Мы продвигались вместе с наступающими войсками, проводили разведку и снова разминировали дороги, подступы к селам и городам.

Наш 110-й батальон вошел в состав отдельной мото-штурмовой саперной бригады Резерва Главного командования. Такими частями командование фронта, маневрируя, усиливало операции на главных направлениях. У нас сменилось командование роты и батальона. Вместо Сытника назначили молодого капитана Переверзева, тоже участника обороны Сталинграда. Наш командир третьего взвода Ченцов (будущий Герой Советского Союза) принял роту огнеметчиков. Ему на смену пришел лейтенант Головин, имевший боевой опыт, награжденный орденом Красной Звезды.

Для нас боевые действия в Крыму начались с наведения переправы через Сиваш. На другом берегу уже находился небольшой плацдарм наших войск. Там непрерывно шли бои, не хватало боеприпасов, скопилось большое количество раненых. Каждый день этот кусок земли перепахивала артиллерия, с утра до вечера висели немецкие самолеты. В траншеях отбивала атаки редкая цепочка красноармейцев. У каждого бойца имелось по 5–6 винтовок и автоматов (оружие убитых и тяжелораненых). Они вели непрерывный огонь, создавая видимость, что обороняющихся много. Хотя на самом деле там оставалась горстка защитников. Нам дали приказ за ночь навести переправу.

— Если не сумеем, — сказал комбат, — завтра будет поздно. Немцы атакуют непрерывно, без подкрепления плацдарм обречен.

Поздно вечером нас подвезли на грузовиках к заливу на малом ходу, без света. Доставили элементы наплавного моста. Началась быстрая работа. Мы приближались к середине залива, когда ударили сразу три-четыре пулемета. Мы залегли под пулями на досках настила. Не знаю, как бы все повернулось, но нам на помощь пришли бойцы с плацдарма, открыли огонь и отвлекли внимание на себя.

Но вскоре в нашу сторону полетели мины и снаряды. Теперь мы работали, не останавливаясь, тем более, видели впереди полоску земли. У нас уже было много убитых и раненых. То и дело слышались крики: «Санитара!». Работавший рядом со мной сапер вскрикнул и упал в воду. Тяжелый всплеск — и как не было человека.

Тут еще резко ухудшилась погода, пошел мелкий дождь, а с моря тянул холодный ветер. Настил моста покрылся ледяной коркой. Передвигаться приходилось осторожно. Впрочем, слово «передвигаться» не подходит. Мы все делали бегом, промедление увеличивало потери. Наконец перекинут последний отрезок моста, и сразу же на плацдарм хлынула пехота с легкими пушками, минометами. Мы свою работу закончили.

В Крыму мы пробыли до июня сорок четвертого года, выполняли различные задания, потом нас перебросили в Подмосковье, а затем под Курск. Разминирование минных полей, наведение переправ, учеба вновь полученного пополнения.

На всю жизнь запомнились боевые действия на Сандомирском плацдарме, куда батальон прибыл 15 декабря 1944 года. Возле разрушенной польской деревни Чарница наш взвод с трудом отыскал сарай. В нем без печки, без всякого обогрева нам предстояло жить всю зиму. Грелись, как всегда, сбившись в кучу. Но это было еще не самое трудное.

Мы навели мост через речку Чарну, а 12 января 1945 года нашей роте было приказано наступать вместе с танками. Прорывать оборону противника, провести танки через минные поля и сопровождать машины в бою.

После артиллерийской подготовки широким развернутым строем пошли в наступление танки. Наша саперная рота бежала следом за ними. Атаку хорошо поддерживала авиация. Первая траншея сравнялась с землей, песок почернел от огня, всюду лежали обгорелые немецкие трупы. Здесь же разбитые орудия и пулеметы.

Но в последующих траншеях мы вступили в бой с уцелевшими немцами. Всюду пулеметные вспышки, свист пуль. Мы ворвались в одну из траншей. Мелькали каски, лица. Немцы оборонялись отчаянно. Я расстрелял диск и торопливо заменил его на запасной. В траншее что-то горело, все было заполнено дымом. С одной стороны он прикрывал нас, а с другой, выскочив на открытое место, я почти в упор столкнулся с немцем. Он стрелял в другую сторону, но, заметив меня, развернул ствол автомата. Все решали секунды — кто кого опередит. Я нажал на спуск ППШ. Очередь хлестнула по брустверу, на уровне груди, и немец исчез.

Левее неслись трассы станкового пулемета. Упал один, второй сапер, кто-то залег. Но темп наступления не давал времени отлеживаться. Большинство саперов были вооружены автоматами. В сторону пулеметного гнезда открыли огонь сразу несколько человек, полетели гранаты. Пробегая мимо, я увидел разбитый пулемет МГ-42 и трупы двух немцев.

«Тридцатьчетверка», за которой мы бежали, вдруг остановилась и задымила. Уцелевшее орудие немцев, хорошо замаскированное, расстреляло его, подпустив метров на пятьдесят. Сапер из моего отделения крикнул, обращаясь ко мне:

— Товарищ сержант, немцы справа!

Возле орудия суетился расчет, а ствол выискивал новую цель. Длинными очередями мы заставили немцев залечь и подбежали к пушке. Четверо немцев, встав на колени, подняли руки. Пока я размышлял, кого отправить с ними в тыл, прибежали танкисты из подбитой «тридцатьчетверки» и расстреляли всех четверых. Танк, двигающийся за подбитым, с ходу раздавил орудие.

Война — жестокая вещь. Пройдя мелколесье, наша рота вышла на поле и увидела подбитые и горевшие станки. И наши, и немецкие. Возле некоторых лежали обугленные трупы. Видимо, «тридцатьчетверки» шли на скорости и вступили во встречный бой с немецкими танками.

Снаряды, выпущенные в упор, оставляли рваные дыры в бортах и башнях. В некоторых танках взорвался боезапас, сорванные башни лежали на земле. Наши танкисты хоронили погибших товарищей, ремонтировали подбитые машины. Прорыв немецкой обороны обошелся танкистам дорого. Я понял, почему с такой беспощадностью они обошлись с немецкими артиллеристами. Слишком поздно фрицы подняли руки.

Шли до позднего вечера, и весь день впереди гремел бой. Лишь поздним вечером наступила тишина. За первый день мы продвинулись в глубь немецкой обороны на тридцать километров.

На следующий день на пути наступающих войск встала очередная водная преграда — речка Пилица. Отступая, немцы взорвали мост. Часть пехоты с ходу форсировала речку, а танки уходили под защиту деревьев и в ложбины. Увидев, что пехотинцы отрезаны от основных сил, немцы открыли сильный огонь из орудий и минометов по прорвавшейся вперед пехоте и по танкам, укрывшимся на нашем берегу.

На этом участке создалась сложная обстановка. Если не навести срочную переправу, снаряды и мины выбьют бойцов на плацдарме, да и танковая часть тоже стала нести потери — слишком плотный был огонь. Редкий лес защищал от снарядов слабо. Еще час-два такого огня, и немцы перейдут в контратаку.

Наш взвод насчитывал всего восемнадцать человек. На речку, еще недавно покрытую льдом, было страшно смотреть. Вода бурлила, поднималась фонтанами от взрывов, плыли обломки льда, срезанные деревья и ветки. От немецкого моста остались лишь торчавшие сваи, расщепленные, покосившиеся. Мы пробирались к воде, нагруженные снаряжением, металлическими скобами (и, конечно, с оружием). Нас поддерживала пехота, переправившаяся на правый берег.

Начали работу в одних гимнастерках, сбросив все лишнее, кроме автоматов за спиной. От пуль нас частично спасал крутой западный берег. Спешно валили и обтесывали сосны, готовя заранее прогоны и настил. Часть саперов подпилили по одному уровню сваи, и мы спешно стали наводить переправу. Хотя работали без остановок, нас понукали два офицера: полковник и майор.

Подбежал, сбрасывая с себя накидку, кто-то из командиров. Это оказался командарм 4-й танковой армии генерал Лелюшенко. Для постройки такого моста требовался не взвод, а минимум рота. Увидев обессилевших, падающих от усталости саперов, он резко приказал нашим «погонялам»:

— Чего вы смотрите? Видите, саперы падают. Берите и носите бревна.

Не знаю, какие посты занимали полковник и майор, но они резво включились в работу, забыв про свои большие звезды. Тем более, на берегу, не обращая внимания на пули, стоял Лелюшенко и лично руководил наведением переправы.

Едва прогоны коснулись западного берега реки, генерал, не дожидаясь, когда на них ляжет настил, побежал к танкам. И вот уже первая машина на малом ходу прошла через мост, за ней пошли другие. Мы буквально на бегу укладывали остатки настила, едва уворачиваясь от гусениц танков.

Все. Работа закончена. Танки и пехота двигалась вперед. На дороге остановился «виллис» с нашим комбатом. Командир взвода попытался доложить, но комбат, отмахнувшись, поблагодарил нас:

— Молодцы, ребята!

Ордена и медали нам вручали очень редко. Ну, что же, спасибо и за благодарность. Как говорится, не за ордена воюем. Нас довезли на грузовике до села, где после ужина и ста граммов «наркомовских» впервые за месяц пребывания на Сандомирском плацдарме спали в теплом доме.

На следующий день мы участвовали в атаке. Запомнился сильный орудийный огонь, который вели немцы, и налет бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Дорога превратилась в кладбище разбитой техники и повозок. Гибли и получали ранения многие бойцы. Хоть мы и наступали на всех фронтах, но немцы оборонялись отчаянно. Продолжая преследовать отступающего врага, приблизились к реке Варта. Снова бомбежка и артиллерийский обстрел. «Юнкерсы» и «Мессершмитты» снижались до бреющего полета, расстреливая все живое. Наших самолетов почему-то не было. Когда немцы улетели, ударили «катюши», заставив замолчать артиллерию врага.

В этот день мне запомнился случай, который покажется кому-то невероятным. Нашу автомашину с остатками взвода какой-то полковник послал в разведку. Проехали деревню, лесок. Вдруг сразу у нескольких бойцов, сидевших по левому борту машины, побежали огоньки на верхушках шапок, некоторые загорелись.

Пулемет из засады бил, завысив прицел. Зажигательные пули прошли по верхушкам шапок. Если бы сантиметра на три-четыре ниже, пробило бы головы. Бойцам повезло. Шофер резко затормозил, а мы мгновенно спрыгнули на землю. Мы опередили пулеметчика на считаные секунды. Некоторые саперы еще не успели приземлиться, а пули уже крошили борт, кабину, задымил мотор. Обозленный тем, что не достал русских, пулеметчик с остервенением дырявил нашу полуторку. Щепки от кузова отлетали метров на пять.

Потом посыпались снаряды. Это была игра со смертью. Оставаться в кювете было нельзя, а отход к своим прикрывала сплошная стена разрывов. Наш взводный, лейтенант Головин, выбрал правильную тактику. Немцы вели огонь на упреждение, рассчитывая, что мы начнем отходить в сторону своих позиций. Но мы, пригнувшись, бежали на четвереньках по кювету в сторону занятой фрицами деревни.

Немцы потеряли нас из виду, и мы провели остаток дня в небольшой лощине, готовые обороняться в случае атаки. У некоторых бойцов не выдерживали нервы, они предлагали Головину пробираться к своим.

— Нас же все равно обнаружат!

— Обнаружат, когда начнем метаться, — выругался Головин. — Лежать и не двигаться. Если приблизятся фрицы, огонь по моей команде.

Немцы, хоть и искали нас, но бродить по открытой местности опасались. Одна группа двигалась в ста шагах, но слишком торопилась. Обстреляли подозрительные места, однако в нашу сторону не пошли. Большое дело, когда командир решительный, сумевший наладить во взводе крепкую дисциплину. Эта дисциплина и выдержка нас спасли. Вечером мы благополучно выбрались из-под носа немцев и добрались до своих позиций.

Мы продолжали наступление. В один из январских дней, когда прочесывали лес в поисках отступавших немцев, командир роты Переверзев остановил нас возле небольшого ручья и, построив роту, объявил:

— Перед нами за ручьем лежит фашистская земля.

Никаких пограничных столбов поблизости не было. Переверзев держал в руках карту, по которой определил, что мы вступили на землю Германии. К вечеру вышли к городу Опель. На его юго-восточной окраине лежал в развалинах автомобильный завод, город был тоже основательно разрушен.

За весь день, пока мы шагали, не встретили ни одной живой души. Ни в городе, ни в деревнях. Все оставалось на своих местах: скот, одежда, мебель, продукты. Но людей не было. Напуганные пропагандой о том, что Красная Армия сразу начнет мстить, гражданское население бросало все и убегало на запад.

Наш саперный батальон двигался вместе с частями 6-й гвардейской дивизии. И чем ближе к Одеру, тем ожесточеннее становилось сопротивление. Активно действовала немецкая авиация, хотя, судя по нашим газетам, она была уже практически полностью уничтожена.

На подступах к Одеру мое отделение попало под сильный огонь. Бойцы бросились под защиту единственной уцелевшей стены каменного дома. Огонь шел такой, что никто не хотел вставать. Стена казалась единственной защитой. Но я видел, что держится она слабо, и сумел поднять отделение. Мы успели отбежать метров тридцать. Снаряд ударил в основание, и стена рухнула. Если бы мы промедлили еще несколько минут, то все бы остались под грудой кирпича.

В ночь на 27 января 1945 года один из батальонов дивизии с ходу форсировал Одер севернее города Штейнау и занял плацдарм полтора километра по фронту и 800 метров в глубину. В тот же вечер к реке вышла наша рота под командованием капитана Переверзева с заданием срочно навести переправу.

Один батальон плацдарм не удержит, требовалась срочная переброска других частей и артиллерии. Здесь, на Одере, немцы твердо намеревались остановить русских и перейти в контрнаступление. Несколько офицеров и сержантов вышли на берег, чтобы наметить будущую переправу.

Что меня поразило, это железобетонные доты, врытые на другом берегу у самой кромки воды. Мощные приземистые сооружения, с толщиной стен не менее метра, стояли сплошной цепочкой на расстоянии перекрестного огня друг от друга. Позже мы узнали, что большинство дотов были рассчитаны на установку одного орудия, трех пулеметов, а гарнизон мог бы вести бой в полной изоляции в течение месяца.

Бросок наших войск был настолько быстрым, что немцы не смогли использовать эти доты. Но бой только начинался. По своей ожесточенности переправа через Одер навсегда врезалась в память. Неужели это было со мной, и как я сумел уцелеть?

Подошли еще две роты нашего саперного батальона. По тонкому позеленевшему льду переходили на правый берег небольшие группы пехотинцев. Лед проваливался и не мог удержать даже легкие 45-миллиметровые пушки, которые пытались перебросить на западный берег. Все три роты в спешном порядке рубили и укладывали тонкие деревья и жерди, укрепляя лед. К середине ночи, когда жердевая дорога была наполовину готова, немцы пошли в атаку и оттеснили прорвавшихся бойцов к воде.

Бой шел совсем рядом, пули пролетали над головой, впивались в стволы деревьев. Мы находились под защитой берега. Тогда начался орудийный обстрел переправы. Одно, второе прямое попадание. В воздух взлетали обломки жердей, куски льда. Двоих саперов, работавших недалеко от меня, накрыло взрывом. Когда мы подбежали, в дымящейся полынье с черной водой плавали только щепки. Оба бойца погибли, их сразу затянуло под лед.

Были убиты и ранены еще несколько человек. Наращивание дороги приостановилось, мы лежали под огнем. С плацдарма прибежал офицер, сообщил нашему комбату, что без поддержки бойцы долго не продержатся. Мы снова взялись за топоры и пилы. Но огонь был слишком сильный. Осколки находили новые жертвы. Снаряды рвались на берегу, и комки мерзлой земли разлетались на десятки метров.

Лед на том месте, где наводили переправу, был разбит. В огромной промоине бурлила темная вода, крутило обломки бревен, досок, солдатские шапки. Не то что работать, голову не поднимешь. Имелось несколько «сорокапяток» с запасом снарядов, но поддержка их была малоэффективна. Наш берег был пологий, а западный — высокий и крутой. Кому-то пришла мысль сколотить сани из жердей. «Сорокапятки» весят 600 килограммов, а лед выше переправы был довольно прочный.

Сделали сани, и штук семь-восемь пушек переправили под огнем на другой берег. Эти орудия, без преувеличения, спасли и нас, и плацдарм. Ведь немцы приблизились к берегу метров на 300 и вели огонь из всех стволов. Вода от пуль кипела, а пулеметные очереди не давали поднять голову.

Мы головы не поднимали, но пули находили все новые жертвы. Пробивали насквозь бревна, доски, добивали пытавшихся уползти раненых. В это время открыли огонь с фланга переправленные «сорокапятки». Снаряды у них небольшие, всего два килограмма весом, зато скорострельность 20 выстрелов в минуту. Целый град снарядов обрушили.

Переправилась по льду и часть пехоты, отогнали немцев от берега. Мы снова взялись за мост. Глубина в том месте была метров пять. И в нормальной обстановке не просто в зимних условиях сваи с плотов забивать. Орудийный огонь немцы не прекращали. А как только умолкали нагревшиеся орудия, налетали самолеты и почти в упор забрасывали строящийся мост небольшими бомбами, обстреливали саперов из пулеметов.

За каждым человеком гонялись, патронов не жалели. Нашей авиации не было. Скорее всего аэродромы располагались слишком далеко, а может, какая другая причина имелась. А ведь шел январь сорок пятого. Считай, конец войны, а мы без поддержки авиации под огнем вперед пробивались. Поэтому не люблю я громких фраз, как «фашисты драпали», а в сорок четвертом и сорок пятом году мы победы не успевали считать.

Побеждали, двигались вперед. Но какой ценой? В ночь с 27 на 28 января мы уже заканчивали строительство этого проклятого моста. Контуженые, мокрые, в обледеневшем обмундировании, саперы мечтали, что вот-вот прекратится эта огненная карусель, пойдут танки, а мы сможем обсушиться.

Но 28 января повторился вчерашний день. Только самолетов стало больше. Развернутым строем «Юнкерсы-87» в сопровождении «Мессершмиттов» охватили всю ширину плацдарма и реки. Шли на бреющем, снова сбрасывая бомбы и расстреливая все живое. Многие бойцы в бессильной ярости били по самолетам из винтовок и автоматов.

Изготовленная часть моста получила множество пробоин. Строительство стояло на месте, так как самолеты, меняя друг друга, не прекращали обстрела. К вечеру мы снова вышли на полуразрушенный мост. Длина его составляла 280 метров. Работали торопливо, зная, что завтра с рассвета опять появятся немецкие самолеты. Снаряды, которые продолжали падать, по сравнению с бомбежкой казались не такими страшными. Хотя люди гибли.

Я первый раз увидел, как человек предчувствует свою смерть. К берегу подошли автомашины с досками. Немцы перенесли огонь на них. Помкомвзвода выкликнул несколько фамилий для срочной разгрузки. Среди них оказался Толя Горбунов, молодой парень. Он побледнел и стал просить:

— Товарищ старший сержант! Убьют меня. Замени!

Но заменять его не стали, и Анатолий вместе с несколькими саперами побежал к автомашинам. Осколок снаряда убил его наповал, двое саперов были ранены. Вот и не верь в предчувствия! Толя едва не со слезами упрашивал помкомвзвода не посылать его на разгрузку, а ведь трусом никогда не был.

Что заговорило в нем? Страх или предчувствие Смерти? Черноволосый, с небольшими усиками и детскими веснушками, он был похож на мальчишку. Только военная форма делала его взрослым. Тело Толи Горбунова вместе с другими погибшими и ранеными погрузили на автомашины и увезли.

Работа шла лихорадочно. Мост вот-вот должен был соединить оба берега. На рассвете, увидев, что упрямство русских не перебороть, немцы пошли на крайность. В верховьях Одера они взорвали дамбу, и уровень воды в реке резко поднялся. Огромная масса воды трехметровой высоты вышла из берегов, сметая все на своем пути, сразу покатилась на мост.

Расстояние быстро сокращалось. Работавшие на мосту увидели все это в 15 метрах от себя. Они кинулись к берегам, но было уже поздно. Огромная водяная лавина с силой ударилась о мост, разрывая его на части. Послышался удар, треск ломающихся бревен и крики людей, застигнутых врасплох. Они погружались с головой, всплывали вдали от моста вместе с обломками дерева и льда. Мокрая одежда и оружие тянули ко дну. Люди, выбиваясь из сил, плыли к берегу. Те, кто растерялся или неумел плавать, тонули. Немцы, решив, что с переправой покончено, обстрел прекратили.

Все оставшиеся в живых саперы снова бежали к мосту. Утром 29 января мост через Одер, забравший большое число жизней, был все же достроен. Не дожидаясь полной готовности, на него въезжал первый танк. Шел он медленно, как бы опасаясь провалиться. Мост слегка покачивался, оседая, но держался. За первым танком пошел второй, третий, и следом — целая колонна. С замиранием сердца следили саперы за всем происходившим, ведь мост был неустойчив (сваи, вбитые на метр в грунт, при пятиметровой глубине реки). Устоял! Выдержал мост! Шли танки, артиллерия и пехота.

Так закончилась эта тяжелейшая операция. В двух километрах от реки саперы получили короткий отдых. Три бессонные ночи дали о себе знать. Очутившись в теплом доме, спали мы, как убитые, весь день и всю ночь. Утром 30 января на автомашинах мы уже догоняли передовые части.

Далеко позади оставались реки — Чарна, Пилица, Варта, Одер… Здесь, на Западе, по настоящему «пахнет» весной. Если там, на Одере, был лед, а на земле лежал снег, то в этих местах ничего похожего. Лишь кое-где в чащобе или овраге, на самом дне остатки пористого, торчащими иглами снега. И всюду непролазная грязь. Дни были теплыми. Не надо искать уцелевшего дома или сарая, как там, где шли упорные бои, чтобы отогреться.

Почти все города и села на нашем пути остаются не разрушенными. Фашисты, отступая, почему-то оставляют все в сохранности: во дворе скот и птица, в доме вода, продукты, одежда. Все говорит о том, что недавно — сегодня — вчера, здесь жили люди. Но они ушли вместе с отступающими войсками. Все ясно. Срабатывает пропаганда, что русские солдаты будут безжалостно мстить и убивать всех подряд.

Очень часто, иногда по несколько раз в день, над колонной появлялись немецкие самолеты. Они бомбили и на бреющем полете расстреливали все движущееся. Дорога — прямая лента, была хорошей мишенью. Иногда казалось, что тот или другой самолет вот-вот врежется в тебя. Летали они, едва не касаясь земли. Дорога от этого становилась еще более забитой — погибшие и раненые солдаты, лошади, разбитые автомашины, повозки, в асфальте огромные воронки. Шли дни. Фронт все дальше уходил на запад.

Затем, если не Бог, то начальство, услыхало наши молитвы. Мы увидели в небе наши самолеты. Истребители сопровождали передовые части, мы не раз становились свидетелями воздушных боев. Горели немецкие самолеты, но гибли и наши летчики.

Запомнилось наведение понтонного моста через реку Бубер. Ширина ее была всего 40–50 метров, но крови пролилось здесь достаточно. Одна за другой подъезжали машины с понтонами. Несмотря на темноту, немцы освещали местность ракетами и вели сильный огонь.

Понтоны подтаскивали к воде, нагибаясь как можно ниже, а порой и ползком. То в одном, то в другом месте падали убитые и раненые. Не знаю, сумели бы мы закончить переправу или полегли на берегу, но подошла большая пехотная часть.

Открыли огонь из всех видов оружия. Особенно мощным был пулеметный обстрел, который загнал немцев в траншеи. Подчиняясь приказам, фрицы пытались отвечать, но брустверы траншей буквально разваливались под ударами сотен пуль. Немцы стреляли по нам, не имея возможности целиться, поднимая оружие на вытянутых руках. Но это уже была пальба «в небо», и мы ускорили работу. Когда мост вплотную приблизился к берегу, из темноты полетели гранаты, последнее, что могли преподнести нам фрицы. Если уж под бомбами мосты возводили, то гранаты нас остановить не могли.

Понтоны едва коснулись берега, как хлынул поток нашей пехоты. В траншеях завязался рукопашный бой, и вскоре плацдарм был захвачен. Мы заменили часть продырявленных понтонов и, шатаясь от усталости, ушли на отдых в лес. Все же работали без остановок целые сутки. Старались не смотреть на мертвые тела товарищей. Похоронили их немного позже.

Прорвав оборону, вместе с войсками двигалась и наша вторая саперная штурмовая рота. Мы шли следом за танками с автоматами наготове. Где-то впереди была река Нейсе. Уже издалека начался орудийный обстрел. Взрывы поднимали фонтаны земли то справа, то слева. Один из снарядов ударился о землю рядом со мной и, несколько раз отрикошетив, пронесся мимо. Возможно, это была бронебойная болванка. Фугасный или осколочный снаряд разнес бы меня на части. Повезло!

Мы вступили в город Любань. На улице горели два немецких танка, рядом лежали трупы танкистов. Наша танковая часть ушла вперед, а по пехоте открыли огонь из дома на другой стороне улицы оставшиеся в городе немцы. Мы окружили дом. Из окна второго этажа бил пулемет. Неосторожно высунувшийся боец упал и пополз, оставляя на булыжниках пятна крови.

Сразу несколько саперов ударили из винтовок и автоматов, но достать пулемет не могли. Переверзев приказал мне не прекращать огонь. Из соседних окон тоже стреляли немцы (возможно, ополченцы, «фольксштурм»). Тяжело ранило сапера из моего отделения. Его торопливо перевязывали. Пули свистели над головой, крошили булыжную мостовую, разлетаясь рикошетом.

Кто-то из бойцов сумел приблизиться и бросить гранаты. Попасть в узкое окно было сложно, да и опасно для бойца. Отскочившая от стены граната могла изрешетить его осколками. Все же одной гранатой он попал в окно. Наша активность и стрельба, которую вела рота, заставили немцев отступить. Они покинули дом и побежали вдоль улицы, боясь попасть в плен. Автоматные очереди и выстрелы вслед догнали двоих, остальные исчезли за углом.

Продвигаемся дальше к западной окраине города, нигде ни души. Да и никто не ждал встречи с горожанами. Мы уже привыкли видеть только что оставленное жилье пустым. Внизу, прямо перед лестничным маршем, шевельнулось что-то, накрытое белой простыней. «Человек», — подумали мы. Пальцы на спусковом крючке, приближаемся. Подошли к топчану, теперь было ясно: лежал человек. Но кто он? Сдернули простынь.

Перед нами лежал старик, лет восьмидесяти, седой как лунь. Его щеки, губы и ресницы закрытых глаз судорожно дергались. Около него, на топчане, лежала горбушка хлеба и пол-литровая банка с водой. Мы стояли над стариком еще две-три минуты, и он ни разу не открыл глаза. Все его лицо, сложенные одна на другую руки тряслись. Накрыв его простыней, ушли. Это был первый гражданский немец после 600-километрового пути.

В начале марта мы вышли к реке Нейсе. Война подходила к концу. Это понимали все. Но понимали и другое. При том ожесточенном сопротивлении немцев не все доживут до победы. Некоторые бойцы с тоской читали письма из дома. Их уже ждали, но дождутся ли? Ко мне подошел один из саперов, Павел Михеев, и, улыбаясь, сказал:

— Товарищ сержант. Пишет жена, чтобы поосторожнее воевал. Очень хочет, чтобы я вернулся.

Что я мог ему ответить? Никто не знает, что будет с нами завтра. Какие сюрпризы готовит нам эта река, через которую наверняка придется наводить переправу?

Мои предчувствия сбылись. Нашей роте было приказано поставить понтонный мост. Ночью грузовики с понтонами, бревнами и настилом на малом ходу приблизились к реке. Пока никто не стрелял. Работа шла в быстром темпе. Осторожно опускали один за другим понтоны на воду. На них ложились прогоны, настил. Но как только дошли до середины реки, работа осложнилась.

Понтоны течением относило в сторону. Нам пришлось немало повозиться, но когда мост был готов, передовые части еще не подошли. Мне приказали взять свое отделение и охранять подходы к мосту на западном берегу. Неподалеку расположился десяток пехотинцев, а вскоре переправилась артиллерийская батарея.

И в этот момент немцы открыли орудийный огонь. В первые же минуты погиб один из саперов, двое бойцов были ранены, разбило приклад ручного пулемета. Надежных окопов у нас не было, кругом сухой песок. Вместо окопов, несмотря на наши старания, получалось подобие неглубоких воронок.

После обстрела услышали немецкую и русскую речь. Открыв плотный огонь, на нас наступали немцы и власовцы. «Ну что, приехали? Конец вам сейчас будет, на куски порежем!» — кричали власовцы.

Всего наступающих было человек 100–120. Пехотное отделение, на которое мы рассчитывали, поддавшись панике, бросилось в воду и поплыло на другой берег. Батарея тоже замешкалась. Я решил имитировать контратаку. Тихо передал по цепи:

— Кричим «ура», а сами остаемся на месте.

Кричали «ура», не жалея глоток. К нам присоединились артиллеристы (почему они не стреляли, не знаю), приплыли назад пехотинцы. Немцы и власовцы отошли, а кое-кому из бросивших позицию артиллеристы набили морду за трусость.

С рассветом по мосту переправилось еще несколько наших частей. Но мост был сильно поврежден, некоторые понтоны затоплены. Приказали восстановить переправу и в первую очередь забить сваи.

Бревна-сваи забивали с плотиков, через которые перехлестывала ледяная вода. И тут на нас с западного берега обрушился огонь из пулеметов и стрелкового оружия. Пришлось лечь на сваи и плотики. Когда огонь затих, снова взялись за сваи. Два-три удара — немцы опять открывают огонь и заставляют нас ложиться.

Пять ночей подогнем мы наводили переправу, которую немцы разбивали, а мы упрямо восстанавливали. Огонь был такой сильный, что от деревьев на берегу остались одни обрубки. Снаряд угодил в ствол дерева над окопом, где находились командиры взводов Караичев и Силантьев. Осколки ударили в них пучком. Но верно говорят, что у каждого своя судьба. Лейтенанту Силантьеву оторвало обе ноги, а Караичев остался невредим.

На рассвете опустился густой туман. Это помогло эвакуировать убитых и раненых. Утром к окопу, где находился Силантьев, прикатила упряжка собак, ведомая только вожаком-собакой. Собаки в упряжке легли, плотно прижавшись к земле, а вожак, не обращая внимания на разрывы и свист осколков, повернувшись к окопу с раненым, все время смотрел, когда же уложат раненого.

Когда Силантьева погрузили и закрепили ремнями, Караичев махнул рукой. Вожак понял его без слов, поднялся, а следом за ним остальные собаки. Упряжка рванулась к лесу, а впереди и позади ее, как и по всему участку, рвались снаряды. Но собаки сумели добраться до леса. Добрым словом вспоминали мы четвероногих санитаров. Собаки пришли сами, без людей, и вернулись в санбат, где были «прописаны» эти хорошо обученные помощники.

Это был мой последний бой. Вскоре получил команду:

— Младшего сержанта Иванова в штаб батальона!

Когда шел, даже не знал, зачем вызывают. Может, где-то не так сработал? Оказалось, меня направляют на учебу в Московское военно-инженерное училище. Пошел за вещами и проститься с товарищами, а весь взвод спит после многодневной тяжелой работы под немецким огнем.

Будить ребят не стал. Оставил записку, пожелал всем дожить до победы, а через час штабная машина увозила меня на место сбора будущих курсантов. 960 дней и ночей пробыл я на войне. Повезло, уцелел и под обстрелами, и под бомбежками.

В училище я долго не задержался. Шла переформировка. Тех, у кого была «десятилетка», оставляли в приказном порядке. Мне с моими семью классами надо было проходить дополнительную подготовку. Я предпочел отслужить еще два года в армии, после чего демобилизовался.

Что еще добавить о службе? Участвовал 24 июня 1945 года в Параде Победы. Незабываемое зрелище.

Награды? Нас сильно не баловали. Был награжден медалями «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией», а позже орденом Отечественной войны. Тогда мы не слишком про награды думали.

Спустя много лет, на очередной встрече ветеранов, я не выдержал и высказал своему бывшему командиру роты Переверзеву:

— Вот ты меня в самые горячие места гонял. А представление на медаль написать не догадался. У тыловиков да писарей и то орденов-медалей больше. Непонятно, кто воевал?

Переверзеву стало неудобно. Отшутился:

— А кого же еще гонять? Я знал, что ты задание выполнишь, поэтому и доверял.

Ну, все это не так важно. Мы победили, а награды — дело второе. В 1947 году женился, имею двоих дочерей, сына, пятерых внуков. С 1947 по 1981 год работал на Волгоградском судостроительном заводе. Являюсь почетным жителем Красноармейского района города Волгограда. Часто выступаю перед молодежью в школах, училищах. Хочу, чтобы память о той великой войне сохранилась навсегда.









 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх