Агония

О последних днях Гитлера в бункере написано немало, но, по-моему, гораздо меньше известно о том, что агония фюрера началась намного раньше и продлилась целый год. Началась она 20 июля 1944 года, когда на него было совершено покушение. Заговорщики, генералы и офицеры, понимавшие, что в то время Германия под руководством фюрера была уже обречена, решили от него избавиться и тщательно разработали свой план. Фюрер спасся случайно. Подложенная под него бомба должна была взорваться во время очередного совещания в его ставке «Волчье логово» в Растенбурге. Но фюрер неожиданно, перед самым совещанием, перенес место и время традиционного обсуждения положения на фронтах, поэтому заговорщикам пришлось срочно перестраиваться. В результате от взрыва погибло и было ранено несколько человек, а фюрер отделался легкими ранениями и ожогами, на некоторое время потерял слух, и у него была парализована одна рука.

Сначала казалось, что он спокойно перенес случившееся. В тот же день он заявил: «После моего сегодняшнего спасения от верной смерти я более чем когда-либо убежден в том, что смогу довести до счастливого конца наше общее великое дело». В этом заявлении был все тот же прежний фюрер, который обожал такого рода пророчества, несмотря на то, что они далеко не всегда сбывались. Но, похоже, покушение, устроенное людьми из самого близкого окружения, сильно потрясло его. Он быстро и жестоко расправился с заговорщиками. Истязания, которым они были подвергнуты, не поддаются описанию, но о них известно достоверно: все допросы, пытки и казни снимались на кинопленку, и фюрер каждый вечер смотрел эту страшную хронику с невероятным удовольствием. Вот тогда, можно сказать, и началась его предсмертная агония. Будучи по натуре человеконенавистником, он никогда не задумывался о том, что нес гибель миллионам людей, но в таком вот наслаждении при виде мучений своих врагов раньше замечен не был. Потрясенный покушением Гитлер стал еще больше походить на Сталина, который отличался редким садизмом по отношению к своим жертвам из числа близких ему людей, в том числе даже родственников.

После покушения Гитлер быстро слабел физически, но с еще большим ожесточением сеял смерть вокруг себя. В сентябре 1944 года он издал приказ об образовании «фольксштурма» — ополчения (вспомним о нашем ополчении 1941 года, в рядах которого погибло несметное число совершенно необученных и не подготовленных к войне людей, в основном зрелого и пожилого возраста). В «фольксштурме» были собраны старики, инвалиды и подростки, конечно, необученные и плохо вооруженные. Был издан приказ, который будто у самого Сталина был списан: «Ответственность ва служащих вермахта, которые, сдавшись в плен, изменяют родине и которых немецкий суд приговорил к смертной казни, несут родственники: они должны поплатиться либо своим имуществом, либо свободой, либо жизнью». Были созданы так называемые полевые суды (как у нас военные трибуналы), каждый из трех человек (как наши печально известные «тройки»), они выносили, как правило, только смертные приговоры, по которым были расстреляны тысячи и тысячи «изменников родины». В приказе о создании полевых судов говорилось: «Смертный приговор приводить в исполнение через расстрел поблизости от места суда. А если дело идет об особенно бесчестных подлецах, то — вздергивать их на виселицу».

В начале 1945 года фюрер решил срочно уничтожить миллионы узников фашистских концентрационных лагерей. Он передал это распоряжение одному из руководителей СС, Г. Бергеру, который так вспоминает об этой встрече с фюрером: «Рука у него дрожала, нога тоже, голова дергалась, и он, не переставая, выкрикивал: „Всех расстрелять! Всех расстрелять!“» В приказе, разосланном комендантам концлагерей, требовалось применять «упрощенную обработку ликвидированных особей» (то есть жертв массового террора, казней). При оформлении этих преступлений рекомендовалось «экономить бумагу и время» и «тщательно устранять следы обезвреживания» (то есть массовых убийств узников). Существует много свидетельств, что точно так же поступали наши карательные органы с заключенными советских тюрем и концлагерей при повальном отступлении Красной Армии в 1941 году. Затянувшаяся предсмертная агония фюрера отличалась, как всегда у него это бывало, самыми неожиданными поворотами изощренного рассудка. Так, стоя уже одной ногой в могиле, он забеспокоился по поводу возрождения и обновления «биологического потенциала Германии».

Фюрер изложил свои соображения на эту тему М. Борману, который их записал, и текст сохранился. Оказывается, Гитлер был обеспокоен тем, что после окончания войны в Германии останется несколько миллионов женщин без мужей, собирался решить эту проблему таким образом: «Мы должны стремиться к тому, чтобы женщины, которые после войны не смогут выйти замуж, вступали бы в длительные связи с женатыми мужчинами, для того чтобы производить на свет как можно больше детей». Фюрер далее заявлял, что такие связи должны будут официально приравниваться к браку, то есть фактически ратовал за многоженство, вторая жена, по его проекту, должна была носить фамилию этого «мужа». Он призвал также вообще расширять внебрачные отношения. И, как обычно, одновременно со всеми этими предложениями фюрер требовал строго наказывать тех, кто не согласится с такими начинаниями. Он патетически восклицал: «Представьте себе только, какая это будет потеря в дивизиях через 20–45 лет». Вот где, оказывается, была собака зарыта! Фюрер до конца оставался верен себе…

Еще больше обострила агонию Гитлера измена его ближайших сподвижников, о которой он успел узнать накануне своего конца, и это привело его в бешенство. Как-никак его довольно монолитная команда сложилась еще в 20-е годы, и вот эти самые верноподданные из верноподданных оказались способными на измену своему фюреру. Известно, что Геринг и Гиммлер пытались в конце войны договориться о сепаратном мире с Англией и США. Как бы в поддержку этого замысла немецкие части сражались в то время против западных союзников совсем не так упорно, как против советских войск, а в некоторых случаях даже сдавались в плен без боя американцам и англичанам. В самые последние дни войны, при сражении за Берлин, немцы отчаянно пытались удержать свои позиции против наших войск и открыть дорогу на город западным вооруженным силам. Гиммлер в те дни заявил графу Бернадотту, представителю шведского Красного Креста: «В том положении, какое сейчас создалось, у меня развязаны руки. Чтобы спасти возможно большие части Германии от русского вторжения, я готов капитулировать на западном фронте, с тем чтобы войска западных держав как можно скорее продвинулись на Востоке». Наш решительный штурм сорвал этот план, правда, он стоил нам последних тяжелых жертв завершавшейся на этом войны. Вообще наше наступление на Берлин в последние недели войны и само сражение за город до сих пор по-разному оцениваются историками, по мнению многих оно носило больше политический характер, нежели стратегический, это стоило нам очень больших жертв, хотя, конечно, и без них Берлин на неделю раньше, на неделю позже все равно бы пал. Но вопрос стоял так: чей флаг первым взовьется над поверженной германской столицей? С точки зрения исторической логики право на это было, конечно же, за нами.

Отношение многих ближайших соратников к своему фюреру начало меняться отнюдь не в огне берлинской битвы, а гораздо раньше. Еще в марте 1945 года Гитлер посетовал своей секретарше: «Я не могу положиться ни на одного человека, все меня предают. От этого я совершенно болен». А уже перед самым падением Берлина он кричал в своем бункере: «Все руководство авиации надо повесить без промедления!» Но не было уже места и времени для виселиц, и разбежались кто куда палачи. Узнав об измене Гиммлера, фюрер заплакал и заявил: «Никто меня не щадит. Мне пришлось испытать все — разочарование, предательство… А теперь еще и он. Все кончено. Нет такой несправедливости, какую бы мне не причинили». Даже в своем завещании он не забыл об «изменниках»! «Накануне моей смерти я изгоняю из партии бывшего рейхсмаршала Германа Геринга и лишаю всех прав… Я изгоняю из партии бывшего рейхсфюрера СС и имперского министра внутренних дел Генриха Гиммлера и лишаю его всех постов».

Более чем любопытно, что даже самые близкие к Гитлеру люди, Борман и Геббельс, еще задолго до его самоубийства задумывались о возможности переговоров с нами по поводу сепаратного мира. Этот, казалось бы, уже совсем безумный в то время план уходил своими корнями, конечно же, в их воспоминания о советско-германском сотрудничестве в 1939–1941 годах, о родстве двух идеологий, гитлеровской и сталинской, о сходстве и симпатиях между Гитлером и Сталиным. Вскоре после самоубийства фюрера, 1 мая, ранним утром, в расположение наших войск прибыл начальник генерального штаба германских сухопутных войск генерал Кребс и вручил нашему командованию письмо от Геббельса с предложением о «мирных переговорах между державами, у которых наибольшие потери в войне». Вот как заговорил самый главный нацистский идеолог! Утопающий пытался схватиться за соломинку. Узнав об отказе, он вместе с женой покончил жизнь самоубийством, отравив предварительно шестерых своих детей.

В свои последние дни фюрер не раз говорил о том, чего он больше всего боится: что его посадят в клетку и повезут показывать по разным странам. Он решил покончить жизнь самоубийством и объявил об этом приближенным. Перед смертью он официально оформил брак с Евой Браун, которая много лет была его любовницей и всегда находилась при нем. Свадьба состоялась среди ночи, надо было успеть до захвата бункера нашими войсками. После свадьбы Гитлер продиктовал два завещания — политическое и личное.

30 апреля, среди дня, фюрер застрелился, а Ева Браун отравилась. Трупы надлежало сжечь, но в спешке сделать этого до конца не успели.

Среди наших военнослужащих в бункере фюрера одной из первых оказалась молодая переводчица штаба армии Елена Ржевская, прошедшая войну от Москвы до Берлина. Она официально участвовала в опознании тел Гитлера и Геббельса и в разборке всех захваченных в бункере документов.

Обо всем этом она подробно рассказала в своих воспоминаниях. Вот что она пишет о том, как на все случившееся отреагировал Сталин:

«19 мая прибыл из Москвы, из ставки, генерал, посланец Сталина, чтобы на месте все проверить и удостовериться в гибели нацистских лидеров. В Финове, где они были временно — от посторонних глаз — закопаны в землю и охранялись скрытым постом, мне пришлось — и повторно, и заново — переводить при опросах свидетелей опознания Гитлера и извлеченного из земли Геббельса с семьей.

В Финове майор Быстров провел дополнительно опознание Геббельса начальником его охраны Вильгельмом Эккольдом и другое — с участием Кеты Хойзерман, помощницы зубного врача Гитлера и нацистской элиты, чтобы еще и еще раз все задокументировать и сохранить.

Все проверивший, во всем удостоверившийся генерал, посланец Сталина, отбыл на доклад к нему. Вскоре нас известили: расследование считать завершенным.

Когда штаб нашей 3-й Ударной армии передислоцировался в Магдебург, там же, в Магдебурге, останки Гитлера и Геббельса были преданы земле».

Известно, что всю эту историю Сталин не сделал достоянием общественности, поэтому после войны долго ходило много разных слухов о конце фюрера. Сталин промолчал, наверное, потому, что очень хотел заполучить Гитлера живым…

Агония Сталина, как и в случае с Гитлером, тоже началась со взрыва бомбы, но не обычной, а американской, атомной. Выше об этом уже говорилось. Запад намного опередил Сталина (по его же вине, а не из-за отсутствия у нас светлых голов) в создании ядерного оружия. Ему, мечтавшему о мировом господстве (или — мировой революции), не оставалось ничего другого, как безраздельно царить только в СССР и так называемом социалистическом лагере, искусственно образованном после войны и придавленном нашим солдатским сапогом. Сталин, будучи уже не в силах идти военным походом на буржуазный Запад с его атомной бомбой, был вынужден ограничиться своим «социалистическим» миром, который он постарался отгородить от остального «железным занавесом». В таких условиях и протекала его агония, растянувшаяся на целых восемь лет. Мы даже не успели как следует отпраздновать нашу победу. Уже цитировавшийся выше наш поэт и большой умница Д. Самойлов писал: «Страшное восьмилетие было долгим. Вдвое дольше войны. Долгим, ибо в страхе отшелушивались от души фикции, ложная вера; медленно шло прозрение. Да и трудно было догадаться, что ты прозреваешь, ибо прозревшие глаза видели ту же тьму, что и незрячие». Так все и было. Вспомним об этом.

После войны почти вся самая обжитая часть нашей страны лежала в развалинах, были стерты с лица земли тысячи городов и деревень, промышленных предприятий. За четыре года войны по ним дважды прокатился фронт, протянувшийся от Баренцева до Черного моря. Все надо было строить заново — и промышленность, и жилье. Голод еще не один год угнетал жизнь победившего народа. Острейшая нехватка самых необходимых продуктов дополнялась постоянным и не менее острым дефицитом промышленных товаров. Очереди за продуктами и ширпотребом стали еще длиннее, чем до войны. Ко всему прочему советская власть никогда не радовала своих граждан хотя бы мало-мальски сносным жильем, которое в результате войны только резко ухудшилось. Подавляющее большинство горожан продолжало жить в так называемых «коммуналках», где в нескольких комнатах с одной общей кухней и одним общим туалетом ютилось несколько семей. Такую жизнь в XX веке можно назвать только свинской! Сельские жители обитали примерно в тех же условиях, в каких жили их отцы и деды еще до революции. Ко всему этому надо добавить, что по старой советской традиции любой труд в СССР (разумеется, кроме партийно-советской верхушки) оплачивался в 20–30 раз ниже той зарплаты, какую полагалось бы за него платить. Это соотношение легко устанавливалось при сравнении с зарплатами на Западе.

Как можно было выжить в таких условиях? Большинство населения страны спасалось от вымирания только за счет крохотных приусадебных участков на селе. Вот там производительность труда и урожайность во много раз превышали колхозные показатели. Частично за счет этих участков подкармливался и город на так называемых колхозных рынках. Люди еще выживали за счет так называемой теневой экономики, когда в условиях постоянного острейшего дефицита в государственной торговле многие спасались товарообменом и скрытой частной торговлей из-под полы и перепродажей. Процветало и массовое воровство в колхозах и на производстве. Разумеется, вся такого рода деятельность, не только воровство, была уголовно наказуема, но без нее выжить было просто невозможно. (Как только в страну в конце 80-х годов пришла гласность, то сразу обнаружилось, что в теневой экономике страны были заняты десятки миллионов граждан, то есть общество, основанное на тоталитаризме и абсурдной экономике, давно было беременно рыночными отношениями, из-за которых и разгорелся весь сыр-бор в ходе перестройки.)

И вот в такой тяжелейшей обстановке конца 40-х годов, точнее — с конца войны, казалось бы, только и беспокоиться о хлебе насущном и крыше над головой. Но нет! Тогда сложилась парадоксальная ситуация, а именно — во время войны в какой-то мере высвободилась душа народная из-под тяжкого пресса рабской диктатуры. В довоенное время люди работали, как правило, кое-как: власти делали вид, что платили им зарплату, а они, в свою очередь, делали вид, что работали. Воевать кое-как было нельзя. Над страной нависла смертельная угроза, и подавляющее большинство народа сплотилось в борьбе против нее. А это единое устремление требовало для своей реализации известной степени свободы, как крыльям нужен воздух для осуществления полета. Ольга Берггольц писала:

Я счастлива.
И все яснее мне,
Что я всегда жила для этих дней,
Для этого жестокого расцвета.
И гордости своей не утаю,
Что рядовым
вошла в судьбу твою,
Мой город,
в званье твоего поэта.

Это пишет не только героиня обороны Ленинграда, но и жертва сталинского террора, она перенесла до войны страшные мучения, а вот война стала для нее избавлением от этого ужаса, он отошел на второй план перед необходимостью сражаться за спасение Родины. Под коммунистической диктатурой она не могла жить по велению души, а теперь оно даже поощрялось властью в столь экстремальной ситуации.

С пронзительной проницательностью пишет о том же самом Пастернак в романе «Доктор Живаго»:

«Удивительное дело. Не только перед лицом твоей каторжной доли, но по отношению ко всей предшествующей жизни тридцатых годов, даже на воле, даже в благополучии университетской деятельности, книг, денег, удобств, война явилась очистительной бурею, струей свежего воздуха, веянием избавления.

Я думаю, коллективизация была ложной, неудавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности. Отсюда беспримерная жестокость ежовщины, обнародование не рассчитанной на применение Конституции, введение выборов, не основанных на выборном начале.

И когда возгорелась война, ее реальные ужасы, реальная опасность, угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы.

Люди не только в твоем положении, на каторге, но все решительно в тылу и на фронте, вздохнули свободнее, всей грудью, и упоенно, с чувством истинного счастья бросились в горнило грозной борьбы, смертельной и спасительной».

Эти мудрые слова о духовном состоянии народа в годы войны и сразу после нее стоят сотен томов ура-патриотической прозы, разоблачают ее заказной казенный пафос и позволяют понять истоки народного подвига.

Примерно те же мысли высказал о том времени и А. Твардовский:

Грянул год, пришел черед,
Нынче мы в ответе
За Россию, за народ
И за все на свете.

Да, так уж получилось, что только в военные годы советские люди смогли сами быть за что-то в ответе. Всегда предполагалась единственная модель их поведения — выполнять указания свыше. От них решительно ничего не зависело, и вдруг пришла пора, когда только от них стало зависеть — быть или не быть нам всем и нашей стране.

Уж кто-кто, а Сталин не мог не ощущать атмосферы всеобщей надежды и ожидания перемен. Он испугался, что победа пробудит у победившего народа чувство собственного достоинства и свободомыслие. А это никак не соответствовало его программе обожествления собственной персоны, в ходе войны и особенно после нее этот процесс приобрел совершенно фантасмагорические формы. Сразу после окончания войны началось беспощадное наступление на права и духовную жизнь народа, чтобы поставить все на свои довоенные места. Уже в июне 1945 года «Правда» печатает статью сталинского «агронома» и палача одновременно Т. Лысенко, направленную против «менделизма-морганизма — ложного учения генетики». Да, да! Не статью о хлебе насущном, какую можно было бы ждать в то тяжкое голодное время, а малограмотный бред, но зато нацеленный против буржуазной науки. Разворачивается наступление мракобесия. Как из рога изобилия посыпались постановления партии по идеологии, сталинские пропагандисты-недоучки громили философию, политэкономию, историю, биологию, кибернетику, генетику… Изничтожали не только целые отрасли науки и культуры, но и лучших их представителей. Этот процесс шел все годы сталинского правления, а после войны вспыхнул с новой силой, что, несомненно, свидетельствовало об одном — агонии режима и его вождя.

Еще в 1941 году наш великий соотечественник Вернадский отмечал: «Невольно мысль направляется на ближайшее будущее. Крупные неудачи нашей власти — результат ослабления ее культурности… Мысль направляется к необходимости свободы мысли…» Примерно то же выразил в 1944 году В. Катаев (разумеется, ни эти его стихи, ни мысли Вернадского тогда не могли быть доступны читателям):

Уже давно, не год, не два,
Моя душа полужива,
Но сердце ходит, дни кружатся,
Томя страданием двойным, —
Что невозможно быть живым
И трудно мертвым притворяться.

Война на полях сражений закончилась. Война против народа, справедливости и здравого смысла продолжалась с новой силой. Каленым железом выжигалось все решительно, что могло хотя бы каким-то косвенным образом встать на пути тирании, на пути оболванивания народа. Недаром при Сталине в такой немилости был Достоевский. В те послевоенные годы как бы ожила, обрела страшную реальную силу бесовская программа, разоблаченная писателем: «Первым делом понижается уровень образования, науки, талантов». Достоевского приводило в ужас общество, где «горы сравнены с долинами» и все приведены к одному знаменателю, где «Цицерону обрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается камнями». Достаточно вспомнить, что в 1943 году в саратовской тюрьме погиб от истязаний и голода великий русский ученый Н. Вавилов, гордость мировой генетики, запрещенной у нас Сталиным. С резким падением науки и культуры в то время замедлилось все наше развитие, и мы до сих пор страдаем от этого. С компьютеризацией мы вообще, благодаря лично товарищу Сталину, попали просто в трагическое положение на фоне всемирной компьютерной революции. Мало кто, наверное, помнит, что до войны у нас, в СССР, жили и работали самые выдающиеся в мире специалисты по этой отрасли науки, все они стали жертвами сталинского террора…

Можно было бы ожидать, что после Великой Победы пойдет на спад массовый террор карательных органов против собственного народа. Наоборот! Он лишь усиливался и обрушился не только на военнопленных, возвращавшихся из немецкой неволи, не только на тех, кто находился в оккупации, но буквально, как и раньше, на все слои населения. На этот раз карательные органы особенно развили свою страшную деятельность среди молодежи, в том числе среди студентов и старшеклассников. Это трагически затронуло много семей, приобрело такой размах, что об этом нельзя было не знать. Так, мой близкий друг М. Кудинов, известный поэт и переводчик, вскоре после войны, будучи студентом Московского университета, был арестован и приговорен к 25 годам заключения «за организацию покушения на товарища Сталина» — самая стандартная для того времени формула обвинения. На самом деле причина ареста была в том, что его отец, известный экономист, был расстрелян еще в 30-е годы как «враг народа». В конце 50-х годов и Миша, и его отец были, разумеется, реабилитированы. А тогда таких несчастных жертв — родственников «врагов народа», каким оказался Кудинов-младший, бросали в тюрьмы и концлагеря просто так, на всякий случай, можно сказать, превентивно.

Арест молодого Кудинова мог еще иметь и другую подоплеку. Злобствуя в своей затянувшейся агонии, одряхлевший тиран, похоже, видел в молодом поколении возможную угрозу для своего владычества, особенно от тех, кто имел репрессированных родных. Кстати, тогда же загоняли в концлагеря и тех, кто уже отсидел свое в качестве «политических заключенных» еще до войны и вышел на волю…

Как и в 30-е годы, после войны властями и КГБ стали создаваться новые громкие судебные дела против уже новых «врагов народа». Крупнейшим из них стало «Ленинградское дело», по которому было расстреляно, брошено в тюрьмы и концлагеря много ленинградцев и москвичей. Руководители Ленинграда обвинялись в том, что хотели якобы больше самостоятельности от центральной власти. Для тех времен совершенно абсурдное обвинение! Но агонизировавший диктатор уже всюду видел угрозу и заговор против своей безраздельной власти. В результате было осуждено много известнейших в то время государственных и партийных деятелей, их страшную участь можно сравнить с судьбой заговорщиков, организовавших покушение на Гитлера в 1944 году. Но те были хотя бы и на самом деле виновны! А все обвинявшиеся по «Ленинградскому делу» после смерти Сталина были реабилитированы. Точно так же было тогда состряпано и громкое «Мингрельское дело» с обвинением, схожим с ленинградским, но еще с националистическим привкусом. Оно тоже, разумеется, впоследствии оказалось дутым. Характерно, что вечно всех подозревавший вождь напоследок выбрал в качестве своих жертв Ленинград и Грузию: он не раз уже «чистил» колыбель революции, потому что терпеть не мог действительных руководителей Октября 1917 года; что же касается Грузии, то он, наверное, по-прежнему опасался оттуда разоблачений своих прежних дел в молодые годы. Так матерый хищник пытался зализывать разболевшиеся под старость, казалось бы, забытые раны…

Необходимо в плане нашего разговора вспомнить также, что в конце войны Сталин взял новый разбег в организации массовых репрессий, доведя их до масштабов геноцида. Первой его жертвой стали калмыки. НКВД осуществил «операцию» по переселению «лиц калмыцкой национальности» с их исторической родины, лишив при этом права на государственность. Всего было выселено около 100 тысяч человек. Всех, включая стариков, женщин и детей, загоняли в товарные вагоны, времени на сборы не отводилось, несчастные брали с собой то, что могли унести на руках. Точно так же было выселено около 70 тысяч карачаевцев, полмиллиона чеченцев и ингушей, около 40 тысяч балкарцев, около 200 тысяч крымских татар, около 100 тысяч турок, курдов и хемшилов. Выселяли на совершенно неподготовленные для этого места в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан. Десятки тысяч людей при этом погибли (их выселяли сплошь и рядом в зимние холода).

Огромная машина репрессий, отлаженная, наверное, лучше всех других систем в государстве, работала беспрерывно. Чем ближе шло дело к смерти Сталина, тем интенсивнее она действовала. Такой страшной агонии, наверное, не было еще ни у одного человека за всю человеческую историю. Машина террора уже не могла не крутиться, она требовала, словно молох, все новых и новых жертв, а обслуживавший ее огромный аппарат сталинских опричников (сотни тысяч? миллионы?) был кровно заинтересован в ней, потому что просто стал бы пустым местом при ее остановке. Многие до сих пор спрашивают: почему все-таки развалилась советская держава? Ответ лежит на поверхности: словно два гигантских солитера ее высосали изнутри КГБ и ВПК (военно-промышленный комплекс), без которых сталинская тирания не могла бы существовать.

Беспредел в стране нарастал и после войны только потому, что завоеванную великой кровью победу Сталин украл у народа и присвоил ее себе, воспользовался ее плодами. Сам факт победы был выдвинут как главное и неопровержимое доказательство прочности и, более того, справедливости деспотического строя. Спекуляция на этом «доказательстве» продлила существование так называемой командно-административной системы еще на лишние десятилетия и после смерти Сталина, последствия этой спекуляции не изжиты даже при переходе страны из XX в XXI век. Наум Коржавин написал:

Не от побед бывают беды,
От поражений… Мысль проста.
Но их бедой была победа —
За ней открылась пустота.

Конечно, победил не вождь. Он только мешал победить. Из-за него мы пролили столько крови и понесли столько потерь. «Мы просто не умели воевать, — пишет В. Астафьев, прошедший солдатом всю войну. — Мы и закончили войну, не умея воевать. Мы залили своей кровью, завалили врага своими трупами. Вы посмотрите на любую из карт 1941 года и даже 1944 года: там обязательно 9 красных стрелок против 2–3 синих. Это девять наших армий воюют против 2–3 армий противника. И так все время, на протяжении всей войны».

Вспомним еще раз о самой позорной странице истории той великой войны. Сталин объявил, что мы потеряли в ней шесть миллионов.

Он все что угодно умел считать по-своему. Хрущев назвал другую цифру — 20 миллионов, Горбачев — 27 миллионов. А вот совместная американо-российская комиссия по оценке потерь во время Великой Отечественной войны подсчитала в 1994 году, что мы потеряли 40 миллионов человек. То есть на одного убитого немца 7–9 наших бойцов. Думается, что предстоит еще более точный подсчет. Настоящую цену нашей победы назовут еще не скоро. Только после того, как вымрет мое поколение свидетелей и участников войны. Человечество не знало таких кровопролитных войн, как Великая Отечественная. И не знало таких пирровых побед, как наша. Мало этого! После победы мы уже более полувека живем настолько хуже, чем побежденные нами немцы и японцы, что сравнивать просто страшно. Сегодня это известно каждому, а вот поэт М. Исаковский предчувствовал такую нашу судьбу еще в далеком 1945-м в своем стихотворении «Враги сожгли родную хату…». О той войне у нас много написано, больше лжи, чем правды, но в этом одном стихотворении выражено все то, что составляет самую суть нашей горькой победы «со слезами пополам». По-моему, никакие цифровые и фактические выкладки не донесут эту мысль до любого нормального человека лучше, чем строки поэта:

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Пошел солдат в глубоком горе
На перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле
Травой заросший бугорок.
Стоит солдат — и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,
Героя — мужа своего.
Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол, —
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришел…»
Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал.
И только теплый летний ветер
Траву могильную качал.
Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой.
«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.
Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам…»
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил — солдат, слуга народа —
И с болью в сердце говорил:
«Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил…»
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд.
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.

Написанное в 1945 году стихотворение как бы подводит итог военному лихолетью, в то же время оно окрашено предчувствием грядущих лет, не обещающих никакой радости.

Тяжко и нескладно пошла у народа жизнь после войны. Но официально все было прекрасно. После Парада Победы Сталин был награжден вторым орденом Победы, ему было присвоено звание Героя Советского Союза и, наконец, стал он генералиссимусом. Сотворение легенды было с точки зрения протокольной завершено. Дальше ее предстояло оснащать историкам и писателям. Недаром после войны поэт-фронтовик Ю. Белаш писал:

Он стал богом. Предшественники — святыми.
Портреты — иконами. Лозунги — хоругвями.
«Краткий курс» — священным писанием.
Коммунизм — царством небесным.

В связи с победой Сталин догадался провозгласить тост за многотерпеливый русский народ, но уже через месяц, в День Парада Победы (24 июня 1945 года), поспешил внести поправку: назвал народ-победитель… винтиком! А гайка была та же — его система, и закручивалась она все туже.

Сталин с его обостренным политическим чутьем понимал, что после войны ему придется иметь дело уже не совсем с тем народом, к которому он привык, о чем выше уже говорилось. К сказанному надо добавить, что в результате войны народ просто стал больше знать.

Мое поколение, вернее, та небольшая его часть, которая не погибла и пережила войну, испытало на себе колоссальное воздействие так называемого взрыва информации, причем у нас, в СССР, он потряс людей и все основы с удесятеренной силой. Ведь в довоенные годы все сто процентов информации о мире, окружающем нашу страну, исходили из наших же источников. Во время войны это железное правило оказалось нарушенным, когда мы, преследуя немцев, вступили на их территорию и в страны Восточной Европы и увидели неведомый нам мир.

В ходе войны, особенно в ее конце, устанавливались кое-какие контакты с западными союзниками, они тоже обрушили на нас немало неожиданной информации. Мне, например, запомнились встречи с американскими и английскими моряками на Северном флоте. Большие морские караваны доставляли на наши базы не только оружие, военное снаряжение и продукты, но и тысячи чужеземных моряков. Знакомство с ними, с их образом жизни, так отличавшимся от нашего, вызывало удивление, порождало необычные мысли. Бросалась в глаза их демократичность, раскованность. Не могла не поражать их более чем солидная материальная обеспеченность, которая на фоне нашего жалкого существования выглядела прямо-таки богатством, роскошью. А широта и разнообразие взглядов и свобода их выражения!..

Наши солдаты и офицеры, которые пришли в страны Восточной Европы, вообще столкнулись с лавиной неожиданных впечатлений. Со мной в военно-морском госпитале на соседней койке лежал молоденький десантник из морской пехоты, бравший Германию с моря, простой деревенский паренек. Я как-то спросил его, какое впечатление на него произвели немецкие деревни, он ответил: «Ты знаешь, мы все время шли почему-то через города». Сельские каменные дома со всеми удобствами он никак не мог принять за крестьянские дома. Даже молодые немки, поразившие его воображение, не так потрясли его, как эти сельские дома, ведь он даже не мог себе представить, что деревня может быть такой! Тогда я с высоты моего столичного и флотского воспитания снисходительно отнесся к такой наивности этого милого парня, но потом увидел его в ином свете: с его так неожиданно расширившимся кругозором, новыми знаниями и впечатлениями, озаренными войной. Такую же революцию информации пережила тогда вся страна.

Немалый вклад в такое своеобразное просвещение и образование нашего народа внесли западные союзники и тем, что поставляли нам вооружение и продовольствие. Уже вскоре после окончания войны этот факт у нас замалчивался, ибо упоминание об этой помощи как бы умаляло вклад нашей страны в общую победу и, главное, как бы принижало роль в ней нашего генералиссимуса. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Летом 1944 года у нас в печати (значит, не без ведома самого Сталина) было опубликовано официальное сообщение «О поставках Советскому Союзу вооружения, строительного сырья, промышленного оборудования, продовольствия Соединенными Штатами Америки, Великобританией и Канадой». В нем говорится, что с октября 1941 по апрель 1944 года из США было поставлено (уже поставлено! Оставался еще год войны. — В. Н.) в СССР 8,5 миллиона тонн вооружения, строительного сырья, промышленного оборудования и продовольствия. Из США и Англии мы получили более 12 тысяч самолетов. Из США, Англии и Канады к нам поступило более 9 тысяч танков, из США — более 200 тысяч грузовиков. Я сам читал заявления наших специалистов, что без этих мощных грузовиков нам в войну было бы очень трудно. В поставки входили артиллерийские орудия, военные корабли, заводское оборудование, авиационное горючее, алюминий и дюралюминий, медь, цинк, никель, сталь, кобальт… Кто пережил войну, не могут не помнить огромные по тем временам американские грузовики, необычные по своей форме американские и английские танки, а банки свиной тушенки, консервированного мяса и яичный порошок так или иначе в те годы побывали, наверное, в каждом нашем доме.

Все это доставлялось к нам, главным образом, морскими конвоями. Это были опаснейшие морские операции, потери были тяжелыми, потому что приходилось с севера огибать побережье Скандинавии, где базировались немецкие самолеты, корабли и подводные лодки. Около ста кораблей с бесценным в то время грузом ушло на дно. Эта страница истории той войны еще не написана. При Сталине это вообще было невозможно.

Свое негодование по поводу неудавшегося после окончания войны похода на Запад Сталин с лихвой выместил на покоренных им в результате войны странах. Его полубезумная предсмертная агония сотрясала не только нашу страну. В число этих несчастных попало тогда несколько восточноевропейских стран от Балтийского до Черного моря, а также Югославия и Албания. Едва-едва освободившись от нацистского ига, они тут же оказались фактически оккупированными нашими войсками. А название им Сталин придумал прямо-таки издевательское (он был горазд на такие выдумки!) — страны народной демократии, затем их также окрестили социалистическими. В их число еще вошли Монголия, Вьетнам, Куба, Северная Корея и отчасти — Китай.

В Восточной Европе Сталина решительно не устраивало то, что в бывших до войны независимыми государствах все еще сохранились кое-какие остатки либерально-буржуазного порядка. Через своих марионеток, лидеров так называемых коммунистических и рабочих партий в этих странах, наш вождь спешил насадить там наши порядки, прежде всего был раздут до советских масштабов его культ. В 1948 году против сталинской диктатуры восстала Югославия во главе со своим лидером маршалом Тито. У югославов был опыт героической борьбы против нацистской оккупации, и они не хотели мириться с новой разновидностью фюрера. Можно себе представить, как был перепуган и разгневан Сталин этим бунтом внутри его же собственного социалистического лагеря! Это же был пример для других покоренных стран. Никакие происки наших властей и КГБ не смогли ничего поделать с Тито. И тут по Восточной Европе прокатилась такая страшная волна массового террора, какого мир не знал с 30-х годов, когда была залита кровью наша страна. В государства Восточной Европы, официально самостоятельные, независимые, были посланы бригады следователей и палачей из КГБ, и они, опираясь на штыки наших армий, стоявших в этих странах, организовали преследование всех мыслимых и немыслимых сторонников либерального образа жизни и национальной независимости. По советскому образцу 30-х годов они организовали серию зловещих процессов — устрашающих спектаклей. Руководители этих стран были обвинены во всех смертных грехах (югославские агенты, предатели, агенты Запада и т. п.) И на сей раз их приговаривали не только к расстрелу, но многих — к повешению, что лишний раз говорило о том, в каком состоянии тогда находился наш вождь. Тысячи невинных людей были замучены и уничтожены, брошены в тюрьмы и концлагеря. «Братское» советское иго продлилось еще на десятилетия.

О том, в каком бешенстве пребывал тогда Сталин, свидетельствует много фактов. Вот только один из них — пример, о котором едва ли кто сегодня помнит.

Среди редких литераторов-любимчиков Сталина был поэт и прозаик К. Симонов. В те годы он по прямому заказу вождя часто выступал на международные темы как в прозе, так и в стихах. Так что строки, какие будут приведены ниже, написаны были Симоновым под диктовку самого вождя. Итак, в своем памфлете Симонов писал: «Когда ренегат, то есть отступник и предатель, приходит к власти, обманув народ явной демагогией и устранив опасных для себя честных людей тайными убийствами, — он стремится поскорее приобрести возможно более достойный и пышный, по его мнению, вид…» Далее Симонов сравнивает Тито с Герингом, ближайшим соратником Гитлера! И затем продолжает:

«Выясняется, что ренегат — не просто отступник с революционным прошлым, которое он предал. Выясняется, что у него никогда не было этого прошлого, что он просто — старый полицейский провокатор… Он оказывается еще и старым шпионом сначала одной державы, потом другой, потом третьей.

Клубок, в котором он, казалось бы, так тщательно обрезал все концы… начинает угрожающе разматываться в других странах, за пределами власти ренегата… Он начинает охранять свое „доброе“ черное имя.

Тех, кто знает, — убить! Тех, кто, может быть, знает, — убить! Тех, кто может догадаться, — убить! Тех, кто может услышать и поверить, — за решетку!.. (Неужели Симонов, человек все же талантливый, не замечает, что словно про сталинские времена пишет, в которые и сам живет?! — В. Н.)

Он лучше, чем всякий другой, заставит замолчать. Всех! Всех! Всех! Он сгноит в тюрьмах, если надо — сто тысяч, если надо — миллион. Он убьет столько, сколько нужно убить! Пятьдесят тысяч? Подумаешь! Он убьет сто, двести тысяч…

Он начинает засыпать… И видит сон, тяжелый, необыкновенный сон: на главной площади Белграда стоит виселица, на виселице болтается человек, похожий на Геринга, на столбе виселицы дощечка с надписью:

Иосип Броз Тито

Предатель

Провокатор

Шпион».

И это все написано о самом, пожалуй, известном герое борьбы с гитлеровским фашизмом! Вот каково было служить лично товарищу Сталину, быть его голосом, его пером. Как известно, после смерти Сталина вся эта чудовищная клевета сразу испарилась. Остался только исторический факт, свидетельствующий, до какой степени был ослеплен ненавистью рассудок Сталина. Страшной была, повторим еще раз, его послевоенная агония…

Среди моих многих литературных знакомств особое место занимает очень интересный прозаик Илья Константиновский. К сожалению, он не так известен, как того заслуживает, так уж сложилась его жизнь, раздавленная неумолимым катком советской власти. Вспомнил я о нем именно в связи с разговором о так называемых социалистических странах при Сталине. Константиновский родился в Бессарабии и провел свою молодость в Румынии, увлекся там революционной борьбой. Судьба распорядилась так, что накануне Великой Отечественной войны он стал советским гражданином, осел в Москве, стал заниматься литературным трудом. Был полон энтузиазма, а столкнулся с нашей чудовищной действительностью. Он вспоминает:

«В какой-то из зимних вечеров того самого года, когда началась кампания против Тито (то есть в 1948 году. — В. Н.), сопровождаемая борьбой с космополитизмом, сионизмом, вейсманизмом-морганизмом, я сел в троллейбус на пустой стоянке, но вдруг услышал позади себя тяжелое сопение. Обернувшись, увидел двух молодых людей, прибежавших откуда-то в последнее мгновение и втиснувшихся в троллейбус, придерживая руками дверь. Я взглянул на них, и меня словно током ударило, молодые, чернявые, как близнецы похожие на те фигуры, которые можно было увидеть в любой час дня и ночи на Арбате, на Манежной площади и других „режимных“ площадях и улицах, где они стояли одиноко, усиленно наблюдая за прохожими и за проезжающим транспортом. Эти двое в троллейбусе следили, однако, не за улицей, а за мной. Я это понял сразу, я был подготовлен к этому всем тем, что видел, знал и уже понимал в московской жизни…

В том пестром, сложном, но совершенно понятном мире, в котором я провел свою молодость, за мной как за коммунистом тоже следила полиция. Ее политическое отделение в Румынии называлось сигуранца, что тоже означает „безопасность“. Но это было не то, совсем не то. Там за мной ходил иногда один-единственный шпик. В Москве — „опергруппа“ из трех человек со своей машиной и водителем. Удивительным было и то, что московские секретные работники носили совершенно одинаковые пальто, шапки и суконные боты, верно, полученные в одном распределителе… Тут есть какое-то сходство с „Процессом“ Кафки. И все же это не то…»

Да, самые страшные художественные вымыслы — детский лепет по сравнению с массовым сталинским террором, агонию которого застал тогда в Москве Константиновский.

Похоже, что он так и останется единственным советским писателем, который нарисовал картину того, что мы натворили в Восточной Европе, в так называемых странах социалистического лагеря. После смерти Сталина он смог часто ездить в Румынию, где, как он убедился, сталинский террор наделал никак не меньше бед, чем у нас. А главное, что он там увидел, — это перерождение души его бывших товарищей по революционной борьбе. Те из них, кто все же уцелел в годы правления в Румынии сталинских наместников, стали совсем другими людьми, они заняли особняки богачей и скрылись за плотным кольцом охраны. Совсем как у нас! И при всем том они и после смерти Сталина по-прежнему дрожали от страха. Как известно, в Румынии сталинизм задержался надолго и дал страшные рецидивы. Чего стоил один только преступный режим Чаушеску! Нет, не только у нас дух Сталина пережил его физическую смерть… Кстати, Константиновский и в Румынии сразу обнаружил за собой слежку, как только прибыл туда из СССР. Он пишет: «Я не поверил своим глазам, увидев в Бухаресте начала 70-х годов то же самое, что видел в Москве в конце 40-х и начале 50-х. Я вернулся в прошлое?» На этот вопрос писателя можно с грустью ответить, что мы до конца из того прошлого так еще и не вышли…

Здесь, пожалуй, самое время вспомнить о самой большой заслуге Константиновского, о его, можно сказать, открытии. Он взялся за то, чтобы определить самую суть режима, созданного Лениным и доведенного до абсурдного совершенства Сталиным. По-моему, у него это получилось. Во всяком случае я ничего подобного ни от кого не слышал. Единственное, что в самом начале надо добавить к рассуждениям писателя, к которым мы ниже перейдем, это то, что они были сделаны им исходя только из советской действительности, но применимы и к рассматриваемой нами нацистской идеологии. Иначе и быть не может, это следует из всего сказанного выше. Так что вывод, сделанный писателем, является вполне закономерным итогом и наших наблюдений.

Итак, Константиновский пишет:

«Множество людей заняты поиском единого признака, который не только наилучшим образом характеризовал бы „социалистическую формацию“, но и объяснил бы ее удивительные, небывалые особенности. Все искали слово, в котором заключался бы ответ на вопрос: почему он такой, почему оно такое, что делает его таким?..

В конце концов я тоже не выдержал. Хоть мне и стыдно в этом признаться, но я не могу умолчать о том, что было время, когда я тоже придумал объяснение и даже изобрел особое слово: глистократия.

А это еще что такое?

Очень просто: от слова „глиста“. Я был убежден, что „глистократия“ намного ближе к действительности, чем „геронтократия“ или даже „идеократия“, о которой я прочитал в книжке одного француза, уверявшего, что Сталин устроил погром в собственной партии „для блага идеологии“. Можно ли толковать о „преданности идеологической абстракции“, „отчуждении“ или „ирреальности“ в годы Сталина или в эпоху „зрелого и всесторонне развитого социализма“ при Брежневе с его всесторонне развитыми закрытыми распределителями и зрелой, хорошо налаженной системой привилегий и пайков? Привилегии нужны людям определенного склада, типа: идеи в пайках не нуждаются. Словом, я начал настаивать на глистократии».

Верно! Биологические законы, которым подчинены глисты, эти очень своеобразные паразиты, вполне совпадают с образом жизни той самой правящей верхушки, которую создал Ленин и довел до совершенства Сталин. Это открытие по праву принадлежит писателю Илье Константиновскому. Он его не просто вот так сформулировал, но и, как положено в таких случаях, обосновал. К сожалению, здесь из-за экономии места не удастся привести глубокие и остроумные соображения писателя, но еще одно его утверждение, наверное, все же надо огласить: «Все это, вместе взятое, создает условия, при которых паразитизмом заражаются все без исключения члены общества, в том числе производители материальных благ и культурных ценностей. Паразит есть упрощенная и, быть может, идеальная форма жизни. Склонность к паразитизму присуща и человеческой натуре, но в обществе, где идет постоянная политическая и экономическая борьба, паразит не может долго существовать. А в глистократическом устройстве, где нет свободы политической или экономической инициативы и все находится в одних руках, паразитизм получает объективное поощрение, борьба идет лишь за захват мест, должностей, позиций, дающих наибольшую возможность для паразитирования».

И наконец последнее: «Неспособность видеть реальность и даже ближайшее будущее является необходимым условием для жизни „глисты“. Но, разумеется, это не может спасти ее от неизбежного будущего».

Это сказано еще до распада Советского Союза.

Но вернемся еще раз к тем последствиям, какие вызвало подчинение сталинской диктатуре целого ряда стран на Западе и на Востоке. Ведь именно этот факт послужил причиной той самой «холодной» войны, которая затем почти на полвека осложнила и омрачила жизнь всех нас без исключения. Ее началом считают знаменитую речь У. Черчилля в Фултоне в 1946 году. Он резко выступил против агрессивных происков Сталина, против порабощения им так называемых социалистических стран и призвал Запад не позволять диктатору распоясываться на международной арене. Имея за спиной такой весомый аргумент, как атомная бомба, он мог не стесняться в выражениях. Недаром свою историческую речь он произнес в Америке. Со своим огромным политическим опытом он выступал как бы в роли наставника американского президента Трумэна, особенно во всем том, что касалось нашей страны. Но правильнее, по-моему, все же считать, что «холодная война» началась тогда, когда Трумэн сообщил Сталину о наличии у Америки атомной бомбы, то есть началась она уже на исходе второй мировой войны. Одна война вылезла из другой, словно матрешка.

Считается, что война была «холодной», поскольку тогда не стреляли и не было жертв. Не было ни у кого, кроме нас. Только их никто не подсчитывал, а если бы смогли подсчитать, то снова итог подводился бы в миллионах. Дело в том, что мы, больше всех пострадавшие в войне, мы — главные победители, остались один на один со всеми нашими послевоенными трудностями, размеры которых просто трудно себе представить. Надо было поднимать из руин огромную страну, трудиться не покладая рук, не щадя своих сил. А где их было взять? Какая еще страна потеряла в той войне десятки миллионов человек?! В основном своих главных работников — мужчин… Где еще в деревнях пахали, запрягая женщин вместо лошадей?.. Война оставила нам в наследство голод, недоедание, нехватку всего на свете, никудышное здоровье у подавляющего большинства населения. Дети, рожденные в послевоенные годы, образовали самое слабое и больное поколение за все советское время.

Всего этого могло и не быть. Мы, как никто, нуждались в помощи извне, и нам обязательно помогли бы, но… Снова и снова Сталин выступил как тот самый настоящий враг народа, каких он сам искал всю жизнь. Как известно, страны разоренной Европы совместно взялись за восстановление своего хозяйства при помощи Америки. Сталин о ней и слышать не хотел. У нас объявили, что вся эта заокеанская помощь, так называемый план Маршалла, в итоге поработит Европу, сделает ее американским вассалом. Но до сих пор Англия, Франция, Германия, другие страны вполне самостоятельны и живут так, как нам и не снилось. Сталин не мог простить американцам, что они остановили его армии своей атомной бомбой и возмущены тем, что мы фактически оккупировали несколько стран. Сталин пошел на резкую конфронтацию с ними, а на то, что он тем самым обрек наш народ на горе и муки, ему было, как всегда, наплевать.

Сегодня просто трудно, невозможно себе представить, какую бешеную и идиотскую пропагандистскую кампанию против США и Западной Европы организовал тогда Сталин. Вот несколько заголовков из газет того времени. «США — центр мракобесия», «Самая уродливая цивилизация планеты» (тоже о США), «В вашингтонском притоне» (отнюдь не об уголовниках), «Англо-американские покровители Гитлера», «Поход американской социологии против разума», «Коричневый дурман» (тоже о США), «Фашистский бред Черчилля», «Воспитание фашистских убийц» (о США), «Гитлеровцы в англо-американских мундирах», «Американский поход против культуры», «Американские наемники в мантиях английских профессоров», «Де Гол ль хочет стать французским Гитлером»… Можно себе представить, какие тексты шли за подобными заголовками. Вот, например, несколько строк из статьи «Идеологи американского фашизма»: «Фашизация государственного строя США является непременным условием подготовки новой войны, замышляемой американскими империалистами. Подчиняя себе государственный аппарат, миллиардеры Уолл-стрита вводят в США зверский фашистский режим».

Повторим, что в такого рода «пропаганде» дело сплошь и рядом доходило просто до идиотизма. Так, известная во всем мире книга Карнеги «Как приобрести друзей и влиять на людей» была в 1947 году отрецензирована «Литературной газетой» в статье «Азбука гангстеров и бизнесменов». В ней, в частности, говорилось о книге следующее: «Насквозь реакционная в своем ханжестве и предельно циничная книга», «Моральный катехизис Уоллстрита», «Изуверская и, по сути дела, фашистская книга», «Моральный кодекс цивилизованных дикарей Америки»… «Изуверская» и «фашистская» книга Карнеги! Сегодня она издана у нас и широко известна. Ведь до такой ее оценки и в сумасшедшем бреду нельзя было додуматься! Но именно такого накала ненависти требовала наша пропаганда. Примечательно, что в приведенных выше примерах часто упоминаются фашизм и Гитлер, причем нацистская идеология приписывается Америке. Вот уж воистину: «На воре шапка горит!»

Такая совершенно оголтелая пропаганда антиамериканизма стала самым главным делом наших средств массовой информации, а самым главным политическим лозунгом стало заклинание: «Воспитать ненависть к американскому империализму!» Духом антиамериканизма была буквально пропитана вся наша жизнь, особенно наука, искусство, литература. Не случайно одним из главных трубадуров этого идеологического крестового похода стал уже упоминавшийся выше К. Симонов, активно работавший сразу в нескольких жанрах: поэзии, прозе, драматургии, публицистике. Он занялся этим делом по личному поручению Сталина, потеснив на этом поприще даже такого опытного пропагандиста, каким был тогда писатель Илья Эренбург. В послевоенные годы он побывал во многих странах Европы, Азии и Америки, в своей «Автобиографии» он отмечает, что провел в таких командировках около трех лет!

Попав сразу после войны в Америку, общаясь там с нашими вчерашними союзниками по борьбе с фашизмом, Симонов четко выполняет заказ вождя, пишет о том, как там якобы ненавидят и боятся нас (а не Сталина и его политику!):

Смертельно вежливым огнем
Окружены мы день за днем.

Поэт не замечает, что уже одним этим «вежливым огнем» он выдает свою заданность, проговаривается об искусственности якобы существующей ситуации, которую создают не американцы, а он сам в своем воображении. Даже международный корреспондентский клуб в Вашингтоне он рисует как дом на… передовой (я много раз бывал там в годы «холодной войны» и ничего подобного не ощущал):

Она проходит под паркетом
Всех комнат даже в доме этом,
Где месяц мы едим и пьем
С врагами за одним столом;
Через беседы и обеды,
Через вопросы и ответы,
Стол разрубая пополам,
Она проходит по пятам…
Она, как битва под Москвой,
Владеет всей моей душой.

Нет, не мог тогда знающий и умный человек так думать, если он не кривил душой. Это была заказная воинственность. Не мог Симонов не понимать, что главным поводом к «холодной войне» явилось то, что Сталин поработил страны Восточной Европы. Именно это его преступление он пытался оправдать в пьесах «Под каштанами Праги», «Русский вопрос», в сборнике стихов «Друзья и враги». Он возводит Сталина в ранг величайшего миротворца и обвиняет Запад во всех смертных грехах. За эти произведения он получает Сталинские премии, значит, заказ вождя выполнен. Помимо премий следуют огромные тиражи изданий и бесконечные постановки пьес. Тот же «Русский вопрос» был поставлен сразу в пяти ведущих московских театрах — Художественном, Малом, имени Вахтангова, Моссовета, Ленинского комсомола, не говоря уже о театрах по всей стране. Другого такого случая в истории русской сцены не было и, надо думать, не будет. А вот о качестве его ангажированной драматургии и говорить ничего. Но Сталину нравилось…

Конечно, такая пропаганда работала на создание в какой-то мере атмосферы ненависти в нашей стране, но не все, конечно, ловились на эту удочку. Уже упоминавшийся нами талантливый поэт и острослов Самойлов метко назвал Симонова «любимцем и идеологом советской полуинтеллигенции» и отмечал его «инстинктивный восторг перед официальной иерархией и стремление занять в ней место». Кстати, напарника Симонова на международной арене, Эренбурга, Самойлов называл «старым слугой» и «старым метрдотелем в правительственном ресторане». Между прочим, таким, как Симонов и Эренбург (а таких хватало с избытком!), приходилось нелегко: ведь они были вынуждены не только «разоблачать американских поджигателей войны», «западную демократию», но и восторгаться при этом своей «демократией», оправдывать сталинский тезис о том, что любой советский человек на голову выше западного буржуа. Тут уже снова можно вспомнить Гитлера не только с его расовой теорией, но и с его неистребимой ненавистью к западной демократии и либерализму.

Воспитание ненависти вообще к кому бы то ни было всегда дает сомнительные результаты. Сталин же воспитывал ее еще из корыстных соображений: ему всегда, на протяжении всей его жизни, был нужен враг, с которым обязательно надо бороться и которого обязательно надо уничтожить. И самое главное — списать на него все собственные неудачи и просчеты! Не я, мол, виноват, а вот он, мой враг и, конечно же, враг советской власти. Одним словом, враг народа. Срываются, например, пятилетние планы, составленные без всякого учета экономических реальностей, значит, виноваты вредители… Бедствует после войны страна, значит, виноваты американские империалисты…

Этот всегдашний сталинский заказ на «образ врага» был рассчитан и как проверка на готовность служить лично ему, заказчику; тот, кто эту проверку не проходил, лишался всего, часто — и жизни. Вот почему приходилось выполнять волю вождя и людям вполне приличным, гениальный лидер и родной отец всегда стремился запачкать всех вокруг себя. Вот, например, поэт С. Маршак, тонкий и умный человек, большой талант, публикует под совершенно чудовищной карикатурой такое стихотворение, якобы разоблачающее американский план Маршалла:

С трескучим шумом
Мчится «виллис».
Владелец «виллиса» богат.
За этот «виллис»
Уцепились
Шуман, Шумахер, Сарагат.
Шофер стремителен и гневен,
Властолюбив, нетерпелив.
Его поддерживает Бевин,
Руками сзади обхватив.
Ревет мотор, дыша бензином,
Его Шумахер одолжил,
В придачу к лошадиным силам
И несколько ослиных сил.
Крича народам: «С Новым годом!» —
Шофер несется полным ходом,
Бросая доллар, как лассо.
«Нет, — говорят ему народы, —
Не продадим мы вам свободы.
Попридержите колесо».

В стихотворении перечисляются западноевропейские политические лидеры, избранники народов нескольких стран, между прочим.

А мог ли Маршак не сочинять такие вирши? Нет, не мог отказаться. Дело в том, что они были опубликованы под рисунком Б. Ефимова. Это был лидер соцреалистической зубодробительной графики. Его родной брат, публицист М. Кольцов, был расстрелян по приказанию Сталина, который после этого приблизил к себе его брата-художника настолько, что давал ему темы для карикатур, просматривал их перед публикацией, вносил свои поправки.

Когда мы говорим о послевоенной предсмертной агонии Сталина, надо иметь в виду не только его жертвы и злодеяния, но и то, что он (как всегда) выбивал душу из своих подданных, доколачивал мораль и нравственность.

Кампания разжигания ненависти ко всему западному миру сочеталась в те годы с другой гигантской затеей — так называемой борьбой за мир. Тут самое время вспомнить, что Гитлер громогласно ратовал за мир, пока набирался сил для войны. Вот и Сталин, остановленный американской атомной бомбой, тоже заговорил о мире. За счет государственного бюджета были созданы Всесоюзный и Всемирный комитеты зашиты мира со множеством отделений на местах как в нашей стране, так и за рубежом. Все эти «общественные» организации были изначально густо нашпигованы сотрудниками КГБ, для них это была новая удобная «крыша». Именно это обстоятельство и послужило главной движущей силой всего так называемого движения за мир, организованного лично Сталиным. Всю эту закулисную механику я наблюдал вблизи, будучи журналистом-международником.

Как и другие наши официальные затеи такого рода, это движение за мир, заорганизованное ЦК партии, оказалось мертворожденным и никак не могло охватить и поднять ни нашу, ни зарубежную широкую общественность. Всю эту пустую деятельность вполне можно сравнить с работой Верховного Совета при Сталине, куда народ «выбирал» назначенцев ЦК партии и где все депутаты всегда обязательно голосовали единогласно за все, что им предлагали. Ко всему прочему были учреждены так называемые международные сталинские премии «За укрепление мира между народами», которые по указке Москвы раздавались ежегодно нужным людям.

Как только мы в 1949 году обзавелись своей атомной бомбой, Сталин снова оживился, хотя наше отставание в этой области от американцев было таким огромным, что даже он не рискнул пойти с ними на прямой конфликт. Тем не менее Сталин решился все же на свою очередную авантюру: с помощью Китая и Северной Кореи проверить прочность Южной Кореи, находившейся под защитой Запада. В так называемой КНДР (Корейской народно-демократической республике) правил сталинский сатрап, которого вполне можно было назвать восточным Гитлером местного разлива, и он установил в стране немыслимо жестокую диктатуру. Выступал он в Северной Корее под именем Ким Ир Сен. На самом деле это был обрусевший заурядный кореец, служивший до того в нашей армии на Дальнем Востоке, по имени Иван Афанасьевич Кан. Сталин сделал его своим наместником, а тот после смерти своего «отца и учителя» быстро соорудил себе такой культ, какому и сам Сталин мог бы позавидовать. Недаром он, официально глава социалистического государства, провозгласил при своей жизни наследником своего сына, который и стал править Северной Кореей. Совершенно логичное развитие событий — социалистическая монархия!

Так вот, в 1950 году северокорейцы напали (с ведома и одобрения Сталина, разумеется) на своих южных соседей. Тут же Организация Объединенных Наций, вернее, вооруженные силы многих ее членов выступили на защиту Южной Кореи. В той войне большую роль сыграли американские войска и китайская армия. Исключительно кровопролитная и разрушительная война тянулась до 1953 года. Там погибло немало наших военных советников, многие из которых принимали активное участие в боевых действиях. Нередко в воздушных боях сталкивались между собой и погибали советские и американские летчики.

В результате Южной Корее удалось отстоять свою независимость, а отношения между нами и США пришли в весьма негодное состояние, несмотря на смерть Сталина.

Если говорить о послевоенной судьбе Советского Союза, то, по-моему, можно с уверенностью сказать, что именно агония Сталина с 1945 по 1953 год сыграла в ней решающую, роковую роль и заложила все необходимые предпосылки для распада СССР. Сталин не сумел воспользоваться во благо страны плодами нашей великой Победы, какие, несомненно, могли бы взойти в обновленной послевоенной атмосфере. Он украл победу у народа и еще больше закабалил его. Но и это не самое главное. Дело в том, что Сталин предрешил распад Советского Союза своей безрассудной конфронтацией с Америкой, причем присущий ему патологический антиамериканизм, к несчастью, пережил его и перешел к его наследникам на партийном троне (так же как и многие другие его пороки). По инерции и после Сталина конфронтация между СССР и США продолжалась и привела в конце концов к тому, что мина замедленного действия, заложенная Сталиным, все же сработала и взорвала наше государство. Имя этой мине — гонка вооружений, которая была главным следствием советско-американской конфронтации.

Стоит вспомнить еще раз, что накануне Великой Отечественной войны мы имели танков, самолетов и орудий примерно в пять раз больше, чем было у немцев. Можно себе представить, каких усилий стоило нашему народу такое количество вооружений! В этом факте — причина постоянной нищенской жизни советского народа и запущенности всех отраслей хозяйства, кроме ВПК (военно-промышленного комплекса).

Гонка вооружений, запущенная Сталиным уже после войны, стала пожирать еще больше средств, потому что началось создание ядерного оружия. Смерть Сталина аппетиты ВПК не уменьшила. Наоборот, они росли как на дрожжах, поскольку у ВПК появилась новая отрасль — ракетно-космическая. Параллельно развитию новых отраслей ВПК постоянно наращивал и обычные вооружения, причем их количество намного превышало насущные нужды армии. ВПК работал как бы сам на себя, разрастаясь в организме государства, как раковая опухоль. Официально, на словах, в наших воинственных пропагандистских лозунгах вся эта немыслимая гонка вооружений объяснялась конфронтацией с Америкой. Но такое объяснение было очередной большевистской ложью, обманом собственного народа. В этом легко убедиться, если сравнить данные о производстве вооружений в США и СССР в 1990 году, то есть накануне распада Советского Союза. Первая цифра в этом перечне относится к США, вторая — к СССР.

Итак, в 1990 году было произведено у них и у нас: танков — 775/3500, бронетранспортеров — 775/5250, артиллерийских орудий — 225/2000, подводных лодок — 3/9.

В 1991 году наша армия состояла из 5 миллионов солдат и офицеров, это в мирное время, в период разрядки напряженности! У нас было 10 тысяч ядерных головок, 8 тысяч самолетов, 4 тысячи вертолетов, 64 тысячи танков (в 1941 году на Москву шло около 4 тысяч немецких танков), 76 тысяч бронетранспортеров, 260 подводных лодок с ядерными ракетами, в том числе 113 атомных подводных лодок.

Страна еле-еле выдерживала на своих плечах расходы на вооружения. Это нас и погубило, причем судьба распорядилась так, что роль могильщика советского государства выпала американскому президенту Р. Рейгану. В те годы я в качестве корреспондента «Огонька» присутствовал на советско-американских встречах, проводившихся на высшем уровне, и много ездил по Америке, так что могу свидетельствовать о происходившем с достаточной достоверностью.

Как известно, президент Рейган объявил нашу страну «империей зла», вел себя по отношению к ней соответственно. В 1983 году он принял решение о так называемой стратегической оборонной инициативе (СОИ), иначе говоря, о создании ядерного щита над Америкой. По этому замыслу все вражеские ракеты на подлете к США должны были уничтожаться специальной антиракетной системой. Осуществление американцами этой программы означало новый, невиданный ранее виток в гонке ядерных вооружений, теперь уже в космосе, то есть еще дороже, чем раньше. Наш и без того невообразимый ВПК требовал контрмер против американского ядерного щита. Мы и так, без этих дополнительных гигантских расходов, задыхались под тяжестью неимоверных военных затрат, основная часть нашей экономики и без этого работала на войну. Американцы загнали нас в безвыходный тупик в этом страшном марафоне, их промышленный и научный потенциал был сильнее и жизнеспособнее нашего, потому что опирался на здоровую экономику, на свободный рынок.

Рейган утверждал, что осуществление программы СОИ не только защитит Америку, но и сможет изменить ход истории человечества. Американский президент, которого тогда многие недооценивали (как же — бывший актер!), смотрел далеко. Его предсказание сбылось даже раньше, чем он предполагал. Программа СОИ, еще не успев осуществиться, полностью оправдала пророчество президента: она, не уничтожив ни одной нашей ракеты, действительно изменила ход истории. Советский Союз рухнул под тяжестью собственного ВПК, не защитившего, а погубившего страну. Мы надорвались на гонке вооружений и без боя проиграли «холодную войну», затеянную еще Сталиным. Пусть это произошло уже при преемнике Рейгана, президенте Буше, но все равно это было делом рук бывшего актера.

Трумэну удалось сдержать экспансию Сталина, стремившегося, казалось бы, неудержимо к расширению советской империи, а Рейгану удалось ее развалить. Между прочим, в кабинете Рейгана стоял бюст Трумэна… Итак, в мире осталась только одна сверхдержава — Америка. Правда, и соображение о двух китах, США и России, пока в силе, поскольку наши ядерные потенциалы по-прежнему сравнимы друг с другом. Со здоровьем же у китов дело обстоит по-разному.

Агония Гитлера закончилась крахом Германии, но она сумела возродиться из пепла. Распавшемуся в результате агонии сталинского режима Советскому Союзу уже не возродиться, потому что его разнесло на куски таким взрывом, который был посильнее не только атомной, но и водородной бомбежки. Можно сказать, что взорвавшая его мина замедленного действия состояла из двух слоев: ленинского и сталинского. Первый был заложен еще в 1922 году при образовании Советского Союза, когда сложнейшие национальные проблемы решались просто, по-большевистски, волевым решением сверху. А во втором слое выше уже немало сказано…

Вскоре после войны Сталин начал мощнейшую пропагандистскую кампанию — борьбу с так называемым космополитизмом в своей стране. Она оказалась последней крупной политической акцией в его жизни. Если Гитлер всю жизнь был помешан на антисемитизме и не забыл лишний раз проклясть евреев в своем предсмертном завещании, то Сталин постепенно тоже становился все более и более заядлым антисемитом, сравнявшись с фюрером по накалу этой злодейской страсти перед самой своей смертью. Еще и еще раз оба злых гения предстали как бы в одном и том же облике.

Все началось, казалось бы, с весьма незначительного факта, а вылилось вскоре в настоящий государственный антисемитизм, который к самому концу жизни вождя был готов перерасти в геноцид по отношению ко всем советским евреям. Этому помешала только смерть Сталина, о чем выше подробно рассказано в главе «Пятый пункт».

В нескольких словах дело было в следующем. Сталин регулярно лично раздавал премии своего имени в области науки, производства, литературы и искусства. Среди его лауреатов оказалось несколько абсолютно бездарных драматургов, которые с лихвой возмещали этот врожденный недостаток тем, что в своих произведениях воспевали Сталина и его режим. Некоторые театральные критики, еще не до конца потерявшие совесть, попробовали в своих рецензиях довольно робко и деликатно указать на слабость таких пьес. Но ведь они были отмечены Сталинскими премиями! Так что их спонсор, Сталин, естественно, обиделся на такие оценки, нет, не самих пьес, а собственного литературного вкуса. А за обиду товарищ Сталин всегда жестоко мстил, в подавляющем большинстве случаев — концлагерем и расстрелом. Случилось так, что в группу возмутивших вождя театральных критиков собрали в основном евреев, и кампания их травли сразу приобрела ярко выраженный антисемитский характер. Тут же отыскали космополитов в литературе, кино, музыке, изобразительном искусстве… Был найден новый очередной «враг народа», которого можно было обвинить во вредительстве и в наших бедах. Наверное, не одни театральные критики были причиной сталинского негодования. Вполне возможно, что активное участие еврейских ученых в создании ядерного оружия в США тоже подлило масла в огонь. К тому же Сталин крупно просчитался при создании государства Израиль в 1948 году. Тогда мы не только приветствовали этот факт, но и активно содействовали появлению Израиля на карте мира. Потому что тогда Сталин рассчитывал на Израиль как на форпост, на силу, направленную против традиционного влияния англичан в этом регионе. В то время мы даже осуждали борьбу арабов против нового государства. Так, вездесущий И. Эренбург писал: «Советское правительство первым признало новое государство, энергично протестовало против агрессоров, которыми командовали английские офицеры, все симпатии советских людей были на стороне обиженных, а не на стороне обидчиков». Но лидеры Израиля не оправдали надежд Сталина. Их он достать не мог и обрушился на своих евреев…

Наши так называемые космополиты подверглись жестоким гонениям и репрессиям, еще страшнее было то, что невыносимая общественная атмосфера в стране оказалась к тому же отравленной антисемитизмом и, как обычно это было при сталинских кампаниях, каким-то немыслимым абсурдом. Вот что, например, заявлял глава советских писателей А. Фадеев в своем докладе о космополитизме, обвиняя в нем для начала западноевропейскую классику и конкретно… Бальзака, Флобера, Золя, Мопассана: «Взгляните на Флобера. Он настолько лишился нравственного идеала, что все его творчество стало безнравственным: голый скепсис, полное отсутствие веры в человека и возможность преобразования общества на справедливых началах. Революцию 1848 года во Франции он просто оплевал… Вырождение реализма начинается у Флобера, который в романе „Саламбо“ выступает как реакционный романтик и физиологический натуралист одновременно. Начинается литературное вы рождение, декаданс. А с другой стороны, при всех неоспоримых достоинствах реализма Золя и Мопассана, им присуща еще большая ущербность, чем Флоберу, они вовсе ползут по земле, в хвосте исторического развития».

Не забыли и про русскую классику. Литературный опричник В. Ермилов писал: «Критика и самокритика прежних работ о Достоевском необходима в свете реальной социальной практики сегодняшнего дня, когда творчество Достоевского особенно активно служит на потребу мировой реакции».

В январе 1949 года газета «Правда» объявила о начале нового большевистского крестового похода в статье «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», а на другой день «Литературная газета» подхватила начинание своих хозяев в передовой статье, в которой говорилось: «В области театральной критики сложилась антипатриотическая группа носителей враждебного нам безродного космополитизма, последышей буржуазного эстетства. Развязно и со всеми удобствами расположилась она в театральной критике. Эта антипатриотическая группа эстетствующих формалистов, без всякого к тому основания называющих себя театральными критиками, поставила своей задачей последовательное избиение, дискредитацию всех новых, впервые выступающих советских драматургов и всех истинно новаторских, партийных патриотических пьес…»

А в отношении самих космополитов не соблюдались никакие правила критической полемики, никакие приличия. Ведь они, оказывается, были «эстетствующими клеветниками, которым чуждо святое чувство советского патриотизма, которые главной своей „специальностью“ сделали клевету на нашу молодую советскую драматургию — самую передовую и идейную драматургию в мире, драматургию социализма». Их обвиняли в том, что для них «не существует огромной воспитательной и созидательной работы нашей партии, которая и обеспечила всемирно-исторические победы социализма». В такой «полемической» атмосфере сходили с рук любые ярлыки и оскорбления, например: «Юзовский, зарекомендовавший себя хулиганскими нападками на советскую поэзию и драматургию», «Борщаговский — этот подонок литературы, разбойник пера и бандит от критики», «диверсионная сущность деятельности Альтмана», «растлевающая роль Дайреджиева и Левина», «подрывная работа ленинградских космополитов», «обнаглевшие громилы»…

Понятно, что век затравленных жертв оказался недолог, до преклонных лет дожил только Борщаговский. В своих воспоминаниях он пишет: «Во всем этом была своя логика и убежденность. Но прежде всего инстинкт. Инстинкт самозащиты и самосохранения, порождаемый авторитарностью, а он всегда оборачивается агрессивностью… Надо было сломить, смирить несмирных, расчистить путь многолюдной, как оказалось, фирме „Суров и компания“, сочинениям Софронова…» Суров и Софронов были лидерами воинствующих бездарей в драматургии тех лет. Кое-что из их продукции мне довелось увидеть на сцене в силу моей работы в «Огоньке». Главное впечатление: режиссеры, актеры, художники совершали поистине подвиги, чтобы оживить мертворожденные схемы бесталанных авторов. Но все усилия были напрасны, так слаб был оригинал, продвинутый на сцену исключительно по указанию партии, которое тогда не обсуждалось, а исполнялось. Ни одна из тех пьес не пережила то время, они ушли в небытие вместе с их главным постановщиком — Сталиным.

И тут встает вопрос: неужели Сталин не понимал, каким мусором были все те халтурные поделки? Наверное, все же понимал, но привык считать своих подданных быдлом, был убежден, что именно такого рода низкосортная пропаганда как раз для советского зрителя. Сын известного писателя Вс. Иванова пишет в своих воспоминаниях: «В одну из послевоенных зим мы были с отцом вдвоем на даче. Зашел Фадеев. Попивая с нами вишневую наливку, он рассказывал, как только что представлял Сталину список писателей — кандидатов на премию его имени. По словам Фадеева, Сталин сказал: „По политическим причинам нам приходится давать премии произведениям, в художественном отношении слабым“».

И вот такого хитроумного спонсора низкопробной драматургии попытались вежливо поправить какие-то жалкие театральные критики! Газета «Правда», нисколько не смущаясь, так прямо и ставила рядом критику пьес с фактом присуждения им Сталинских премий: «Шипя и злобствуя, пытаясь создать некое литературное подполье, они охаивают все лучшее, что появилось в советской драматургии… Мишенью их злостных и клеветнических выпадов были в особенности пьесы, удостоенные Сталинской премии».

Жестокими гонениями на культуру, удушением даже самых микроскопических намеков на свободомыслие Сталин не ограничился, он решил еще и поучить свой народ, чувствуя, наверное, что времени у него остается немного. Ведь последний вклад в науку он сделал сравнительно давно, еще во время войны, каковым оказалась его книга «О Великой Отечественной войне Советского Союза». Это был просто сборник его приказов и выступлений во время войны. Тем не менее книга была признана гениальной, пресса единодушно отмечала, что «великая сокровищница марксизма-ленинизма обогатилась еще одним замечательным трудом».

Через пять лет после войны, собравшись, видимо, с новыми силами, Сталин совершенно неожиданно для всех написал работу «Марксизм и вопросы языкознания». Разумеется, она тут же была признана у нас вершиной научной мысли, небывалым достижением даже для такого гения, каким являлся Сталин, на нее должны были опираться специалисты буквально всех отраслей науки и вообще всех сфер жизни и деятельности, ее цитировали во всех изданиях, на любые темы. Возьмите труды тех лет, скажем, о гинекологии или пчеловодстве, там обязательно будут ссылки на эту работу, которая, мол, осветила новые пути ученым и специалистам и этих областей. На этой книге по уже давно заведенной традиции присягали, как на Библии, на верность режиму и лично товарищу Сталину. Ни один более или менее заметный человек не мог уклониться от восторженных отзывов на «гениальный труд» вождя.

Так, например, изнасиловали на комплименты специалиста в языкознании с мировым именем, академика В. Виноградова, который заявил «Гениальные работы Иосифа Виссарионовича Сталина, посвященные вопросам языкознания, направили развитие советской науки о языке по подлинному научному пути творческого марксизма… Советские языковеды все острее и глубже сознают, какие широкие, величественные горизонты открылись перед нами благодаря гениальным указаниям и теоретическим обобщениям И. В. Сталина и как мало еще сделано ими для осуществления тех великих задач, которые должно и может выполнить советское сталинское языкознание». Надо заметить, что после смерти Сталина академик этот тезис никогда не развивал, хотя намного пережил вождя и имел на это достаточно времени…

Вообще тот удивительный факт, что гениальный вождь полез в языкознание, имел, как вскоре оказалось, прямо-таки роковое, мистическое значение. Сегодня, когда миновало почти полвека с того момента, просматривается явная закономерность, касающаяся нашей темы. Можно легко вспомнить, что те советские вожди, которые всерьез начинали бороться со Словом и залезали со своим уставом в его храм, всегда терпели неудачу и просто-напросто надрывались на этом. Так, Ленин окончательно свалился вскоре после того, как в 1922 году выслал из страны лучших мыслителей и творцов Слова. Сталин как только взялся за языкознание, так вскоре и скончался. Как только Хрущев решил взяться за реформу русского языка, так его и прогнали. Брежнев «написал» мемуары и ненадолго их пережил. В 1990 году, когда перестройка окончательно дискредитировала себя, Горбачев обвинил демократическую печать в том, что она ему мешает, и тут же лишился власти. Ельцин долго силился удержаться в роли защитника свободной прессы, но в конце концов обзавелся своими карманными средствами массовой информации, после чего уже неудержимо покатился вниз с кремлевского Олимпа.

Под самый занавес своей жизни Сталин еще раз обратился к науке, написал книгу «Экономические проблемы социализма в СССР». И снова всеобщий восторг! Пресса просто захлебывалась от комплиментов: «Сокровищница марксизма-ленинизма пополнилась величайшим вкладом — гениальным трудом товарища Сталина… Духовная жизнь советских людей в последнее время обогатилась величайшими открытиями в науке. Труды товарища Сталина по вопросам языкознания и „Экономические проблемы социализма в СССР“ представляют собой крупнейший шаг в познании объективных законов истории, являются глубочайшим проникновением в „тайны“ происходящих независимо от воли людей процессов развития общественной жизни».

Оба эти «труда» являли собой удивительный пример вопиющей наглости и невежества, но кто посмел бы тогда у нас вспомнить сказку о голом короле? Вот, например, два самых «гениальных» открытия, сделанных вождем-ученым в книге о социализме, первое — закон современного капитализма, второе — закон социализма.

1) Закон капитализма: «Обеспечение максимальной капиталистической прибыли путем эксплуатации, разорения и обнищания большинства населения данной страны, путем закабаления и систематического ограбления народов других стран, особенно отсталых стран, наконец, путем войн и милитаризации народного хозяйства, используемых для обеспечения наивысших прибылей».

2) Закон социализма: «Обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники».

Такая вот тарабарщина… Если в 30-е годы вся страна обязана была изучать сталинский курс истории партии, а в 40-е годы — его брошюру о войне, то теперь все погрузились в проблемы языкознания и социализма. Это было обязательно для каждого! С таким же успехом в известном анекдоте обитатели сумасшедшего дома изучали телефонную книгу.

Еще одной страшной гримасой сталинской послевоенной агонии стало празднование 70-летия диктатора в декабре 1949 года. К нему загодя была обязана готовиться не только вся огромная страна, от Кремля до детского садика, но и почти полмира, от Албании до Китая, то есть весь социалистический лагерь. Много месяцев в Москву поступали тысячи подарков Сталину ко дню его рождения со всего света (уж зарубежные коммунисты на местах постарались, причем, как обычно, на наши же деньги!) и, конечно, со всех советских областей, краев и республик. Их оказалось столько, что они вытеснили экспозиции из крупнейших столичных музеев, люди были обязаны ходить туда и восхищаться ими. А сколько на эту тему было написано книг и создано художественных произведений во всех жанрах! Такой лавины славословия в адрес одного человека история еще не знала. Со всего мира в Москву съехались коммунистические лидеры и так называемые прогрессивные деятели. Кульминацией торжеств стал вечер в Большом театре. В течение нескольких часов десятки выступавших выходили с приветствиями перед сидевшим в кресле Сталиным.

Самым потрясающим за весь вечер было то, что Сталин не произнес ни слова! Нельзя даже сказать, что он по виду своему был доволен, скорее всего, нет. Это отмечался не юбилей царя-победителя, всех облагодетельствовавшего, а тирана, всех унизившего. Похоже, что отношение Сталина ко всему происходящему в Большом театре было сродни тому настроению, с каким он встретил победу, когда ее радость ему омрачила американская атомная бомба. Видно, с тех пор он так и не оправился. Мог ли полностью психически нормальный человек так повести себя на таком воистину невиданном юбилее? Ходили слухи, что в кресле сидел не сам вождь, а его двойник. В то время все могло быть, тем более что у Сталина, как и у Гитлера, двойник имелся…

А вскоре наступила последняя стадия сталинской агонии. Обожествленный идол словно с цепи сорвался. По всему стало видно, что дошел черед до его любимого занятия — уничтожения своих самых близких сподвижников, все шло к тому, что им не уйти от судьбы тех, чьи места они занимали у подножия сталинского трона. От слухов и намеков, исходящих в том числе и от самого вождя, дело стремительно шло к развязке очередной сталинской интриги. В 1952 году он расширил число членов Президиума ЦК партии до 25 человек (обычно их было около десяти), а Секретариата ЦК — до 10 человек (обычно было около пяти). То есть при ликвидации нескольких старых членов оба высших партийных органа, Президиум и Секретариат, вполне могли функционировать без них. На Пленуме ЦК партии Сталин резко выразил свое недовольство своими старыми и самыми близкими сподвижниками, в том числе Молотовым, Микояном, Ворошиловым и даже Берией! Было ясно, что их участь предрешена… Только смерть вождя помешала ему еще раз повторить в 1953 году кровавую вакханалию 30-х годов. Но пока он был жив и умирать не собирался (удар хватил его неожиданно), его перепуганным соратникам оставалось только дрожать от страха или же самим побеспокоиться о своей безопасности.

Все это отнюдь не гипотеза, не предположение. Нужно было знать Сталина. Он только что уничтожил цвет еврейской интеллигенции в стране, а судьбу всех советских граждан еврейской национальности он для себя уже решил, оставалось это только технически и организационно оформить, все необходимые приказы и приготовления были уже сделаны. Старый хищник учуял запах крови, и остановить его было невозможно. Зная все это, его ближайшие соратники понимали, что их ожидает вслед за решениям «еврейского вопроса». Так причудливо совпали по времени обе последние типично сталинские интриги Напомним еще раз об обстановке тех дней: никто, конечно, не догадывался, что они являются последними для товарища Сталина. Уже упоминавшийся выше писатель Ю. Борев так описывает ту ситуацию:

«Согласно сталинскому сценарию, должен был состояться суд над „врачами-убийцами“, который приговорил бы их к смерти. Некоторых преступников следовало казнить, других позволить разъяренной толпе отбить у охраны и растерзать на месте. Затем толпа должна была устроить в Москве и других городах еврейские погромы. Спасая евреев от справедливого гнева народов СССР, их предстояло собрать в пунктах концентрации и эшелонами высылать в Сибирь.

Хрущев пересказывал Эренбургу свою беседу со Сталиным. Вождь наставлял: „Нужно, чтобы при их выселении в подворотнях происходили расправы. Нужно дать излиться народному гневу“. Играя в Иванушку-дурачка, Хрущев спросил: „Кого их?“ — „Евреев“, — ответил Сталин, наслаждаясь своим интеллектуальным превосходством. Утверждая сценарий депортации, он распорядился: „Доехать до места должно не более половины“. По дороге предполагались „стихийные“ проявления народного гнева — нападения на эшелоны и убийства депортируемых.

Так Сталин готовил окончательное решение еврейского вопроса в России, как рассказал об этом Эренбург.

Один из старых железнодорожников, живущий в Ташкенте, рассказывал мне, что в конце февраля 1952 года действительно были приготовлены вагоны для высылки евреев и уже были составлены списки высылаемых, о чем ему сообщил начальник областного МГБ».

Итак, далее Сталин переходил к другой проблеме, связанной с очередной чисткой своего ближайшего окружения, что для вождя, как известно, вообще было занятием традиционным, привычным, можно сказать, обязательным. Во всяком случае Сталин, по всей вероятности, считал, что это только укрепляет его единоличную власть. Освободившись от старых, слишком много знавших слуг, он мог, с большой пользой для себя опираться на новых, еще более старательных. Заодно со своим обреченным на гибель ближайшим окружением он хоронил много страшных тайн, которым в этом случае уже не суждено было никогда всплыть на поверхность.

После XIX съезда партии Сталин приступил к делу. Для начала он выразил желание уйти в отставку. Можно вспомнить, что в 20-е годы, когда после смерти Ленина разгорелась борьба за власть, он тоже высказывал такое пожелание. Тогда Каменев и Зиновьев его не пустили в отставку, не из любви к нему, разумеется, а просто в пику Троцкому, которого они не хотели видеть над собой, в вождях. На следующем этапе борьбы за партийный трон против ухода Сталина с поста генерального секретаря возразил очень влиятельный в то время Бухарин, его поддержал Пленум ЦК партии, состав которого загодя подобрал Сталин, пользуясь, как говорится, своим служебным положением. Можно вспомнить, что такие же номера на придворной сцене откалывали еще Иван Грозный, Борис Годунов и другие наши цари. Их просьбы об отставке никогда не удовлетворялись. Так случилось и после XIX съезда партии. Вождь пошел навстречу массам, но сказал: «Ну что же. Если вы меня уговорили и обязали работать — я буду. Но я должен буду исправить некоторые вещи и навести в партии порядок. У нас образовался правый уклон. Это выразилось в том, что товарищ Молотов отказался подписать смертный приговор своей бывшей жене — Жемчужиной. Он воздержался от голосования по этому вопросу. Товарищ Микоян не смог своевременно обеспечить продовольствием Ленинград во время блокады…» В таком же духе он упомянул и других своих приближенных, считая, наверное, что они все равно у него в руках. Но на сей раз он ошибся.

В состоянии все усиливающейся агонии Сталин сам загнал себя в тупик и не заметил этого. Последние месяцы жизни он пребывал в абсолютном одиночестве, вернее, лишил себя привычного окружения. Остался без врачей, которых сам отправил на Лубянку, заодно вообще отказался от квалифицированной медицинской помощи, а при недомогании обращался к своему охраннику, имевшему ветеринарное образование, причем был он не врачом, а фельдшером. Вождь разогнал свою привычную охрану во главе с генералом Власиком, который служил ему всю жизнь верой и правдой. Освободился и от своей тени — от самого Поскребышева, через которого только и можно было проникнуть к вождю. Даже поваров сменил! А всех новых людей поставлял, естественно, Берия, его главный опричник, который лучше других понимал, какая участь грозит ему в той обстановке.

С помощью многочисленных свидетельств постепенно была восстановлена хроника последних дней вождя. Накануне удара у него было обычное застолье в привычном кругу (Маленков, Берия, Хрущев, Булганин), закончилось оно под утро. Хозяин стола был в полном здравии и даже хорошем расположении духа. Но на другой день он долго не подавал никаких признаков жизни. Беспокоить его никто не смел, таков был неписаный железный закон, он всегда сидел взаперти и сам давал о себе знать. Через несколько часов охрана все-таки осмелилась проникнуть к нему. К тому времени он был без сознания уже в течение нескольких часов. Стали звонить Берии, долго не могли его найти. Наконец нашли, но он приехал не сразу, почему-то не поспешил. Когда он, Маленков, Хрущев и Булганин наконец прибыли, вождь по-прежнему находился без сознания. Берия накричал на охрану, заявив для начала, что товарищ Сталин просто крепко спит. Таким образом, прошло много часов до тех пор, когда никому не знакомые врачи с дрожью в руках подступились к Сталину, который так и не пришел в себя. Приехавшие наконец медицинские светила сделать уже ничего не могли. Утверждают, что о смерти Сталина Берия оповестил собравшихся словами: «Умер тиран!» Вспоминают также, что прибывший вскоре после других к лежавшему без сознания вождю Василий Сталин кричал: «Убили отца?» Правда, говорят, что он, как обычно, был пьян. Существует немало версий о том, как проходила последняя стадия сталинской агонии, нет смысла их пересказывать. Вот только одна из них, наиболее, по-моему, любопытная и логично входящая в общую канву нашего повествования, принадлежит она перу Ю. Борева, который уже упоминался выше. Итак:

«В феврале 1953 года дуайен зарубежных послов в Москве сделал Молотову заявление от имени возглавляемого им дипломатического корпуса:

— По нашим сведениям, предполагается суд над так называемыми врачами-убийцами, который носит явно антисемитский характер и вызовет повсеместные еврейские погромы. Если этот кровавый спектакль будет разыгран, то все аккредитованные в Москве послы покинут СССР, посольства будут закрыты и дипломатические отношения прерваны.

Молотов доложил об этом заявлении на заседании высшей партийной элиты, и ряд людей (в том числе и сам Ворошилов) высказались против этой акции. Сталин молча покинул заседание и не появлялся до своей смерти даже среди соратников.

Сталин уже не обращал внимания на протесты против ареста врачей со стороны Жолио Кюри и возглавляемого этим ученым движения за мир.

Сталин намеревался провести кровавую акцию невзирая на масштабы международного протеста. Степень его свободы от общественного мнения была столь высока, что означала или полное затмение ума, или полную готовность пойти на разрыв международных отношений со всеми ведущими странами мира. Последнее возможно только при твердом намерении развязать мировую войну.

Возможно, Сталин умер за пять исторических минут до атомной катастрофы мира. Случайно при таких обстоятельствах не умирают. Если же правда, что Сталина устранил Берия, то фантасмагорическая ирония истории, ее парадоксальность грандиозны: палач спасает мир от гибели».

Если все это и так, то Берия спасал прежде всего самого себя.

Гитлеру перед его концом изменили несколько ближайших соратников, а некоторые остались верны ему до конца. У Сталина таких коллег из его ближайшего окружения не оказалось…





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх