• Римская империя в 400 году
  • Ресурсы Римской империи
  • Теории, объясняющие падение Римской империи на Западе
  • Германские варвары
  • Разделение Римской империи
  • Аттила и империя гуннов
  • Германские королевства на территории Римской империи
  • Конец Римской империи на Западе
  • Остготы в Италии
  • Римская империя на Востоке: Юстиниан
  • Возвращение Западного Средиземноморья
  • Византия и Персия
  • Варварские государства – наследники Римской империи
  • Христианизация империи
  • Изобразительное искусство
  • Заключение
  • Глава 1

    Конец античного мира и начало Средних веков, 400–700 годы

    Римская империя в 400 году

    В один из дней приблизительно 400 г. Константинопольский епископ Иоанн, получивший прозвище Хрисостом (или Златоуст) за свои необычайно красноречивые проповеди, удовлетворенно взирал на окружающий мир. «Сейчас, – писал он, – все эти обширные земли, над которыми не заходит солнце, от берегов Тигра до Британских островов, вся Африка, Египет и Палестина, все, что только подвластно Риму, живет в мире. Тебе известно, что весь мир пребывает в безмятежности, а о войнах мы знаем лишь по слухам».

    История по-своему умеет высмеивать пророчества интеллектуалов. Действительно, многие современники св. Иоанна Хрисостома, особенно те, что жили на западе Римской империи, вряд ли разделили бы его оптимизм, и в то же время ни один из них не мог предугадать, что крушение всей западной части империи произойдет так скоро. Даже сейчас с трудом верится в то, что к 400 г. катастрофа уже стала неизбежной.

    В самом деле, для оптимизма было немало веских оснований. Страшные гражданские войны III в. ушли в прошлое, императоры Диоклетиан и Константин восстановили эффективное управление. Четвертый век стал временем значительного оживления экономики. Особенно хорошо это видно по быстрому росту Константинополя, поскольку в отличие от Рима, который возник как административный центр и поэтому в экономическом отношении оставался по преимуществу центром потребления, новая столица на Босфоре развивалась как торговый и промышленный город. Чтобы компенсировать недостаток рабочей силы, связанный с людскими потерями в бедственном III в., императоры издали законы, которые обязывали сыновей продолжать дело своих отцов – на государственной службе, в армии, в занятиях ремеслом или земледелием. Историки часто с неодобрением отзывались об этих законах, хотя последние никак не препятствовали социальной мобильности населения. Армия, в частности, предоставляла честолюбивым людям возможности для продвижения, и даже крестьянин мог добиться самого высокого общественного положения, примером чему служит Юстин, ставший императором.

    Еще более впечатляющим по сравнению с экономическим подъемом оказалось духовное возрождение. Христианство, которое в течение нескольких веков оставалось религией меньшинства, быстро вытеснило всех соперников. Литературные, философские и художественные дарования граждан Римской империи все больше обращались на службу христианству, а оно, в свою очередь, выступало как могущественный заказчик, побуждавший людей развивать свои творческие способности. Константинополь стал подлинно христианской столицей империи, свободной от римского наследия и традиций языческого прошлого.

    Христианство было восточной, то есть не греко-римской в своих основаниях, религией. Существовали и другие восточные традиции, которые после столетий полусонного существования под покровом эллинистической цивилизации вновь утверждали себя на берегах Восточного Средиземноморья. Самая важная из них – вера в божественность императора, подданные которого простирались ниц перед его статуями и изображениями. Для этой традиции «христианское» и «римское» были синонимами. Монахи, отшельники и святые столпники служили связующим звеном между мирянами и императором, поскольку он прислушивался к предупреждениям и наставлениям святых. Эта связь являла собой прочные узы верности императору со стороны подданных восточной части Римской империи и была одним из главных источников силы государства. С течением времени, однако, выяснилось, что такая верность весьма хрупкая – у египтян и сирийцев в конце концов возникли разногласия с императором относительно сущности христианской веры. Но в 400 г. никто не мог этого предположить.

    На Западе сложилась иная ситуация. Языческие традиции оказались там сильны и культивировались в кругу римских сенаторов. Roma aeterna, вечный Рим, священный город, средоточие и вершина всей цивилизации – постоянный лейтмотив литературы того времени. Та же тема в своей позднейшей христианской версии более тысячи лет определяла литературные и художественные вкусы, религиозные и даже политические пристрастия жителей Западной Европы. Под воздействием этих идеалов происходила последовательная романизация западных провинций империи. Кельтский и баскский языки исчезли из большинства областей Галлии и Испании, сохранившись только в отдаленных горных районах Британии и Пиренеев. Эти языки заменила разговорная латынь, которая, как мы знаем от лингвистов, послужила основой для развития средневекового французского и испанского языков.

    Атмосфера умиротворенности в конце правления императора Феодосия, ничем не омраченное воцарение двух его несовершеннолетних сыновей, Аркадия на Востоке и Гонория на Западе (395), – весь этот внешний покой (которым объясняется оптимизм Иоанна Хрисостома) был тем не менее обманчив. Проницательные люди уже в то время чувствовали приближение кризиса. Опасность со стороны варварских германских племен на севере и персов на востоке не миновала. До сих пор их удавалось побеждать; но сохранится ли такое положение в будущем?

    Ресурсы Римской империи

    Самой важной и самой насущной проблемой для Римской империи была военная защита. В свою очередь, возможности армии зависели от ресурсов империи, от их разумного распределения и, следовательно, эффективного использования, наконец, от принципиальной способности и желания римских властей и римского народа этими ресурсами пользоваться. Какой же свободой выбора они располагали?

    Римская империя представляла собой мир больших городов, средиземноморских портов и поселений, расположенных на берегах или в местах впадения рек в море. В целом они образовали обширную зону беспошлинной торговли, объединенную судоходством, а также стабильной и ходившей повсюду золотой монетой. В крупных городах была сконцентрирована основная часть зримых богатств империи – роскошные храмы и театры, дворцы, акведуки, общественные термы, рынки, форумы с триумфальными арками и рядами коринфских колонн. В целом ряде областей, особенно в строительстве, инженерном деле, в производстве тканей и металлических изделий, инструментов и оружия, античный мир достиг высокого мастерства. Но все эти технические достижения к 400 г. существовали уже несколько столетий, и нет никаких оснований считать, что Римский мир сохранял способность к технологическому прогрессу.

    Причины застоя были весьма разнообразны и неоднозначны. К тому же сама постановка проблемы относится к сравнительно недавнему времени: образованные римляне V в. вообще не стали бы в этой связи говорить об упадке. Разумеется, они высоко ценили тот комфорт (теплые бани или центральное отопление), который создавали им технические достижения; но сама мысль о том, что технологический прогресс способен улучшить их благосостояние, дополнить или даже совсем заменить человеческий труд машинами, конечно, не была и не могла быть им знакома. Мы вообще не располагаем сведениями, что образованные римляне когда-нибудь задумывались об этом. Они принадлежали к классу possessores, собственников (даже если были сравнительно бедны), и считали свою жизнь достаточно комфортной при существующем технологическом уровне и использовании труда рабов. Еще важнее, пожалуй, другое: в число общественно признанных социальных и интеллектуальных приоритетов никогда не включались успехи на ниве технологии. Люди становились адвокатами, политиками или администраторами; если же их не привлекала такая карьера, к их услугам был богатейший мир греческой и римской словесности. Эти дисциплины изучали в школах и университетах, так же обстояло дело с философией и некоторыми теоретическими науками, но почти никакие прикладные (за исключением медицины) и, конечно, никакие технические науки в школах не преподавались. Подъем христианства лишь усугубил такое положение, поскольку многие выдающиеся умы эпохи посвящали себя теологии. Устойчивость римских интеллектуальных традиций демонстрирует история Византии: в течение последующей тысячи лет это блестящее, сложное и необыкновенно жизнеспособное общество продолжало существовать без каких бы то ни было технологических перемен, за исключением военного дела (но и здесь основные новшества были заимствованы у врагов).

    В подобных условиях промышленная (то есть ремесленная) продукция могла составлять сравнительно небольшую долю валового национального продукта, реального богатства империи; подавляющая его часть производилась (и фактически могла производиться) в сельском хозяйстве. На протяжении тысячелетий средиземноморские земледельцы учились использовать различные типы почв с наилучшим результатом. Урожайность пшеницы, о чем мы имеем некоторое представление, не идет, конечно, ни в какое сравнение с лучшими современными стандартами, но вполне сопоставима с урожайностью в развивающихся странах. Однако к 400 г. техника земледелия, как и ремесленного производства, вряд ли заметно изменилась со времен Римской республики. Самое современное сельскохозяйственное руководство эпохи, книга Палладия, почти ничего не прибавляет к рекомендациям Плиния и других авторов времен ранней империи. Поэтому валовой продукт можно было увеличить лишь за счет расширения площади освоенных земель. Но и здесь практически не внедрялись новые приемы. Земли таких областей, как Сирия или Северная Африка, были обработаны, несомненно, лучше, чем в любую последующую эпоху вплоть до середины XX в. Однако средиземноморские технологии не годились для тяжелых почв более холодного и влажного климата Западной и Центральной Европы. По этой причине провинции к северу от Альп имели небольшое население и плохо обработанные земли; там наблюдалась постоянная нехватка рабочей силы. Нам мало что известно о демографической динамике того периода, но несомненно, что в III в. население значительно сократилось в результате войн и эпидемий, и вряд ли эти потери были полностью возмещены в более благополучном IV в.

    Римляне прекрасно понимали всю важность земледелия. Высшие классы вкладывали значительную часть своего состояния именно в землю и от нее получали большую часть доходов. Даже доходы городов и городских властей зависели скорее от земледелия, чем от торговли. Христианские церкви существовали на ренту и пожертвования (обычно первые урожаи). Но важнее всего то, что государство вынуждено было формировать свой доход из налогов на сельское население, забирая у миллионов крестьян излишки прибавочного продукта за вычетом минимума, необходимого для существования их семей. Говоря современным языком, основная проблема Римской империи состояла в распределении небольшого прибавочного продукта географически обширной, но статичной экономики. На этот продукт было три претендента, и требования их постоянно росли: высшие классы, желавшие, чтобы он неизменно поступал для удовлетворения их личных нужд, армия и императорский двор вкупе с государственными службами.

    Possessores

    Собственники, possessores, жившие на земельную ренту, практически не участвовали в процессе производства. Точно установить численность этого класса невозможно, поскольку его удельный вес среди населения разных провинций сильно различался. Но даже если он не превышал 10 % населения, его абсолютная численность была достаточно велика. Верхнюю прослойку possessores составляли немногочисленные богачи, сословие сенаторов. На Западе их, вероятно, было меньше и жили они богаче, чем на Востоке. Некоторые семьи владели обширными имениями, разбросанными по всей Италии, Африке и Испании. Представители этих богатейших фамилий не были лишены чувства социальной ответственности: те из них, что все еще жили в больших городах, соревновались друг с другом, жертвуя средства на хлеб и зрелища для бедных. Именно так продолжал существовать город Рим со своим в значительной мере не занятым в производстве населением, превышающим полмиллиона человек.

    Однако все большее число состоятельных людей переселялось из грязных и нездоровых городов в сельскую местность, где они строили комфортабельные и роскошные виллы. Жизнь там оставалась все еще очень приятной – даже несмотря на то, что «зловонные» (по выражению Сидония Аполлинария) варвары находились совсем близко. В своих письмах этот образованный аристократ оставил нам живое описание досуга богатого человека в Южной Галлии середины V в.:

    На юго-западной стороне находятся бани, примыкающие к заросшей лесом скале, и, когда на ее вершине рубят сучья легких пород деревьев, они почти сами собой съезжают кучами прямо в топку. Здесь же находится горячая баня, такого же размера, как примыкающая к ней комната для умащений, но только один конец банной комнаты полукруглый, и в нем находится ванна; сюда-то и подается горячая вода, журчащая в извилистом лабиринте свинцовых труб, которые проходят сквозь стену. Внутри горячей бани целый день царит свет, и его так много, что людям стыдливым кажется, будто они сняли не только одежду… Для внутренних стен вполне довольно чистой белизны полированного камня, на них нет никаких фигур, своей прекрасной наготой намекающих на что-то непристойное: такая роспись могла бы составить честь искусству, но бесчестит самого художника[17].

    На вилле Сидония Аполлинария из просторных комнат для занятий, прохладных столовых с мозаичными полами открывались прекрасные виды на колоннады, сады и пристань на берегу озера.

    В то время требования христианского благочестия уже начали накладывать отпечаток на умонастроения римской знати. Греческие и римские традиции (хотя в них и присутствовала толика целомудрия) рассматривали отношения полов как нечто естественное. Христианство, воспринявшее иудейскую и другие восточные традиции, фактически отождествило грех и сексуальность, прокляло гомосексуальные отношения и запретило изображения обнаженных мужчин и женщин. Начиная с IV в. стало обязательным, по крайней мере для епископов, давать обет безбрачия (пока это не касалось прочего духовенства). В восточной части империи монахи и отшельники осуждали разврат общих бань, как, впрочем, и (следуя своей логике) любое омовение и вообще личную гигиену. Но эта последняя крайность оказалась, как явствует из рассказа Сидония о своих банях, неприемлема для римских аристократов.

    Впоследствии (470) Сидоний стал епископом Клермон-Феррана и прославился тем, что организовал оборону города от вестготов. Вместе с тем, подобно многим представителям своего класса, он стремился к сотрудничеству между римлянами и готами. В основе этой позиции лежало естественное убеждение в пользе такой политики как для общества в целом, так и для того узкого класса, к которому он принадлежал. Сидоний вполне справедливо рассудил, что римская аристократия, сотрудничая с варварами, сможет сохранить свой социальный статус и хотя бы часть своих владений. Когда империя оказалась неспособной защититься от варваров, римская аристократия утратила волю к поддержке государства и, однажды потеряв ее, больше не смогла вернуть. Личные интересы и новые узы верности связали класс землевладельцев с местными властями только что возникших варварских государств. Прежнюю лояльность аристократии могли бы вернуть лишь новые успешные завоевания, подобные великой экспансии времен Римской республики. В последующие пятнадцать столетий история Европы (по крайней мере в одном из самых важных ее аспектов) была историей удачных и неудачных попыток осуществить такие завоевания.

    Существенную часть экономически не занятого в производстве класса possessores составляло духовенство. В ходе христианизации его численность, как и богатство церквей росли. Не оказалось ли это дополнительным бременем для ограниченных производительных ресурсов империи? Скорее всего так оно и было, даже если церковь и перераспределяла часть своих доходов в виде милостыни.

    Армия

    На протяжении ста с лишним лет расходы на военную защиту империи постоянно увеличивались. Диоклетиан и его ближайшие преемники удвоили личный состав армии, которая к началу V в. насчитывала около полумиллиона человек. Если учесть численность населения империи (примерно 50 млн.), огромную протяженность и уязвимость ее границ, эта величина не покажется слишком большой. Правда, к денежному и продовольственному содержанию солдат нужно прибавить стоимость военных запасов на разбросанных по всей стране складах, затраты на строительство и поддержание знаменитых римских дорог, на лошадей и повозки для всего наземного транспорта, а также расходы на сооружение многочисленных укреплений. И все же главной проблемой оставалась нехватка рекрутов. Большая часть армии несла гарнизонную службу на северных границах; такое занятие отнюдь не выглядело приятной перспективой для молодого человека, родившегося в Средиземноморье. Набрать людей в приграничных районах тоже оказалось нелегко, поскольку именно эти области империи были слабо заселены, и, конечно, крупные местные землевладельцы крайне неохотно соглашались отдавать ценную рабочую силу в имперские легионы.

    Правительство, не желая да и не имея возможности принуждать землевладельцев, сочло целесообразным набирать солдат среди тех самых варваров, от которых нужно было защищать империю. Историки обычно осуждали эту политику, но, с другой стороны, трудно представить, что же еще могли сделать императоры? В XIX и XX вв. французы и англичане обучили значительное число африканцев и индийцев, ставших солдатами колониальных войск. Они честно служили, и отнюдь не в них причина распада французской и британской империй после Второй мировой войны. Варварские племена на римских границах тоже не были монолитной силой: они постоянно воевали друг с другом, и многие из них охотно соглашались сражаться за императора, поскольку это, как правило, обещало хорошую награду – земли в пределах империи. Пока численность варваров оставалась небольшой и пока они жили мелкими группами на обширных пространствах, их можно было в конце концов романизировать и ассимилировать. Но сохранить эти условия как раз и оказалось не во власти императоров. К началу V в. подавляющую часть римской армии составляли варвары, и часто их назначали даже на высшие командные должности. Пока Гонорий не достиг совершеннолетия (395–408), реальный контроль над западной частью империи находился в руках романизированного вандала Стилихона, который носил титул magister militum, или главнокомандующего.

    Стилихон успешно защитил Италию от двух вторжений готов. Однако римские аристократы ненавидели его и обвинили в тайном сговоре с захватчиками. Римская армия взбунтовалась против офицеров Стилихона, а сам он был убит (хотя эти сведения, возможно, недостоверны). История Стилихона наглядно демонстрирует те политические и психологические трудности, которые были связаны с привлечением варваров на защиту империи, но она никак не свидетельствует о принципиальной ошибочности такой политики.

    Гражданская служба и социальные последствия римской налоговой системы

    По современным стандартам, римский государственный аппарат был чрезвычайно мал – вероятно, не более 30 тыс. человек на всю огромную империю. Один лишь этот факт должен предостеречь нас от сравнения поздней Римской империи с новейшими тоталитарными государствами. Тем не менее число государственных чиновников резко возросло со времен ранней империи не только потому, что реформы Диоклетиана расширили сферу государственного контроля над экономической и социальной жизнью, но и в силу стремления римской бюрократии (подобно любой другой бюрократии) усилить свое влияние и потому в изобилии плодившей новые должности, даже если на самом деле в них не было нужды. При всем том в империи не хватало чиновников, чтобы обеспечить всем гражданам справедливое управление (особенно в области сбора налогов), а их число вряд ли было ощутимым бременем для экономики. Тем не менее даже эти расходы сильно напрягали бюджет правительства, которое не могло достойно содержать госаппарат. Компенсируя скудость официальных доходов, чиновники вымогали деньги у тех, кто нуждался в их услугах, особенно в судах. Эти вымогательства вызывали, конечно, сильное негодование. Но несравненно больше простой народ страдал от имперской налоговой системы.

    Власти всегда стремятся получить налог с основных источников дохода в государстве; в Римской империи такими источниками были земля и те, кто ее обрабатывал. Однако власти не всегда облагают налогом именно тех, кто способен легко вынести его бремя. Имперские чиновники устанавливали общие размеры налогов с каждой области, но их конкретное распределение оставляли на усмотрение местных властей. Даже там, где между имперскими и местными властями не было сговора (а чаще он был), налоговое бремя почти целиком взваливалось на крестьян, богатые находили многочисленные законные лазейки для неуплаты. Императоры, разумеется, хорошо представляли себе действительное положение вещей и время от времени освобождали от налогов города и провинции, пострадавшие от войны или других бедствий. Но эти льготы далеко не всегда имели тот эффект, на который были рассчитаны. Марсельский священник Сальвиан писал в середине V в.: «Что толку в послаблениях, которые были дарованы некоторым городам? Они только укрепили неуязвимость богатых и еще больше обременили бедных».[18] Начиная со второй половины IV в. ставка налогообложения быстро росла. Немногочисленные объективные данные, которыми мы располагаем, позволяют предположить, что в Египте со среднего участка она доходила до трети всего урожая, а в Италии могла превышать и две трети.

    Литературные источники также подтверждают разрушительное и гнетущее воздействие налогов на сельское население. Иоанн Хрисостом выразительно описывал бедственное положение humiliores, простого народа. Сальвиан заслужил известность гневными тирадами, обличающими сборщиков налогов и землевладельцев в Галлии: ограбленные сборщиками люди, говорил он, не уходят к варварам только потому, что боятся потерять «последние жалкие остатки своего имущества»; поэтому они «полностью отдают себя в руки богатых, во всем подчиняясь их власти и их суду… они вверяют патронам почти все свое имущество, только чтобы заслужить их покровительство, и дети остаются без наследства, дабы отцы могли жить в безопасности».

    Сальвиан был моралистом с развитым социальным сознанием. Разумеется, он нередко сгущал краски, но нарисованная им картина достаточно правдива. Большие поместья, особенно в Италии, кое-где еще обслуживались рабами. Рабов не использовали в бригадах, как это было на плантациях Вест-Индии и Америки в XVIII в.; их расселяли на небольших участках земли, которые давали им возможность поддерживать собственное существование и могли переходить по наследству. Рабов использовали также в качестве приказчиков и надсмотрщиков. Подавляющее большинство рабов в поздней Римской империи занимались домашней работой: каждый свободный гражданин (даже с минимальными социальными претензиями) стремился завести хотя бы одного или двух рабов, подобно тому, как средний класс домовладельцев викторианской эпохи считал необходимым держать по крайней мере одну служанку. Богатые люди владели сотнями рабов. Если крупное поместье не обрабатывалось рабами, его, как правило, сдавали в аренду мелким арендаторам, которые выполняли работу, платили арендную плату и, разумеется, налоги. Процесс, описываемый Сальвианом, заключался в следующем: свободные крестьяне передавали право собственности на свои небольшие участки богатому патрону, но продолжали их обрабатывать в счет арендной платы и других услуг. В результате эти крестьяне и их дети во многом утрачивали реальную свободу, хотя формально и не считались рабами. Со своей стороны патрон гарантировал им защиту от могущественных и хищных соседей и, сверх того, от злоупотреблений налоговых сборщиков.

    Таким образом, крупные землевладельцы фактически подчинили себе население обширных районов и сконцентрировали в своих руках власть над местными рынками. Они заводили своих гончаров, кузнецов, ткачей, хлебопеков и других мастеров, чтобы – как наивно писал знаток сельского хозяйства Палладий – освободить крестьян от обременительных посещений города. Крупные поместья превращались в самодостаточные хозяйственные организмы, а их владельцы осуществляли важную посредническую миссию между государством и значительной частью его подданных. В подобной организации, как правильно отмечали, просматривается один из прототипов будущего феодального устройства; однако ей еще не были свойственны военные функции и специфически феодальные отношения личной верности. Отношения верности в Римской империи были довольно сложными, и нам мало что о них известно. Однако заслуживает внимания то обстоятельство, что в V в. обширные области Галлии и Испании охватили крестьянские восстания против римских и готских землевладельцев, поскольку крестьяне, которые, по словам Сальвиана, «лишившись преимуществ римской свободы, терпят грабежи, притеснения и убийства со стороны жестоких и несправедливых судей», несомненно, утратили все чувства верности – и к империи, и к своим непосредственным господам. Простые люди Римской империи, конечно, ценили pax romanа, тот «мир», который империя бралась установить (и крайне редко могла сохранить). Однако в целом они, по-видимому, почти не испытывали чувства верности к имперским учреждениям и не выражали готовности сражаться за империю – тем более что их господа тоже не призывали к этому.

    Теории, объясняющие падение Римской империи на Западе

    К началу V в. Римская империя жила, несомненно, не по своим доходам. Растущие потребности армии и административного аппарата, увеличение паразитических и привилегированных групп населения (от сенаторов с их толпами личных рабов до духовенства и монахов), необходимость содержать обширные и в экономическом отношении паразитические города – все это ложилось тяжелым бременем на ограниченные производительные ресурсы. Данное обстоятельство, в свою очередь, позволяет объяснить социальную напряженность эпохи, причины превращения свободных крестьян в сервов и многочисленные бунты доведенных до отчаяния людей. Все эти явления, несомненно, ослабили способность империи противостоять внешней агрессии. Но позволяют ли они убедительно объяснить падение Римской империи на Западе?

    По-видимому, нет. Дело в том, что почти те же самые проблемы и почти в той же мере были характерны и для Восточной империи. И все же она не погибла. Этот неоспоримый факт для нас чрезвычайно важен. Вероятно, крупные поместья на востоке были не столь обширны, как на западе, а свободное сельское население – более многочисленно. Больше было и древних городов с давними гражданскими традициями и многочисленным «средним классом». Городская жизнь Восточной империи отличалась большей устойчивостью, чем на западе.

    Однако мера этих различий оценивается исследователями по-разному, и уж во всяком случае сомнительно, что они могут служить достаточным объяснением столь разительного несходства судеб восточной и западной частей империи. Опыт развития первой демонстрирует, что сильный экономический, социальный и военный кризис в начале V в. не был катастрофичным сам по себе.

    В силу этого обстоятельства все попытки приписать падение Римской империи любой отдельно взятой причине неизбежно оказывались неудовлетворительными, хотя теорий выдвигалось немало. Например, соображения морального плана: в частности, мнимой «деградации» римлян противопоставлялась нерастраченная жизненная энергия германских варваров. Оборотной стороной этой теории является утверждение, что христианство ослабило древние римские добродетели и оказалось, таким образом, виновником падения империи. К тому же разряду псевдонаучных моральных соображений относится и мнение об упадке Рима как результата смешения рас. Столь же несостоятельна теория неизбежного распространения эпидемий по Средиземноморью, единому политически и экономически, равно как и аргумент иного плана – изменение климата, якобы подорвавшее сельское хозяйство.

    Все эти теории либо неправдоподобны, либо слишком абстрактны (безотносительно к частной предвзятой позиции: узкохристианской, антихристианской, национальной или расовой). Важнее, однако, другое: все они применимы к Римской империи в целом, а значит, не относятся только к западной ее части. Катастрофу можно объяснить, лишь ясно представляя себе реальную картину событий и их подоплеку. А первоисточник всему – это народы за пределами империи.

    Германские варвары

    Римляне хорошо знали германских варваров (термин «варвар» используется здесь в специфическом для того времени смысле, означая «чужака», или иностранца, и вместе с тем сохраняет донесенное до наших дней значение «нецивилизованности»). Германцы были северными соседями римлян более пяти веков. Время от времени они пытались проникать в пределы империи. Нередко их вторжения представляли собой серьезную опасность, но всякий раз границы в конце концов восстанавливались. Впрочем, довольно часто и в течение длительных периодов германцы вели себя мирно по отношению к империи, а свою тягу к сражениям удовлетворяли во взаимных стычках. Для римлян такие междоусобицы были весьма выгодны еще в одном отношении: они обеспечивали возможность получать весьма ценный товар – рабов. Тем не менее ни один римский военачальник или наместник провинции никогда не забывал о том, что германцы – очень опасные соседи.

    Большая часть германских племен уже давно оставила кочевой образ жизни; они обрабатывали землю, хотя и примитивным способом, и вели пограничную торговлю с римлянами. Вестготы, жившие к северу от нижнего течения Дуная и знакомые нам больше, чем какое-либо другое германское племя, уже не представляли собой бесклассовое общество свободных и равных воинов, о котором писал Тацит в I в. н. э. У вестготов был класс богатых людей, называемых римлянами optimates; они держали в своих руках политическую власть, но еще не создали сколько-нибудь развитого государственного аппарата: семья, клан и племя продолжали составлять основу социальной и политической организации. Незначительное число германцев было грамотным. Готский монах Ульфила (умер ок. 381 г.), сделавший перевод Библии на готский язык, фактически изобрел для него алфавит. До этого времени германцы пользовались руническим письмом, знаки которого были заимствованы из греческого и этрусского алфавитов.[19] Руны употреблялись преимущественно для магических записей. Христианство с трудом утверждалось в германском обществе: лишь немногие были обращены в новую веру, и к V в. ни одно из крупных племен за границами империи не приняло христианства.

    Сравнительно спокойные отношения между Римской империей и германскими племенами в 376 г. неожиданно нарушили гунны, разгромившие остготское королевство в Южной России. Гунны были кочевым народом, который незадолго до этого вышел из азиатских степей.[20] Их ранняя история, перемещения и причины похода на запад до сих пор остаются загадкой. Как и всякие кочевники, которые гонят скот и живут в примитивных повозках или шатрах, они не оставили никаких текстов или надписей для историков и никаких вещественных памятников для археологов. Крайне неприхотливые гунны были отличными наездниками и отважными воинами. Невероятная мобильность, превосходство в дальнобойном оружии (лук из рога и дерева, более сложный и мощный, чем знаменитый английский длинный лук XIV–XV вв.), непредсказуемая тактика, свирепость (отмеченная даже грубыми германцами) и не в последнюю очередь устрашающе-безобразный внешний вид гуннов – все это вызывало ужас и отвращение как у римлян, так и у германцев.

    После падения остготов жившие к юго-западу от них вестготы безуспешно пытались отразить гуннов, но были превзойдены искусным противником, потерпели поражение и решили искать спасения к югу от Дуная, на территории Римской империи. Осенью 376 г. они получили разрешение от римских властей перейти границу.

    Это был первый случай, когда целое племя варваров поселилось в пределы империи. Современники тех событий называли число – 200 тыс. человек, однако нынешние историки предпочитают говорить о 70 тыс.; германское племя обычно насчитывало от 25 до 90 тыс. человек, из которых, вероятно, лишь пятую часть составляли воины. Между готами и неохотно принявшими их римлянами не могли не возникнуть трения, которые вскоре разгорелись в открытый конфликт. Самонадеянность и тактические ошибки императора Валента привели его к поражению и смерти в битве при Адрианополе (378).

    На какое-то время само существование империи было поставлено под вопрос. Миланскому архиепископу св. Амвросию казалось, что наступил конец света. Однако преемник Валента, Феодосии I, стабилизировал военную ситуацию на Балканах. В первые годы V в. имперские власти возвели тройные стены, защищавшие Золотой Рог с суши: они обеспечили Константинополю неприступность на 800 лет.

    Разделение Римской империи

    Со времен Диоклетиана (конец III в.) империей управляла коллегия императоров – обычно их было два, но временами и больше.[21] Такая форма управления задумывалась не для разделения империи, а для более удобного осуществления власти на местах и эффективной защиты обширных территорий. Соответственно общие указы любого императора имели силу как на Востоке, так и на Западе. Однако опыт даже нашего столетия свидетельствует, что административные границы, установленные из соображений временной политической целесообразности, имеют свойство становиться постоянными. Узаконенные права приводят к появлению новых политических стереотипов и новых отношений лояльности и к тому же отличаются способностью обострять почти незаметные доселе культурные различия.

    Хотя административное деление Римской империи не совпадало с лингвистической границей между греческим и латинским языками, эти языки со временем не только обрели господствующее положение в соответствующих частях государства, но и стали вытеснять друг друга со своей территории. Нечто подобное мы можем видеть в разделении церквей: между восточными епископствами, чтившими авторитет патриарха Константинопольского, и западными, признававшими авторитет папы, епископа Римского, постепенно нарастали разногласия, в итоге епископства утратили способность быть связующим звеном между церквами восточной и западной частей империи. Однако самые быстрые и важные последствия принесло разделение финансовых систем. Западный император, имевший едва ли половину дохода своего восточного соправителя, должен был защищать обширнейшую границу, протянувшуюся от Адрианова вала в Северной Британии до среднего течения Дуная. Во многих ситуациях восточные императоры перекладывали свои проблемы на западных, отнюдь не стесняя себя соображениями взаимопомощи.

    Первый захват Рима

    Чтобы избавиться от вестготов в Греции и Эпире, власти Константинополя в 397 г. назначили вестготского короля Алариха имперским командующим в Иллирике, который приблизительно соответствовал территории бывшей Югославии.[22] К 401 г. готы опустошили эту провинцию и двинулись в Италию. Стилихон, главнокомандующий западного правительства, которое перенесло свою резиденцию из Рима в стратегически более удобную Равенну, почти десять лет следил за передвижениями вестготов. Но в целях предосторожности ему пришлось отозвать легионы с Рейнской границы – временно, как надеялись. В канун нового, 406 г., германские племена вандалов, аланов и свевов перешли через замерзший Рейн в Галлию. Их, как и вестготов за 30 лет до этого, гнала опасность со стороны гуннов, которые двинулись на запад со своих территорий в Венгрии и Австрии. Поскольку Рейнская граница оказалась прорвана, на западе больше не оставалось ни одного пригодного рубежа обороны. Племена, грабившие и разорявшие все вокруг, двигались на юг и на запад, не встречая почти никакого сопротивления. «Вся Галлия дымится, как огромный погребальный костер», – в отчаянии писал современник тех событий. В 408–409 гг. германские племена пересекли Пиренеи и вторглись в Испанию, а в Галлию хлынули франки и бургунды. Британию, которую также покинули римские легионы, постепенно завоевывали англы, саксы и юты – германские племена с побережья Северного моря.

    После казни Стилихона в 408 г. имперское правительство в Равенне больше не располагало средствами, чтобы сдержать Алариха. Переговоры с целью поселить вестготов в Италии потерпели неудачу, и 24 августа 410 г. Аларих захватил и разграбил Рим.

    Политические последствия падения Рима были относительно незаметными. Аларих умер в 412 г., а его преемник, Атаульф, повел свое умиравшее от голода племя из истощенной Италии в Юго-Западную Галлию. Но моральные последствия падения Рима оказались, конечно, огромными: разве Рим не стоял непоколебимо целую тысячу лет? «Когда угас ярчайший свет, – восклицал св. Иероним, в то время живший в Вифлееме, – когда целый мир погиб в одном городе, тогда я онемел». Тогда же римские язычники в последний раз вознегодовали против нового христианского бога, который столь явно отказался спасти вечный город. После 410 г. Запад охватил моральный кризис.

    Тем не менее потребовалось еще 66 лет, прежде чем был низложен последний римский император. Германские племена, которых теснили гунны и привлекали богатства средиземноморского мира – его пшеничный хлеб и вино, тонкие ткани и золото, наводнили империю, стремясь овладеть ее землями и подданными, но отнюдь не желая разрушить ее политическое и культурное единство. Германцы заключили с имперскими властями больше сотни различных договоров; поступая на имперскую службу, они продолжали воевать со своими собратьями по приказу властей, а нередко и без приказа. Говорят, что Атаульф хотел превратить романский мир в Готию, но, поскольку его готы были слишком недисциплинированными, он решил стать тем, кто восстановит «Римский мир». Имперские власти на Западе относились к его планам неодобрительно. Хотя империя страдала от придворных распрей, восстаний наместников в провинциях, нехватки ресурсов, а нередко и от полнейшей некомпетентности собственных чиновников, она все еще была способна добиваться значительных военных и политических успехов. В 30-40-х годах V в. Аэций, главнокомандующий Западной империи, демонстрировал чудеса изобретательности, направляя на защиту имперских интересов германские племена и даже гуннов. В одной из таких операций он вместе с союзниками-гуннами разгромил королевство бургундов на верхнем Рейне (436). Воспоминания об этой катастрофе легли в основу самого известного германского средневекового эпоса «Песни о Нибелунгах».

    Но в конечном счете Аэций вел безнадежную игру: чтобы продолжать ее, нужно было все время поднимать ставки, и, по мере того как провинция за провинцией уходила в счет уплаты, бремя, которое ложилось на оставшиеся части империи, становилось невыносимым.

    Аттила и империя гуннов

    Для римлян гунны были чрезвычайно опасным союзником. Благодаря завоеванию остготского королевства и покорению других германских племен к северу от Дуная гунны получили продовольственные ресурсы, достаточные для того, чтобы собрать свои распыленные силы и создать нечто вроде федерации кланов и племен под властью одного короля. Ужас, который внушали гунны, несмотря на свою сравнительно небольшую численность, был настолько велик, что их короли смогли добиться покорности народов от Кавказа до Балтики и угрозами заставить императора в Константинополе платить огромную дань золотом. По словам современного историка, гунны «перестали пасти скот и освоили более прибыльное занятие – пасти людей».[23]

    В 450 г. король гуннов Аттила решил выступить против старых врагов – вестготов в Юго-Западной Галлии. В это же время при Равеннском дворе разворачивалась типичная непродуманная интрига, которая, как казалось Аттиле, обещала ему руку дочери императора и половину Западной империи в приданое. Все это переполнило чашу терпения даже такого старинного друга Аттилы, как Аэций. В 451 г. римляне и на сей раз союзные им готы разбили Аттилу в битве на Каталаунских полях в Шампани. Это сражение тут же было провозглашено поворотным пунктом в борьбе с ужасными гуннами, но уже на следующий год Аттила вторгся в Италию, и только эпидемия в войсках и внезапная смерть его самого в 453 г. спасли Запад от дальнейшего опустошения.

    Но какими бы страшными ни были набеги гуннов для тех, кто их испытал, маловероятно, чтобы эти племена могли разрушить империю и заменить римскую власть своей собственной. При всей их храбрости и несомненной практичности в отношениях с римлянами они стояли все же на слишком низкой ступени развития. Кроме того, когда гунны двинулись на запад от Карпатских гор, а точнее, повернули на запад и на юг от Дуная, они потеряли обширные пастбища в евразийских степях, позволявшие им держать столь многочисленную конницу. Подсчитано, что на каждого вооруженного всадника должно было приходиться около десятка лошадей, иначе гунны не могли бы осуществлять «тактику кочевников», сметая противника конной лавиной. Ко времени битвы на Каталаунских полях они уже так далеко оторвались от степей, что оказались не в состоянии применить традиционную тактику. В пределах Римской империи их власть держалась преимущественно на терроре и личном авторитете того или иного удачливого вождя и его окружения.

    Смерть Аттилы и раздоры между его сыновьями положили конец и этому. Все другие азиатские орды, вторгавшиеся затем в Европу, будь то авары в VI и VII вв., венгры в IX и X вв. или монголы в XIII в., сталкивались с теми же неразрешимыми проблемами, как только выходили из степей к Восточным Карпатам. Набеги этих кочевников на густонаселенные районы Европы были ужасающими, но они не могли продолжаться до бесконечности. И, как мы увидим дальше (гл. 2), разительно отличались от арабских завоевателей «Римского мира» в VII и VIII вв.

    Германские королевства на территории Римской империи

    Историческая роль гуннов (которые ныне фактически исчезли со страниц истории) состоит в том, что они заставили германские племена поселиться в пределах Римской империи; тем самым германцы обрели стабильность. Атаульф, возможно, видел свою миссию в восстановлении «Римского мира»; другие германские вожди, вероятно, все еще признавали власть императора и находили удовлетворение в том, что получали римские титулы и могли жить в римских провинциях на правах федератов, союзников. В Галлии, Испании и (позже) в Италии они поделили латифундии с прежними римскими владельцами и продолжали эксплуатировать крестьян точно так же, как это делали римляне. В отличие от гуннов германцы не были кочевниками: они давно вели оседлый образ жизни, но, как правило, игнорировали власть императора в областях своего расселения. Вандалы, вытесненные вестготами из Испании, вторглись в Северную Африку (429). Спустя десять лет они захватили Карфаген, и императору пришлось признать их независимость. Однако более серьезным обстоятельством, нежели потеря Северной Африки, «житницы Средиземноморья», стало пиратство, которым занимались вандалы. Кодекс Феодосия II (свод законов, принятых в 438 г.) предписывал смертную казнь за обучение варваров строительству кораблей; однако этот мудрый закон невозможно было применить на деле. В 455 г. флот вандалов вошел в устье Тибра; они захватили Рим и увезли в Африку бывшую императрицу и ее дочерей.

    Безусловно, римляне и германцы были разными людьми, и нигде это различие не проявилось с такой очевидностью, как в области религии. Пока германцы жили «за рубежом», римляне мало заботились об обращении их в христианство. Но когда те оказывались в пределах империи, их быстро убеждал принять новую веру – и в первую очередь сами германцы. Мы почти ничего не знаем о том, как это происходило и почему германцы так быстро принимали христианство. Одной из причин могла быть следующая: поселившись на римских землях и оказавшись в неизмеримо более цивилизованной среде, германцы обнаружили, что их племенная организация разрушается, а вместе с ней гибнет вера в традиционных племенных богов. С другой стороны, они, возможно, стремились сохранить свою расовую или этническую идентичность, принимая арианство (христианскую ересь), а не ортодоксальное христианство, которое исповедовали большинство граждан империи. Но, как бы то ни было, именно принятие арианства оказалось дополнительной (а порой даже и главной) причиной нелюбви римлян к германцам и отчужденности германцев от римлян. Арианство способствовало реальной независимости германских королевств в составе империи; вместе с тем такая ситуация позволила католической церкви на Западе существовать, не испытывая давления со стороны новых политических сил, и это обстоятельство было крайне важным для будущего.

    Конец Римской империи на Западе

    В 454 г. император Валентиниан III казнил своего блестящего, но своенравного полководца Аэция, а год спустя убили и его самого. Следующие двадцать лет оказались периодом политического хаоса: не менее восьми императоров были возведены на трон и низложены – или по инициативе римской сенатской аристократии, или по наущению восточного императора. Двадцать третьего августа 476 г. германские отряды в Италии (которые составляли теперь основную часть римской армии) избрали королем своего командира Одоакра и низложили последнего западного императора Ромула Августула (правительство Августула отказалось выделить солдатам треть земель – именно столько получили римские «союзники» в Галлии).

    Это событие означало конец Римской империи на Западе. Формально всей территорией империи отныне управлял восточный император Зенон. Фактически же Одоакр, ненавидимый римской аристократией и не признаваемый Константинополем, стал независимым правителем Италии.

    Остготы в Италии

    У Зенона не было возможности отвоевать Италию, но он все же отомстил Одоакру. Остготы, побежденные и порабощенные гуннами, в конце концов, как и вестготы, двинулись в балканские провинции империи. В 488 г. Зенон убедил их вождя, Теодориха, выступить из Мезии (современная Сербия) в Италию. Со стороны императора это был ловкий ход: кто бы ни победил в Италии, Восточная империя по крайней мере избавлялась от последнего племени варваров, которое все еще находилось в ее провинциях.

    К 493 г. остготы заняли Италию, Одоакр был мертв (его убил, по рассказам, сам Теодорих). Формально Теодорих как наместник императора получил титул патриция, но на деле он оставался так же независим, как и прочие вожди варваров.

    Римская империя на Востоке: Юстиниан

    Уход остготов в Италию освободил восточную часть Римской империи от последнего племени варваров, которое вторглось на ее территорию в V в. В следующем, VI в. греко-римская цивилизация вновь продемонстрировала свою жизнеспособность, а военная и административная организация империи доказала замечательную гибкость и способность эффективно реагировать на требования ситуации. Великие города империи – Александрия, Антиохия, Кесария и Иерусалим – не утратили своего могущества. Купцы этих городов по-прежнему снаряжали корабли по всему Средиземному морю и вниз по Красному морю – в Восточную Африку, на Цейлон и еще дальше.

    Византийская (то есть римская) золотая монета – солид (на которой чеканили изображение императора) – ходила по всему цивилизованному миру, от Ирландии до Китая. Караваны пересекали огромный Азиатский материк по маршруту, оборудованному многочисленными постоялыми дворами. Один из таких караванов тайно вывез из Китая шелковичных червей, и вскоре собственное шелковое производство расцвело на Кипре и в других частях империи. Для богатых горожан жизнь оставалась почти такой же, какой была на протяжении многих веков. Молодые люди получали как классическое, так и религиозное образование в академиях и университетах. Христианство, вот уже три века находившееся под защитой и покровительством государства, являло свое богатство в сотнях церквей, украшенных роскошными светильниками, скульптурами и мозаиками.

    Однако самым большим и богатым городом становился Константинополь, столица империи. Помня об участи, постигшей Рим в 410 г., императоры окружили Константинополь системой оборонительных стен с башнями, которые защищали его как с суши, так и с моря. Эти стены успешно противостояли всем нападениям вплоть до 1204 г., когда крестоносцы вероломно ворвались в город и захватили его. Как прежде в Риме, так теперь в Константинополе императоры должны были проводить определенную политику в отношении жителей огромной столицы. По-прежнему «хлеб и зрелища» означали публичную демонстрацию заинтересованности властей в поддержке беднейших масс. Болельщики на ипподроме (огромном стадионе для скачек, забегов колесниц и травли диких животных) делились на «зеленых» и «голубых». Однако это были не просто сторонники разных команд, но и своеобразные партии, отличавшиеся политическими и религиозными взглядами и обычно враждовавшие. В 532 г. они объединились во время антиправительственных бунтов и несколько дней терроризировали город. Советники Юстиниана настоятельно рекомендовали ему скрыться. Однако супруга Юстиниана, Феодора, убедила его навести порядок, и профессиональные солдаты полководца Велизария беспощадно расправились с бунтовщиками.

    Эти бунты были последним внутренним кризисом во время правления Юстиниана. Далее он правил империей столь же эффективно, как и его предшественники, и даже более самовластно, во многом благодаря советам императрицы Феодоры. Юстиниан полностью контролировал имперскую бюрократию и вводил налоги по своему усмотрению. Как верховный законодатель и судья он выступил инициатором составления свода имперских законов, знаменитого Corpus juris civilis(Свод гражданского права). В первой из трех его частей, Codex Justinianus(Кодекс Юстиниана), были собраны все указы императоров со времен Адриана (117–138) до 533 г. Более поздние эдикты вводились под названием novel lae(Новые законы). Именно эта последняя часть «корпуса» содержала обоснование абсолютной власти императора. Во вторую часть, Дигесты, или Пандекты, в 50 книгах, входили отрывки из сочинений и суждения римских юристов, относившиеся к гражданскому и уголовному законодательству. Третья часть, Институции, представляла собой сокращенную версию двух первых частей, то есть своего рода учебник права. Вероятно, ни один текст светского характера не имел в Европе такого широкого и продолжительного влияния, как Corpus juris civilis. В последующий период истории Восточной империи он служил всеобъемлющей и рационально построенной системой законодательства и изучения права. Но гораздо более важную роль Свод сыграл на Западе, став основой канонического и церковного права римской католической церкви. С XII в. законодательство Юстиниана постепенно начинает доминировать в светских судах и юридических школах и в конце концов в большинстве стран Европы почти вытесняет обычное право. Благодаря римскому праву автократия Юстиниана служила интеллектуальной основой абсолютизма западных монархий XVI, XVII и XVIII вв. Даже в таких странах, как Англия, где сохранилось обычное местное право, развитие систематической и рационально построенной юриспруденции, науки о праве и философии права, было бы, вероятно, невозможно без исторического образца – Corpus juris civilis.

    Зримым выражением величия императора и христианской церкви (которую фактически возглавлял император) стала перестройка храма Св. Софии (Премудрости Божьей), сгоревшего во время бунтов 532 г. Юстиниан пригласил в столицу лучших архитекторов, математиков и мастеров со всех концов империи, которые воздвигли самый грандиозный и великолепный храм христианского мира. Даже сейчас его огромный плоский купол господствует над панорамой Стамбула (нынешнее название Константинополя). Придворный историк Юстиниана Прокопий Кесарийский оставил нам описание потрясающих интерьеров храма, сделанное в характерном риторическом стиле того времени; оно позволяет понять и специфику византийской религиозности VI в.

    В него проникает необыкновенно много солнечного света, который к тому же отражается от мраморных стен. И впрямь, можно было бы сказать, что он не столько освещается солнцем снаружи, сколько сияет изнутри, – в таком изобилии света купается его алтарь… Весь его потолок целиком отделан чистым золотом – что делает его красоту величественной. Однако больше всего свет отражается все же от каменных поверхностей, соперничая с блеском золота… У кого хватит слов, чтобы достойно описать галереи женской стороны и колоннады боковых приделов, которыми окружен храм? Кто в силах описать всю красоту колонн и цветных камней, которые украшают его? Можно представить себе, что находишься посреди луга, изобилующего прекраснейшими цветами: одни из них отличаются удивительным пурпурным цветом, другие – зеленым, третьи горят малиновым, четвертые – ослепительно-белым, а иные, подобно палитре художника, сверкают самыми разными цветами. И когда человек входит в этот храм, чтобы вознести молитву, он тут же постигает, что не человеческими силами и не человеческим мастерством, а попечением Божьим это творение родилось таким прекрасным. И тогда дух его устремляется к Богу и возвышается, чувствуя, что Он не может быть далеко, но должен с охотой пребывать в том жилище, которое Сам себе избрал[24].

    Величественное великолепие, смягченное красотой, светом и божественной любовью, – таково было наследие императора, который считал себя наместником Бога на земле. Этим во многом объясняется длительное существование Римской империи на Востоке.

    Возвращение Западного Средиземноморья

    Двор Юстиниана жил так, словно вернулись счастливейшие дни христианской Римской империи. И действительно, наступило время, чтобы восстановить власть императора в тех западных провинциях, которые фактически были потеряны, но потеря эта никогда не признавалась официально. Юстиниан (родным языком его была латынь) готовил свои операции с величайшей тщательностью. В Сирии и на Балканах он построил ряд крепостей; между вассалами империи и буферными государствами на границах с помощью хитроумных и дорогостоящих мер – посольств, подкупов и денежных даров – было установлено согласие. С Персией (единственной державой, которую император признавал равной силой) – заключен «вечный мир». В последующие эпохи методы византийской дипломатии применялись почти всеми крупными европейскими государствами.

    Однако все это – дело будущего. А в VI в. варварские королевства на Западе были разобщены: время от времени вступая в дипломатические контакты друг с другом, они не имели ни желания, ни возможности создать общий фронт против императора. Первая же операция Юстиниана оправдала все его ожидания. В короткой блестящей кампании Велизарий разгромил вандалов в Северной Африке и взял в плен их короля, чтобы провести его по улицам Константинополя во время триумфа. Это стало самым убедительным доказательством того, что римская армия все еще сохраняла превосходство, а римский флот – маневренность (если, конечно, они были должным образом оснащены и находились под хорошим командованием). Имперская пропаганда подчеркивала божественную миссию Юстиниана – восстановителя Римской империи «вплоть до двух океанов» и защитника истинной христианской веры от варваров-еретиков. Вряд ли можно сомневаться, что сам император верил в свою миссию, несмотря на пропагандистский и вполне прагматический характер подобных заявлений.

    В 536 г. Велизарий высадился на Сицилии. После четырех лет тяжелой борьбы с остготами он взял Рим и отослал в Константинополь еще одного варварского короля. Но затем фортуна изменила императору. Царь Персии Хосров I нарушил «вечный мир»: его войска захватили и разграбили Антиохию. Юстиниану пришлось собрать все силы, чтобы отразить смертельную опасность на Востоке. Воспользовавшись ситуацией, готы вернули себе значительную часть Италии. Лишь в 552 г. Юстиниан смог послать достаточно большую армию, чтобы окончательно разбить остготов и восстановить императорскую власть по всей Италии. Примерно в то же самое время византийские войска и флот отвоевали у вестготов крупнейшие острова Западного Средиземноморья и южное побережье Испании. Теперь почти все средиземноморское побережье находилось под контролем империи.

    Историки задним числом упрекали Юстиниана в том, что в бесполезных территориальных захватах он распылил военные ресурсы империи, вместо того чтобы сосредоточить их в восточных провинциях и таким образом предотвратить грозившую им опасность. Однако в 530-х годах это соображение не казалось столь очевидным. Славяне и болгары, небольшие группы которых по-прежнему достигали Балкан, отнюдь не выглядели столь же опасными, как германские племена – многочисленные, сплоченные и хорошо организованные; а ведь германцев в конце концов успешно побеждали. К персидской угрозе в Константинополе относились, конечно, очень серьезно, но ведь и ее в свое время удалось нейтрализовать с помощью целого ряда военных и дипломатических мер, и не было оснований полагать, что этого нельзя сделать вновь. После того как Велизарий с минимальной затратой сил одержал победу в Африке, никто не мог предвидеть, что Византия втянется в хроническую и дорогостоящую войну с берберскими племенами в Северной Африке, которые вели партизанские действия (с той же проблемой столкнулись в этом регионе впоследствии и другие политические силы – Кордовский халифат Омейядов, османские турки в XVI в. и французы в XIX–XX вв.). Никто не думал, что возвращение Италии займет два десятилетия и подорвет стабильное благосостояние этого региона. Наконец, никто не мог предвидеть опустошительной эпидемии чумы, которая свирепствовала между 541 и 543 г. и в последующем не раз накрывала Средиземноморье сменявшими друг друга волнами, затухшими лишь в 70-х годах XVI в.

    Однако, какое бы тяжелое положение ни складывалось на Востоке и на Балканах, ни Юстиниан, ни его преемники никогда не соглашались добровольно расстаться с возвращенными провинциями. Византия удерживала Южную Испанию против вестготов до 629 г., а Северную Африку – до арабского вторжения 670 г., причем Карфаген пал только в 698 г. В Италии кризис наступил раньше. В 568 г. лангобарды, германское племя, некоторое время жившее между Дунаем и Тиссой, двинулись на юго-запад, в Италию. Их, как и германских захватчиков прошлых поколений, привлекало богатство Италии, к этому времени, правда, значительно истощенное, и точно так же подгоняла опасность набегов более примитивного и свирепого азиатского народа – авар. Вместе с тем в отличие от остготов лангобарды не заключили союза с империей. Византийцы поначалу растерялись и почти не оказали сопротивления, но в скором времени собрались с силами. Поскольку они контролировали морские пути, им удалось удержать за собой Равенну, Геную, Рим, большую часть Южной Италии и Сицилию. Эти города и области они защищали с необыкновенной находчивостью и упорством. Венеция, Рим и Центральная Италия в конце концов получили независимость: Венеция – как самостоятельная республика, а Рим и прилегающие области – как «наследное владение» римских епископов, пап. Но еще в IX в. византийцы более 40 лет обороняли Сицилию от набегов североафриканских сарацин; последний византийский оплот, Сиракузы, пал в 879 г. И только в середине XI в. византийцы уступили норманнам Калабрию и Апулию.

    Трудно с уверенностью сказать, было ли Юстинианово recuperatio imperii(«возвращение империи») – отвоевание частей Римской империи на Западе – ошибочной политикой или романтической ностальгией; во всяком случае, результаты этой политики оказались весьма перспективными. Более чем на 500 лет было обеспечено греко-византийское присутствие в Италии, и это присутствие (если даже не принимать в расчет непосредственный жизненный опыт многих поколений византийских подданных в Италии) в значительной мере (пусть и косвенно) способствовало становлению папства, развитию западной идеи Священной Римской империи и, наконец, формированию всего комплекса европейских представлений о классической традиции.

    Византия и Персия

    Однако смертельная опасность грозила империи отнюдь не в Западном или Центральном Средиземноморье. Юстиниан умер в 565 г., а спустя несколько лет дунайская граница опять стала такой же уязвимой, как и в V в. Но на этот раз уже не германцы, а славяне постоянно вторгались в пределы балканских провинций империи. Построенная Юстинианом система крепостей, призванная обеспечить глубокую оборону, в стратегическом отношении была задумана превосходно, но эффективно действовать могла только при наличии мобильной армии. Преемники Юстиниана как раз и не сумели создать такую армию, поскольку войны с лангобардами и персами истощили ресурсы империи. Под давлением авар славяне и болгары (тюркский народ, усвоивший славянский язык), как прежде лангобарды, хлынули на территорию империи. Они обошли крепости, проникли в Далмацию и Македонию, а уже в 580-х годах, продвигаясь на юг, достигли Греции.

    Но настоящий кризис для Византии наступил тогда, когда к этому «северному» давлению присоединилось возобновившееся давление с востока. С первой половины III в. Персией правила династия Сасанидов. Персидская цивилизация была старше и, пожалуй, даже многообразнее, чем цивилизация Римской империи. Правящие иранские классы исповедовали зороастризм, монотеистическую (по преимуществу) религию, которая возникла в VI в. до н. э. Тем не менее в персидской державе вполне свободно чувствовали себя манихеи (приверженцы дуалистической религии, утверждавшей, что миром управляют две силы: добро и зло), христиане несторианского толка (последователи Константинопольского патриарха V в., чье учение было объявлено еретическим) и евреи. В Константинополе Юстиниан попытался с помощью государственных законов предписать, что могут читать евреи, – точно так же, как он законодательно определил, чту должны читать христианские подданные. А тем временем в персидской столице, городе Ктесифоне на реке Тигр, раввины спокойно составляли Вавилонский Талмуд (собрание еврейских законов и обычаев), по авторитетности уступавший только Писанию; эта книга впоследствии стала высшей инстанцией для всех ортодоксальных иудейских общин. Византийские архитекторы участвовали в строительстве грандиозного дворца Сасанидов в Ктесифоне, а византийские законы послужили образцом для персидского земельного кадастра. Женой персидского царя Хосрова II была христианка несторианского исповедания. Таким образом, это космополитичное общество служило как бы мостом между Средиземноморским миром и Индией и вполне могло вызывать естественную симпатию у цивилизованного городского населения Сирии и Египта. Персидскую и Византийскую империи не разделяла культурная пропасть; столкновение держав стало неизбежным лишь в силу политических амбиций и взаимных опасений, которые были свойственны этим двум по сути своей военизированным структурам.

    Персидская аристократия, происходившая из засушливых областей Иранского нагорья, традиционно жила войной: так было по крайней мере тысячу лет со времен Дария и Ксеркса. В VI в. персы прошли хорошую выучку, с немалым трудом защитив свои северные границы от нападения авар. Хосров II (590–628) мечтал о возрождении былой славы Персидской империи – точно так же, как Юстиниан мечтал о возрождении Римской; только мечты Хосрова восходили, пожалуй, к более далеким временам. Убийство византийского императора Маврикия в 602 г. Хосров использовал и как повод, и как благоприятный момент для вторжения: его войска двинулись на Византию. Это было самое ужасное нашествие персов на восточную часть Римской империи: в 611 г. они взяли Антиохию, в 613 г. – Дамаск и Таре (где родился апостол Павел), а годом позже – Иерусалим. Все это напоминало поход Александра Македонского – но в обратном направлении; свершалось конечное отмщение персов грекам. С 617 по 626 г. персидские полководцы (в отличие от Александра, Хосров лично не командовал армией) стояли напротив Константинополя на другом берегу Босфора, в то время как авары (ставшие союзниками персов) осаждали его с суши. Однако мощные укрепления города устояли; его жители – не в пример сирийцам и египтянам – фанатично сражались с захватчиками, а византийскому флоту удалось сохранить контроль над проливами. В конце концов аварам и персам пришлось отступить. Император Ираклий обошел персов с севера и в 627 г. разгромил их армию на Тигре; Хосров был убит собственными солдатами. Византийцы вновь заняли Сирию, Палестину и Египет. Святой крест, который персы увезли из Иерусалима, вновь водрузили на храме Гроба Господня. По преданию, вскоре распространившемуся по всему христианскому миру, император Ираклий вел войну именно ради этой благочестивой цели, выступая как «крестоносец» еще до того, как это слово вошло в обиход.

    Казалось, что Византийская империя, как всегда, празднует триумф. Но на самом деле именно персидская война, развязанная не по инициативе Византии, а отнюдь не готские войны Юстиниана послужили причиной того, что благосостояние и военное могущество империи пошатнулись. Хотя война сильнее ударила по Персии, она показала нежелание сирийцев и египтян самостоятельно защищаться от каких бы то ни было захватчиков. Смертельно опасное, ненужное, но, вероятно, неизбежное противостояние двух величайших держав нанесло им обеим неизлечимые раны: они оказались практически беззащитными перед новым и неожиданным нападением с юга – со стороны арабов-мусульман.

    Варварские государства – наследники Римской империи

    Различные варварские народы, разрушившие политическую систему Западной Европы, столкнулись с одной и той же проблемой: приспособить обычаи и традиции племен, которые только что оставили кочевую жизнь и переселились за сотни километров на новое место, к иной жизни на чужбине, населенной людьми, составлявшими упорядоченное, по преимуществу городское общество, образованное и обладавшее свойственным цивилизации развитым самосознанием. Во всех областях, за исключением, возможно, Британии и самых северных частей Галлии, варвары всегда составляли меньшинство. В некоторых местах, например в долине По и на плоскогорьях Центральной Испании, германское население было довольно плотным, но в большинстве регионов имело рассеянный характер. Даже если германцы могли защищаться от нападений извне, против которых не устояли вандалы в Африке, остготы в Италии и свевы в Северо-Восточной Испании, их положение оставалось парадоксальным: чем больше они адаптировались к новой ситуации, тем быстрее утрачивали свою этническую идентичность, растворяясь в завоеванном ими римском обществе. В результате этого процесса, который продолжался по крайней мере два столетия, возникли совершенно новые общества, равно отличавшиеся от своих «прародителей» – позднеримского и германского племенного обществ.

    Об этом периоде, то есть о VI и VII вв., мы имеем очень мало источников, которые к тому же трудно интерпретировать. Поэтому конкретные детали процесса формирования новых обществ до сих пор остаются неясными; тем не менее его можно считать одним из важнейших событий во всей европейской истории. Это обстоятельство становится очевидным, как только мы начинаем сравнивать историю Западной Европы с историей областей Римской империи, захваченных арабами в VII в. Там новое общество также появилось в результате завоевания эллинизированного и романизированного общества сравнительно более примитивным народом. Возникший социум принципиально отличался (и отличается до сих пор) от сформированного на Западе. Причины этого коренятся не только в древней (еще доэллинской и доримской) традиции Египта и Ближнего Востока, но – прежде всего – в глубочайшем несходстве религиозной истории германцев и арабов. Всем германским народам, пережившим период экспансий, пришлось принять религию тех, кого они завоевали, то есть ортодоксальное христианство. У арабов, напротив, была своя собственная религия (пусть даже с теми же, что и у христианства, корнями), которую они последовательно насаждали среди завоеванных ими народов (см. гл. 2).

    Остготы

    Остготы не получили тех двух столетий, в течение которых могло бы сформироваться новое готско-римское общество в Италии; и это произошло по независящим от них причинам.

    Король остготов Теодорих рос в Константинополе и женился на византийской принцессе. Свое предназначение он видел в том, чтобы примирить готов и римлян. Римский сенат и вся гражданская администрация продолжали действовать и при Теодорихе. Римские суды все так же судили по римским законам. В отличие от знатных вандалов в Африке, готские землевладельцы платили такие же подати, как и их римские соседи. Ко двору Теодориха в Равенне стекались ученые и люди искусства; его дочь изучала латинский и греческий языки. Классическая культура на Западе наслаждалась последними погожими деньками.

    Но различия между римлянами и варварами нельзя было преодолеть быстро и легко. Большинство остготов, поселившихся в Северной Италии, оставались замкнутой кастой профессиональных воинов, которые говорили на своем языке, подчинялись собственным законам и, что, пожалуй, важнее всего, исповедовали арианство – еретическую форму христианства. Судьба Боэция, выдающегося мыслителя того времени, служит отражением непримиримого противоречия двух культур. Боэций (ок. 480–524), по происхождению римский аристократ, был философом, теологом, поэтом, математиком, астрономом, переводчиком и комментатором Аристотеля и других греческих авторов. Он исполнял должность сенатора и, веря в перспективу сотрудничества римлян и готов, занял высший государственный пост при короле Теодорихе. В 523 г. Боэция несправедливо обвинили в государственной измене и в занятиях магией; по приказу Теодориха он был заключен в тюрьму, а затем казнен. Находясь в заключении, Боэций написал «Утешение философией» – сочинение, в котором проза чередуется со стихами. Философия, персонифицированная в женском облике, является Боэцию, пребывающему в глубоком отчаянии, и изгоняет муз (греческих богинь различных искусств), поскольку «они не только не облегчают его страдания целебными средствами, но, напротив, питают его сладкой отравой».[25] Затем Философия утешает Боэция, напоминая ему о Сократе[26] и других философах, которые пострадали за истину, так как опрометчиво стремились к славе, участвуя в государственных делах.

    Известно ведь, что весь круг земель, как ты узнал из астрономических наблюдений, представляет собой точку в системе небесного пространства. Если его сравнить с величиной небесной сферы, то можно сказать, что пространство его ничтожно мало. Лишь четвертая часть этой земли, занимающей так мало места в мире, как стало известно тебе из сочинений всеведущего Птолемея[27], населена знакомыми нам существами. Если от этой четвертой части мы мысленно отнимем площадь, занимаемую морями и болотами, и отделим от нее области, опустошаемые засухой, то людям для проживания останется лишь очень ограниченное пространство. И заключенные в этом крошечном мире, как бы огражденные отовсюду, вы помышляете о распространении славы и прославлении имени? Но может ли быть великой и значимой слава, зажатая в столь тесном и малом пространстве?[28]

    В конце концов Бог, всемогущий и всезнающий, вознаградит добродетель и покарает зло.

    Трудно переоценить значение Боэция для Средних веков. Его трактаты и комментарии стали учебными текстами для средневековых студентов, а Аристотель и другие греческие авторы в течение многих веков были известны в Европе только в латинских переводах Боэция. Но самую большую роль сыграло «Утешение философией»: уже в IX в. оно было переведено на англосаксонский язык, а некоторое время спустя – на другие европейские языки. Гуманистически окрашенная христианская философия этого сочинения была адресована людям, живущим в суровом и враждебном мире; кроме того, она помогала сохранить живую связь с величайшими достижениями классической греческой философии. Судьба Боэция так и осталась примером личной и культурной трагедии. Юстиниан и Велизарий не дали остготам времени искупить свою вину и, в отличие от Боэция, ничего не оставили последующим поколениям. Только усыпальница Теодориха, массивная, но вместе с тем изящная ротонда, до сих пор стоит в Равенне как символ неудавшегося слияния двух культур.

    Вестготы

    Судьба вестготов сложилась более счастливо. Франки вытеснили их из Юго-Западной Галлии в начале VI в., но в Испании они жили спокойно. Им никогда серьезно не угрожали ни королевство свевов на северо-западе, ни византийцы на юге; к тому же в VII в. и те и другие ушли из Испании.

    Подобно остготам в Италии, вестготы сохранили существовавшую в Испании римскую административную систему и приспособили ее, в несколько упрощенном виде, для своих нужд: во главе войск, городов и провинций встали представители племенной аристократии. Короли вестготов, ранее просто военные вожди, превратились теперь в абсолютных правителей, которые, подобно римскому императору, издавали законы и собирали налоги. Даже придворный церемониал копировал византийский образец. Конечно, отдельные представители крупной знати вступали в конфликт с королем и на протяжении VI в. не раз пытались убить или низложить очередного правителя. Однако это уже не могло изменить природу королевской власти, в основных чертах сходную с властью римского императора.

    Как происходило приспособление варварских обычаев к римским традициям, лучше всего видно на примере права. Систематизация и кодификация права – одно из самых значительных и самых характерных достижений поздней Римской империи. Практически все германские государства, которые стали наследниками империи, даже самое недолговечное королевство бургундов и самое варварское – лангобардов, тоже кодифицировали свое законодательство. Идея кодификации принадлежала римлянам, и показательно, что почти всегда эту задачу они выполняли, даже если законы касались германских обычаев. Однако и само содержание законов вестготов в значительной мере было заимствовано из римских юридических сборников V в. В некоторых отношениях правовой кодекс вестготов даже превосходил римские и германские образцы. В частности, законы, определявшие положение и права женщин, были шагом вперед по сравнению с примитивным германским правом и строгим патернализмом римского права. Вместе с тем в большинстве случаев законы вестготов сочетали эти два элемента, – таков, например, закон о кровной мести. Кровная месть подразумевает, что за вину одного человека отвечает весь его род; с помощью такого механизма в примитивных обществах, лишенных централизованной власти, решалась проблема воздаяния за убийство или причинение ущерба, совершенного отдельным человеком. Все германские кодексы стремились свести к минимуму взаимные убийства, вводя денежные выкупы, размер которых зависел как от свойства причиненного ущерба, так и от социального положения пострадавшего. Лишь вестготы в своем законодательстве пошли дальше и ввели в закон о кровной мести римский правовой принцип, гласивший: за преступление должен отвечать лишь тот, кто его совершил, но не его семья или род. Это были серьезные попытки ограничить кровавую практику общества воинов. Однако они не могли совершенно устранить кровную месть, которая еще много веков будет терзать европейское общество.

    Больше столетия ариане-вестготы жили изолированно от римско-католического населения Испании; по их законам смешанные браки были запрещены. Однако в течение VI в. эти законы постепенно отменялись, и многие перешли в католичество. В 587 г. король Реккаред принял католичество и приказал сжечь все арианские книги. Неизвестно, было ли это обращение совершено по внутреннему побуждению, но несомненно, что оно в громадной степени укрепило силу монархии. Отныне король фактически стал управлять Испанской церковью, назначая ее епископов (подобно тому, как раньше он назначал арианских епископов). Короли регулярно созывали церковные соборы в Толедо, на которых присутствовали высшая знать и духовенство, а председательствовал сам король; ясно, что и здесь образцом послужила византийская практика. Никто из других германских королей не имел такой власти над своей церковью. Именно в этом периоде берет начало специфически испанская традиция строжайшей католической ортодоксии, соединенной с властью короля над церковью и реальной независимостью от пап в Риме. Именно в русле этой традиции испанская монархия издала свои первые и крайне суровые законы против евреев, к которым до тех пор власти относились вполне терпимо. Теперь в отношении к ним появились предубеждение и опаска – как к людям чуждой веры, не желающим подчиняться государству.

    Несмотря на абсолютистские претензии вестготской монархии, ей так и не удалось до конца решить спор о власти с представителями крупной знати. На рубеже VII–VIII вв. королевский трон вновь стал «яблоком раздора» между различными группировками знати. Поэтому, когда в 711 г. из Северной Африки в Испанию вторглись мусульмане-берберы, их радостно встретили не только евреи и простолюдины, но и значительная часть знати, безрассудно надеявшаяся, что сможет использовать завоевателей в своих интересах.

    Вестготам, как и остготам, в конечном счете не удалось сохранить свое государство. Однако наследие, оставленное ими Испании (во многих отношениях, разумеется, достаточно проблематичное), в любом случае было гораздо значительнее, чем то, которое остготы оставили Италии.

    Франки

    В отличие от королевства остготов в Италии и королевства вестготов в Испании, королевству франков в Галлии и королевствам англосаксов в Британии была уготована совсем иная судьба. Они смогли выжить, а их дальнейшее существование было фактически медленным процессом развития, растянувшимся почти на тысячу лет. В течение этого времени экономический и политический центр тяжести в Европе вышел за пределы Средиземноморья и сместился на север, за Альпы. Разумеется, в эпоху падения Западной Римской империи невозможно было предвидеть что-либо подобное.

    Во второй половине V в. франки представляли собой одну из нескольких влиятельных племенных групп в Галлии, которая пребывала в состоянии политического хаоса. Им удалось подчинить себе почти всю Галлию: они были прекрасными воинами, а в лице своего короля Хлодвига (ок. 481–511) имели непревзойденного вождя. Об этом умном, жестоком и суеверном человеке мы знаем главным образом из «Истории франков» Григория Турского (ок. 538–594), написанной в конце VI в. Хлодвиг победил Сиагрия, последнего римского наместника Северной Галлии, алеманнов к востоку от Рейна и вестготов в районе Тулузы. Сыновья Хлодвига распространили власть франков на зарейнские области – Баварию и Тюрингию.

    Впрочем, в этом отношении франки мало чем отличались от других захватчиков-варваров. Их главная особенность состояла в другом: Хлодвиг принял христианство, причем в его ортодоксальной форме. Вскоре родилась легенда о том, что король, словно второй Константин, в критический момент битвы призвал на помощь христианского Бога и одержал победу. Историк франков св. Григорий Турский передает эту легенду в том виде, как ее рассказывали в его время.

    Королева же непрестанно увещевала Хлодвига признать истинного Бога и отказаться от языческих идолов. Но ничто не могло склонить его к этой вере до тех пор, пока однажды, наконец, во время войны с алеманнами, он не вынужден был признать то, что прежде охотно отвергал. А произошло это так: когда оба войска сошлись и между ними завязалась ожесточенная битва, то войску Хлодвига совсем уже было грозило полное истребление. Видя это, Хлодвиг возвел очи к небу и, умилившись сердцем, со слезами на глазах произнес: «О Иисусе Христе, к Тебе, кого Хродехильда исповедует сыном Бога живого, к Тебе, который, как говорят, помогает страждущим и дарует победу уповающим на Тебя, со смирением взываю проявить славу могущества Твоего. Если Ты даруешь мне победу над моими врагами и я испытаю силу Твою… уверую в Тебя и крещусь во имя Твое. Ибо я призывал своих богов на помощь, но убедился, что они не помогли мне. Вот почему я думаю, что не наделены никакой силой боги, которые не приходят на помощь тем, кто их призывает. Тебя теперь призываю…» И как только произнес он эти слова, алеманны повернули вспять и обратились в бегство[29].

    Для религиозного сознания той эпохи весьма характерно, что никого ни в малейшей степени не удивило столь необычное «сотрудничество» Христа с военным вождем варваров.

    Византийский император рад был найти в Хлодвиге потенциального союзника против остготов в Италии и пожаловал ему титул консула. Тем самым король франков и его подданные получили возможность войти в круг галло-римской знати – на что никогда не могли рассчитывать ариане-готы. Именно из этой знати вышли большинство епископов Галльской церкви, в отношениях с которой Хлодвиг и его преемники выступали в весьма привлекательной роли заступников и благодетелей. Со своей стороны, франкская знать, получившая поместья галло-римлян в полное или совместное владение, не видела никаких причин менять налаженный порядок управления этими поместьями или как-то нарушать сложившиеся социальные отношения. А поскольку законов, запрещавших смешанные межэтнические браки, не было, в течение считанных поколений франки и галло-римляне полностью ассимилировались.

    Подобно готам, франки в основном сохранили римскую администрацию, но действовала она во многом иначе, так как управление осуществлялось по франкским законам. Салический закон (свод франкского законодательства) в гораздо меньшей степени, нежели законодательство вестготов, испытал прямое влияние римского права. Кровная месть оставалась основой социального порядка, и многие страницы «Истории франков» Григория Турского наполнены кровавыми деталями бесконечных убийств и тщательно организованных ответных мщений.

    Успехи Хлодвига подняли престиж его рода, рода Меровингов, на небывалую высоту. Власть франкских королей была окружена таким ореолом божественности, какого, вероятно, больше не знала ранняя история германцев. Однако, сколь бы существенным ни было это обстоятельство, реальная власть покоилась все же на более осязаемых основаниях. Во-первых, была сохранена римская система налогообложения и, что особенно важно, пошлин и сборов, которыми облагалась торговля. Во-вторых, что еще существенней, Меровинги располагали внушительной государственной казной и богатейшими личными владениями; деньги и земли шли в награду верным слугам короля. Все эти активы постоянно пополнялись: от королевских подданных поступали дары, а от других правителей – дань или подарки в надежде заручиться поддержкой франкских королей, чем не пренебрегали даже византийские императоры. Большую часть доходов, однако, приносили войны. Именно эта причина скорее, нежели какая-нибудь имперская идея, побуждала Хлодвига и его преемников вести захватнические войны, – хотя, конечно, было очень удобно и вместе с тем морально убедительно выдавать такие войны за сражения Бога против язычников и еретиков.

    О том, насколько далеко подобные мотивы находились от римской имперской идеи, лучше всего свидетельствует обычай Меровингов делить франкские владения между королевскими сыновьями. В течение двух с лишним столетий после смерти Хлодвига политическая история франкского королевства была историей непрерывных разделов и воссоединений различных его частей, историей кровной мести и войн между ветвями королевского рода. В том, что франки смогли позволить себе эти гражданские войны, не претерпев участи вандалов или остготов, была значительная доля везения; сыграли свою роль географически безопасное положение и слабость всех ближайших соседей. Вестготов, остготов и (позже) лангобардов слишком занимала борьба со своими смертельными врагами, византийцами, чтобы думать о нападении на франков. Небольшие англосаксонские королевства Англии вообще не представляли опасности, а систематические нападения действительно страшных врагов – норманнов, авар и сарацин – начались только в середине VIII в.

    К этому времени земли и сокровища Меровингов были растрачены, а сами короли утратили способность управлять государством. Тем не менее королевство франков и все галло-римское общество продолжало существовать как жизнеспособный синтез германских и римских традиций.

    Христианизация империи

    К 400 г. христианство стало господствующей религией Римского мира, и для такого успеха были весьма веские причины. Прежде всего общество испытывало глубокую потребность в религии, обещавшей вечную жизнь и душевный покой всем людям независимо от их положения в этом мире. Для большинства земная жизнь была короткой, тяжелой и полной страданий; однако люди – словно им не хватало лишений – верили вдобавок, что ими владеют злые силы, демоны, способные погубить не только имущество человека, но и его физическое и даже душевное здоровье. Эти старинные народные поверья получили дополнительную поддержку, когда часть римской «интеллигенции» испытала прямое или косвенное влияние персидского зороастризма – религии, представлявшей мир как арену борьбы между силами добра и зла. Христианские теологи горячо спорили о происхождении зла, но и они не отрицали ни существования демонов, под которыми подразумевались древние греческие и римские боги, ни их силы. Вместе с тем они утверждали – и это было главным козырем, – что по милости Иисуса Христа способны не только бороться с демонами, но и побеждать их.

    Подобно тому как духовное воинство Христово – монахи, отшельники и святые – побеждало духовных врагов Христа, в земных битвах его воины одерживали победы над его земными врагами. С тех пор как Константин победил своего соперника у Мульвиева моста (312) и стал владыкой империи (что он приписывал покровительству Бога христиан), военное могущество Креста признавалось все более несомненным. Правда, язычники, приверженцы традиционных верований, убеждали, что военные поражения последующих времен – это знак недовольства древних богов тем забвением, в котором они недавно оказались. Но их заглушал хор христианских моралистов, считавших эти невзгоды Божьей карой за то, что мир еще не стал достаточно христианским.

    Впрочем, некоторые христиане предлагали более глубокие объяснения. Св. Августин (354–430), епископ г. Гиппона в Северной Африке, шел к христианству долгим путем духовных и интеллектуальных исканий, описание которых он оставил нам в своей «Исповеди». Из этой очень личной духовной автобиографии мы узнаём о мировоззрении эпохи, о переплетении религиозной и философской мыслей гораздо больше, чем из любого более раннего христианского сочинения. «Верую, чтобы понимать», – так резюмировал свою позицию сам Августин.[30] Его тончайшие наблюдения над самим собой, в том числе и над своей чувственностью, и в наши дни остаются образцом для создателей автобиографий.

    Когда в 410 г. вестготы разграбили Рим, Августин был повергнут в такое же смятение, как и большинство его современников. Однако его знаменитый трактат «О Граде Божьем» был все же не столько реакцией на это, несомненно, апокалиптическое событие, сколько продуманной критикой еще живого язычества и окончательным итогом размышлений о небесном и земном. Слава Рима, как ее традиционно представляли себе и язычники, и христиане, не имеет ничего общего с той славой, которую можно обрести только в Граде Божьем – небесном Иерусалиме, духовном Граде всех истинных христиан (живых и мертвых) и ангелов Божьих. Противостоящий Иерусалиму земной град Вавилон живет не по вере, а ищет лишь мира земного. Единственная цель, которую он преследует в упорядоченном сочетании гражданского повиновения и власти, – согласовать желания людей, стремящихся к мирским благам. А Град Божий (или, вернее, его часть, временно пребывающая на земле и живущая верой) пользуется миром земным только по необходимости – «до тех пор, пока смертное состояние, вынуждающее его к этому, не прейдет». В мире сем два града неразличимо перемешаны, но на Последнем Суде они будут разделены.

    Глубокое и тонкое учение Августина на тысячу лет стало питательной средой для католической, а в последующем и для протестантской теологии. В области политической мысли решающую роль сыграло утверждение Августина, что светское, политическое правление и светская власть полезны и даже необходимы для организации христианской жизни здесь, на земле. На практике это учение еще больше укрепляло давнюю традицию христианской церкви – поддерживать светскую политическую власть, существовавшую по крайней мере с тех пор, когда при императоре Константине церковь приобрела особое положение.

    Не считая единичных случаев, на протяжении всей своей истории католическая церковь неизменно выступала на стороне власть предержащих; при этом она могла ставить, что и делала неоднократно, вопрос о природе законной власти.

    Развитие христианства было сопряжено еще с одним важным условием, абсолютно необходимым для конечной победы, – с признанием и усвоением интеллектуальных традиций дохристианского Римского мира. В противном случае христианство скорее всего так и осталось бы одним из множества мистических культов, распространенных в эпоху Римской империи. В ранней церкви были люди, склонные отвергать римскую культуру как языческую; однако они оставались в меньшинстве. К тому же быстро выяснилось, что просто невозможно отделить серьезную теологическую мысль от существующих интеллектуальных традиций и систем обучения. Поэтому по крайней мере с начала III в. крупнейшие теологи были весьма образованными людьми, которые сознательно использовали языческую риторику, науку и философию для развития христианской мысли и образования.

    Однако не всегда это можно было сделать с чистой совестью: разве стремление к классическому образованию не есть суетное тщеславие? В сочинениях св. Августина вновь отчетливо выступают внутренние противоречия христианской образованности; показательно однако, что Августин стремится преодолеть эти противоречия. У неоплатоников он заимствовал учение о «полноте», то есть наполненности мира всеми возможными видами творений: Бог должен был сотворить все, что только можно сотворить, ибо в противном случае нужно было бы предположить, что благость и могущество Божьи ограничены, а это немыслимо. Приняв такой тезис, Августин принял и вывод из него, полагая мир бесконечной иерархией творений – от ангелов до ничтожнейших червей и неодушевленных вещей. Это и было учение о «великой цепи бытия», которое составляло основу западного философствования, по крайней мере до эпохи романтизма в XIX в. В V в. оно позволило Августину признать ценность классического образования, – которое, впрочем, было строго подчинено высшим, религиозным целям человека.

    Не все христиане оказались способны отнестись к этой проблеме так же вдумчиво, как великий Благочинный Августин. Император Юстиниан в 529 г. изгнал философов-язычников из Афинской Академии и тем самым фактически прервал тысячелетнюю традицию греческой философии. Но в целом христианская церковь (при том, что она всегда питала некоторое предубеждение к светской культуре) оказалась стражем и хранителем традиций греко-римской языческой культуры. Это сохранение нередко было выборочным, а порой – даже совершенно произвольным. Но сам факт такой культурной преемственности имел огромное значение для Европы: картина ушедшего прекрасного мира, на мгновение возникавшего только в волнующих фрагментах, но достойного восхищения и даже почитания, оказалась устойчивым стимулом для подражания и соперничества. В течение последующего тысячелетия этот образ прошлого вдохновлял европейское общество на самые блестящие культурные достижения. Философская традиция, введенная в христианство Августином и другими отцами церкви, подразумевала, что земной мир хотя бы в какой-то степени существует осмысленно. Дух и плоть, небеса и землю – извечных соперников – западная христианская традиция никогда не разделяла непреодолимой пропастью. Таково было это наследие – весьма беспокойное, но вместе с тем плодотворное.

    Ереси

    Как сама природа христианства, так и обстоятельства его распространения в Римской империи способствовали появлению многочисленных ересей. Идея о том, что личное спасение зависит от личной веры, а Бог непременно помогает верующему победить как телесных, так и духовных врагов, порождает убеждение в том, что верующий должен абсолютно полагаться на свою веру. Это убеждение существовало, по-видимому, на всех интеллектуальных уровнях – от искушенных в философии теологов, которых волновала природа Троицы, до простого, неграмотного крестьянина, который просил о Божественной защите от природных и демонических сил, постоянно ему угрожавших. Но что такое правильная вера? Ведь Писание можно толковать самыми разными способами, как, собственно, и поступали теологи той эпохи.

    В восточной части Римской империи теологи спорили в первую очередь о природе Христа и о том, каково его сущностное отношение к Богу-отцу. Хотя их рассуждения часто были трудны для понимания, они все равно оставались конечной инстанцией для каждого человека: ведь от того, что представляет собой природа Христа, напрямую зависит личное спасение. Истоки различных теорий и, в еще большей степени, причины их популярности лежали главным образом в области теологии; вместе с тем с ними всегда были связаны другие, более мирские мотивы. Готы и вандалы приняли учение египетского пресвитера Ария, который отрицал единосущность Бога-сына (Христа) и Бога-отца. Сами они, вне сомнения, были убеждены, что их позиция теологически безупречна; но с таким же основанием можно утверждать, что они выбрали учение, объявленное Римской церковью еретическим, только затем, чтобы подчеркнуть свое отличие от римлян. Армяне, сирийцы и египтяне в такой же мере стремились подчеркнуть свое культурное отличие от греков, когда объявляли себя сторонниками других ересей – несторианства (учения о человеческой по преимуществу природе Христа) или монофиситства (учения о чисто божественной природе Христа).

    Споры между патриархами Константинополя, Антиохии, Александрии и римскими папами о том, кто должен считаться главой христианской церкви, были связаны, как правило, с теологическими дискуссиями; к тому же эти претензии во многом опирались на симпатии населения больших восточных городов. Такое положение вещей со временем перестало устраивать императоров. Монофиситы, преобладавшие в Египте и Сирии, имели немало сторонников и сочувствующих в столице – начиная от партии «зеленых» на ипподроме вплоть до придворных и даже самой супруги Юстиниана, Феодоры. Однако большинство греков, вместе с римскими папами и населением западных областей, были настроены ортодоксально и твердо придерживались постановлений Халкидонского собора 451 г., согласно которым во Христе соединены две природы, божественная и человеческая. Маневрируя между этими партиями, императоры, как правило, поддерживали ортодоксов, но не желали полностью запрещать монофиситство из опасений потерять Сирию и Египет. Для подобных мыслей были веские основания. Религиозные противоречия между Константинополем и этими провинциями позволяют отчасти объяснить, почему они не пожелали обороняться против арабов в VII в.

    На Западе теологические споры возникали главным образом по поводу проблемы отношения Бога к человеку, а не вопроса о природе Христа, как на Востоке; но и здесь наблюдалось такое же переплетение религиозных и светских мотивов. Самой серьезной схизмой, или расколом, в Западной церкви стало движение донатистов. Оно возникло в результате споров о поведении африканских епископов во время гонений Диоклетиана и фактически привело к образованию отдельной африканской церкви, которая опиралась на поддержку местного населения в ситуации общего социального недовольства. Учение донатистов лишь незначительно отличалось от догматов ортодоксальной церкви; но именно борьба с донатистами стала одной из главных задач Августина, так и не выполненной вплоть до того времени, когда Африку захватили вандалы.

    Менее заметной для собственной эпохи, но гораздо более важной для будущего была полемика Августина с Пелагием. Мирянин, родом из Британии, Пелагий убеждал, что человек способен вести добродетельную жизнь своими собственными силами; это учение нашло немало сторонников среди образованных людей. Августин же утверждал, что, напротив, человек изначально греховен, а свободная воля без благодати невозможна. Ортодоксальность этих резких формулировок католическая церковь окончательно так и не признала. Тем не менее они составили одну из позиций в дискуссии, которая продолжилась в XVI (спор Лютера с Эразмом) и XVII вв. (полемика между иезуитами и янсенистами).

    Церковная организация и церковная власть

    Поскольку христианство добилось победы при поддержке государства, церковь неизбежно должна была вовлечь его в религиозные споры. Христианскую общину в каждом городе возглавлял епископ, и именно епископы, собираясь на местных съездах (соборах), обсуждали вопросы вероучения. Однако со времен Константина прерогатива созыва общецерковных (Вселенских) соборов принадлежала императору; по его инициативе и под его властью разрабатывалось и насаждалось ортодоксальное учение. Первый Вселенский собор, созванный в Никее в 325 г., осудил Ария и сформулировал учение о Троице. Четвертый собор в Халкидоне (451) осудил Нестория и монофиситов, а также утвердил формулу о двух сущностях Христа – божественной и человеческой. На Востоке императоры никогда не утрачивали своего влияния на соборы и на процесс формирования христианской доктрины. Церковь, со своей стороны, – в той мере, в какой она оставалась ортодоксальной, – всегда фактически подчинялась власти императора. Когда монофиситские епископы Египта и Сирии отвергли ортодоксальное учение, навязанное властью императора, они, возможно, не сразу поняли, что тем самым поставили под сомнение и политический авторитет императора. Но к VII в. и это обстоятельство стало предельно ясным.

    Церковь и папство на Западе

    На Западе процесс развития был более сложным. По мере того как влияние императора слабело и на местах его заменяли правители варварских государств, епископы нередко оказывались единственными реальными наследниками римской власти. У них не было причин отвергать императора, поскольку Западная церковь никогда не вступала в конфликт с ним: император, благословенный ревнитель ортодоксии, по счастью находился слишком далеко и не имел возможностей вмешиваться в их дела.

    Мало какое обстоятельство, сопутствовавшее политическому крушению Западной Римской империи, имело столь далеко идущие последствия, как это – фактически независимое – развитие христианской церкви. В результате западное общество сформировалось как биполярная структура, в которой существовали два полюса власти и лояльности, чего никогда не знали не только греко-римский мир, но и никакая иная цивилизация. Этот дуализм церкви и государства, как ни одно другое явление, возникшее в тот же период, явился самым динамичным элементом европейского общества, став причиной конфликтов и трагедий, но вместе с тем породив исключительно плодотворные и неустанные интеллектуальные и политические дискуссии.

    Но даже и при таких условиях всего этого могло бы не случиться, если бы в Италии не сложилась крайне благоприятная для папства политическая обстановка. Вестготские короли Испании и в меньшей степени Меровингские короли в Галлии обладали почти такой же властью над своими церквями и епископами, как Константинопольский император над Восточной церковью. Однако в Италии не оказалось столь же влиятельной политической силы. Папа Лев I (440–461) заслужил великую славу тем, что сам вел переговоры с Аттилой и королем вандалов Гейзерихом; по общему признанию, именно он в 452 г. убедил страшных гуннов не идти на Рим, а в 455 г. уговорил вандалов не грабить город. На самом деле, у Аттилы были веские причины покинуть Италию – прежде всего царившие в стране голод и чума; что касается Гейзериха, то он все равно разграбил Рим. Но все эти реальные обстоятельства вскоре были забыты, в то время как легенда о папе-спасителе продолжала жить и укрепляла репутацию папства.

    В 494 г., когда Италией правил король остготов Теодорих, папа Геласий сформулировал различие между церковной и политической властями. «Ваше Величество, – писал он императору в Константинополь, – существуют две вещи, которыми по преимуществу и управляется этот мир: священный авторитет епископов и императорская власть. Но бремя священнослужителей тяжелее, ибо они должны выносить решения о суде Божьем также и над людскими владыками».[31] Пока еще не было насущных причин для того, чтобы в полной мере осуществить доктрину Геласия, доктрину двух властей, или двух мечей (как ее стали называть впоследствии) – духовного и светского. В хаосе готских и лангобардских войн VI в. папы предпочитали видеть себя верными подданными императора. Тем не менее на практике их отношения с наместником императора в Италии, экзархом Равенны, нередко складывались крайне напряженно. Будучи епископами Рима, папы обладали непосредственной и реальной властью как в самом городе, так и во многих областях Центральной Италии. В силу обстоятельств им приходилось лавировать между экзархами, с одной стороны, и лангобардскими королями и герцогами – с другой, и эта тактика удивительным образом предвосхищала политику папства в эпоху Ренессанса. В то же самое время епископ Рима, как прямой наследник св. Петра, притязал на высший духовный авторитет перед всеми остальными епископами, по крайней мере на Западе, и на первенство перед восточными патриархами на Вселенских соборах. Уже в середине V в. Лев I говорил о царственной власти св. Петра и о праве папы «управлять всеми, кто пребывает под верховной властью Христа». Один за другим энергичные папы продолжали высказывать подобные требования.

    Григорий Великий (590–604)

    Первая высочайшая вершина в истории папства связана с именем Григория I, известного как Григорий Великий. Более последовательно, чем кто-либо из предшественников, он стремился подчинить власти пап всю христианскую церковь на Западе. Правда, в миссионерской практике, которую Григорий всемерно поощрял (достаточно упомянуть, например, деятельность св. Августина Кентерберийского в Англии), он достиг гораздо большего успеха, чем в отношениях со сплоченными под властью королей церковными организациями, такими, как церковь Испании или церковь Галлии. Но главным полем его деятельности оставалась Италия. Именно в понтификат Григория I была наконец предпринята серьезная попытка обращения ариан-лангобардов. Наконец, Григорий больше, чем любой другой папа, приложил руку к тому, чтобы Рим и прилегающие области стали единым политико-административным целым – основой будущей Папской области.

    Благодаря деятельности Григория папство приобрело территориальные интересы и политическую роль, которые никогда уже не отделятся от его духовной миссии; более того, их часто будут объявлять неотъемлемым выражением этой духовной миссии. По мнению протестантов XVI в., духовная миссия папства тем самым была непоправимо извращена. Но Григорию I и его современникам действительность представлялась совсем в ином свете: им надлежало защитить Рим от лангобардов. Папа стремился обеспечить стабильное управление Римом и накормить тысячи людей, обездоленных войнами. Кроме того, если папа собирался действовать как независимый глава церкви, ему требовалось утвердить собственную политическую самостоятельность: в противном случае он попал бы в такую же зависимость, как патриарх Константинополя или епископы Испании и Галлии. Может быть, Григорий I и не представлял себе эти задачи с такой отчетливостью. Основная угроза папской независимости исходила скорее от лангобардов, нежели от императора; поэтому Григорий охотно обращался к императору за помощью, если рассчитывал ее получить. Полтора столетия спустя рассчитывать на это уже не приходилось, и у преемников Григория не осталось другого выхода, как просить, пусть и неохотно, у франков защиты против лангобардов. Развитие событий со всей ясностью показало: папство должно обеспечить политическую независимость, чтобы сделать убедительными свои духовные притязания. История церкви в последующую тысячу лет, включая также и опыт постреформационных протестантских церквей, не предоставила нам ни одного доказательства ошибочности этой стратегии; но она никак не опровергла и тех, кто считал, что она будет иметь пагубные последствия.

    Христианство и интеллектуальная жизнь

    Христианская церковь унаследовала ценности классической культуры; но для большинства христиан сохранение этой культуры, сколь бы важна она ни была, не составляло главной цели жизни. Даже такому преданному интеллектуальным занятиям человеку, как св. Иероним (ок. 347 – ок. 420), который перевел Библию на латинский язык, не раз виделось, что Христос порицает его за чрезмерное увлечение Цицероном.[32] Подобное отношение не было следствием только личной позиции или изменения интеллектуальных приоритетов. Вторжения варваров, войны, опустошения и грабежи в значительной мере подорвали социальную основу классической традиции – класс обеспеченных и располагавших досугом городских жителей, а также существовавшие для них школы. Этот процесс развивался медленно и неравномерно. Даже во время последнего всплеска философской и литературной деятельности в Италии при остготах друг Боэция, Кассиодор (ок. 490 – ок. 585), полагал, что самые благоприятные условия для культурного досуга способен предоставить только богатый монастырь. Сам Кассиодор основал монастырь Вивариум, в который затем и удалился. Вскоре даже в Италии почти исчезли возможности для занятий светской культурой. «Что приятного вообще осталось в мире? – вопрошал Григорий Великий, человек, вне сомнения, не питавший враждебных чувств к классическому образованию. – Повсюду мы видим войну, повсюду слышим стенания. Наши города разрушены… наши деревни стоят пустые». Удивительно не то, что значительная часть классической традиции была утрачена, но то, что люди в почти невыносимых условиях упорно сохраняли ей верность и сумели сберечь столь многие ее достижения.

    Похожая ситуация сложилась в Испании и Галлии: жизнь в обедневших городах замирала, светская знать (римская, германская или смешанного происхождения) проводила время на охоте, в беспрерывных ссорах и стычках; грамотные люди все чаще обращались к церкови. К концу VI в. возможность получить светское образование почти исчезла. Исидор Севильский (570–636) написал историю вестготов, ученую хронику всемирной истории, а также целый ряд теологических сочинений. Однако наибольшее влияние на последующие поколения оказали его «Этимологии», обширный энциклопедический свод классических текстов, специально составленный для того, чтобы можно было обойтись без изучения самих языческих авторов.

    Поколением ранее епископ Григорий Турский (538–594) замыслил написать историю франков, потому что, по его словам, «изучение свободных искусств пришло в упадок или, скорее, совершенно исчезло в городах Галлии». Григорий понимал, что его стиль недостаточно изящен, но утешал себя мыслью о том, что «немногие понимают философствующего ритора». Недостаток классической элегантности вполне компенсируется энергией автора. «История франков» легко читается и рисует живую картину общества, раздираемого распрями, убийствами, предательствами и местью; общества, которым, в представлении людей, правят сверхъестественные силы как добрые, так и злые. Отшельники и святые, мужчины и женщины способны подчинять эти силы с помощью истинной веры и обрядов. Но для живых еще более полезны умершие – святые и их останки, благодаря которым неизменно творятся чудеса. Первое место среди них занимает почитаемый покровитель самого Григория, св. Мартин Турский, к гробнице которого стекаются тысячи паломников.

    В этом обществе все еще почитались римские традиции. Но эти традиции, существовавшие только в христианской форме, уже не были живым опытом, а сохранились лишь как прекрасные воспоминания. Да и в истории самой церкви эпоха великих философов и теологов осталась позади; она возродится при совершенно иных условиях только в XII в. В реальной жизни у общества должен быть единственный путь: осмысленное усилие вновь обрести якобы утраченное наследие христианской античности. Именно в этом состояло значение Каролингского возрождения на рубеже VIII и IX вв. (см. гл. 2).

    Изобразительное искусство

    Римская империя

    Удивительное единство культуры поздней Римской империи отчетливее всего проявляется в искусстве и архитектуре. Римские храмы и театры, бани и акведуки строились практически одинаково от Испании до Малой Азии. Римские виллы с их нарядными мозаичными полами тоже были почти идентичны от Британии до Сирии. Пристальное внимание к реалистической передаче индивидуальных черт отличало портретную скульптуру на пространстве от берегов Рейна до берегов Нила. Но задолго до V в. классический стиль с его строгими правилами перспективы и канонами стилизованного правдоподобия начал уходить в прошлое. И в незамысловатых провинциальных мастерских, и в изысканных студиях метрополии, обслуживавших богатейшие слои общества, начал развиваться новый стиль, в котором перспективу заменило плоское, двухмерное изображение. Однако проигрыш в реалистичности возмещала выразительность идеальных образов – величия Бога или императора, иерархического небесного или земного порядка. Учение неоплатоников и Августина о великой цепи бытия новый стиль мог выразить с художественной силой, недоступной стилю классическому. Поэтому новый стиль ни в коем случае нельзя рассматривать как поворот к примитивизму.

    Несколько столетий классический и новый стили существовали бок о бок, и даже в VI в. мы еще встречаем образцы подлинно классического искусства. Однако новый стиль продемонстрировал исключительную гибкость и способность использовать новые техники и художественные образы. Многие новшества пришли из Сирии, этого древнего интеллектуального и художественного перекрестка на путях греческой и восточных цивилизаций. Вероятно, самым поразительным явлением стал новый канон изображения Христа: из юного Аполлона он превратился в величественного, бородатого и внушающего благоговение человека – таким он и будет изображаться в западной и особенно в греко-православной художественной традиции.

    Расцвет нового стиля приходится на VI в. и не без оснований ассоциируется с именем Юстиниана. Никогда прежде христианские храмы не отличались таким великолепием. Первые христианские церкви были скромными базиликами, простыми прямоугольными зданиями, задуманными как контраст языческим храмам. Со времени Константина, а особенно с V в., церковь стала получать крупные суммы в виде пожертвований и завещаний. В результате не только значительно возросло число церквей и увеличивались их размеры, в их строительстве и декоре воплотились самые передовые римские технологии и изобразительные стили. Особенно впечатляет храм Св. Софии (Премудрости Божьей) в Константинополе с его огромным центральным куполом, малыми куполами и многоярусными рядами колонн. Он стал не только символом величия христианской империи, но и в течение многих столетий служил образцом для создания похожих, хотя обычно и не таких больших, храмов по всему христианскому миру.

    Во многих византийских церквях иконы и мозаики были уничтожены в эпоху иконоборчества – борьбы против изображений, инспирированной императорами середины VIII в. Однако они сохранились в Равенне, где их можно видеть во всем великолепии в церквях Сан Витале и Сан Аполлинаре. Для современников они означали зримое свидетельство величия императора, императрицы Феодоры и их двора. А для нас они остаются свидетельствами жизнеспособности творческого потенциала Римского мира даже после падения империи на Западе.

    Варварские государства

    Варвары ни в каком отношении не могли тягаться с богатейшей и разнообразной художественной культурой древней цивилизации Римской империи. Племенные общества занимались скотоводством и примитивным земледелием; постоянные поселения существовали на протяжении жизни не более двух-трех поколений. Соответственно, у них не было ни средств, ни навыков, необходимых для строительства архитектурных сооружений, не говоря уже о живописи, мозаике или скульптуре. О художественных достижениях варваров мы судим лишь по ювелирным изделиям и оружию. О том, как развивались именно эти виды искусства в подобных обществах, можно предположить чисто логически, и данное предположение подтверждено археологическими находками. В десятках тысяч обнаруженных захоронений (более 40 тысяч только во Франции) мужчины погребены вместе с оружием, а женщины – с брошами, браслетами и заколками для волос. Художественные стили и декор этих предметов, естественно, очень не похожи на те, что существовали в Римской империи. Но даже и они в большинстве своем были, вероятно, скопированы с центральноазиатских и ближнеевропейских образцов, а затем приспособлены к художественным вкусам германцев.

    Когда готы, франки и лангобарды основали королевства в провинциях Римской империи, под их властью оказалось римское население, не утратившее своего мастерства. Конечно, во многих сферах это мастерство переживало упадок, и самое главное – сокращалось число людей, способных овладеть им. Однако каменщики все еще могли возводить римские арки, скульпторы – резать по камню, слоновой кости или дереву, художники – писать иконы и украшать рукописи. Искусство книжной миниатюры пользовалось, надо полагать, повышенным спросом: грамотных людей становилось все меньше, книги переставали быть утилитарным предметом и переходили в разряд редкого и ценного имущества.

    Вторжения, войны, опустошения, а также падение численности населения из-за страшных эпидемий VI в. – все это привело к тому, что ресурсы для строительства и развития искусства сократились, а большая часть того, что еще строилось или изображалось, была обречена на гибель. Вместе с тем сравнительно немногочисленные мастера оказались восприимчивы к внешним влияниям, возможно, как раз в силу своей немногочисленности. Евреи, сирийцы и греки странствовали по варварским королевствам, торгуя дорогими тканями, изделиями из слоновой кости, книгами и прочими ценными вещами. Престиж Константинополя оставался на прежней высоте. Император и короли варваров обменивались дарами. Поэтому не удивительно, что влияние коптского, сирийского и прежде всего византийского стиля в искусстве и архитектуре VI–VII вв. прослеживается в далеких северных и западных областях – вплоть до Рейна и Гвадалквивира.

    В то же самое время художественные и декоративные традиции германцев стали весьма схожим образом влиять на искусство западных римских провинций. Ясно, что во многих случаях варварские короли отдавали предпочтение именно этим традициям. В раскопанном погребении франкской королевы Арегунды (середина VI в.) сохранились богатое одеяние и украшения, выполненные в чисто германском стиле. Напротив, в погребении короля Хильдерика (482 г.) вместе с немногочисленными германскими украшениями найдены вещи преимущественно римского стиля. Художники, строители и ремесленники, работавшие в еще живом римском стиле, были открыты влияниям всего средиземноморского мира, включая и традиции поселившихся там германских племен. Постепенно формировались устойчивые местные варианты единого римского стиля, которые заявили о себе уже в VI–VII вв. В качестве примера можно привести использование подковообразной арки в зодчестве Испании задолго до начала мусульманских вторжений. Но первый настоящий расцвет местных стилей наступил лишь в VIII–IX вв.

    Заключение

    Вплоть до нашего времени структура европейского общества не претерпевала столь значительных перемен, как те, что происходили в течение 300 лет между 400 и 700 гг. Политически единую империю, обладавшую развитой городской культурой и высоким уровнем образованности, сменили разрозненные королевства с провинциальной, сельской культурой и практически лишенные литературных традиций. Тем не менее образ жизни подавляющей массы простых людей, живших в сельской местности, изменился не так сильно, как можно было бы ожидать, и в целом не понес большого ущерба. Грамотность и знание латинского языка тоже не исчезли и продолжали культивироваться служителями церкви. Церковь стойко пережила невзгоды и, более того, добилась несомненных успехов в христианизации германских племен.

    Папа римский, глава церкви на Западе, по-прежнему признавал власть императора в Константинополе, но наделе обладал почти полной независимостью. Самостоятельность папства, резко контрастировавшая с зависимым положением восточных патриархов, имела самые глубокие последствия для развития христианской церкви и христианской цивилизации на Западе.

    Оценив мнения историков по поводу возможных причин всех этих событий (в первую очередь причин падения Западной Римской империи), следует признать неосновательными те объяснения, которые апеллируют к внутренним факторам развития поздней Римской империи, – религиозным, моральным, расовым или социальным. Ни одна из этих теорий не в силах объяснить, почему в таком случае сохранилась восточная часть Римской империи. На самом деле главная причина заключалась во вторжении германских племен. Слияние племенного германского общества и цивилизованного римского заняло несколько столетий. А поскольку это слияние шло разными путями и с разной скоростью, возник широкий спектр новых политических, социальных, этнических и культурных образований и обществ. Вместе с тем все они были обращены к недавнему прошлому и делали попытки воскресить христианско-римское наследие.

    В Средиземноморье и на прежних землях Римской империи торговля, путешествия и культурный обмен отнюдь не прекратились, хотя, конечно, осуществлялись далеко не в тех масштабах, как до варварских вторжений. Восточная Римская империя с триумфом отразила нападения и германских племен, и соперничавшей империи – сасанидской Персии. Константинополь превратился в величайший христианский город, а императоры по-прежнему объявляли себя владыками всего христианского мира, хотя в Британии, Галлии и большей части Испании мало кто обращал внимание на эти притязания. Лишь в VII в. Восточная Римская империя потеряла контроль над Средиземноморьем, что означало окончательную утрату культурного единства средиземноморского мира. Впрочем, и после этого империя продолжала существовать под названием Византия вплоть до середины XV в. Однако к тому времени остальная христианская Европа стала уже совсем другой, и ее больше не заботила судьба Константинополя.









     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх