• Был рывок на побег… (Владимир Высоцкий)
  • Без него его… похоронили (Павел Мелехин)
  • Главный бандит республики (Лев Дуров)
  • Скандал в «Маяке» (Театр имени Маяковского)
  • Футбольный детектив (Виктор Колотов)
  • Запрещенная пара (Владимир Высоцкий / Марина Влади)
  • Маршал против писателя (Георгий Жуков / Александр Чаковский)
  • Скандалист из «Черноморца» (Виктор Лысенко)
  • Фестивальный скандал (Григорий Козинцев)
  • От ворот поворот (Лев Лещенко)
  • Вся команда вне игры («Нефтчи» Баку)
  • Скандал в прямом эфире (Лев Лещенко)
  • Бриллианты великого сатирика (Аркадий Райкин)
  • «Таганка» – вне юбилея (Театр имени Вахтангова)
  • Мохеровый скандал («Спартак» Москва)
  • Скандал перед микрофоном («Песняры»)
  • Вначале была свадьба… (Александр Галич)
  • 1971

    Был рывок на побег…

    (Владимир Высоцкий)

    В самом начале 1971 года в центре очередного скандала оказался Владимир Высоцкий: родственники хотели упечь его в больницу на почве его проблем с алкоголизмом, а он вместо этого сбежал из Москвы на юг.

    Эта история началась в субботу 2 января, когда в Москву из Парижа прилетела Марина Влади. Планы у нее были самые радужные – отдохнуть вместе со своим супругом Владимиром Высоцким в сочинском санатории Совета министров СССР (путевки в эту элитную здравницу пробил знакомый Высоцкого – заместитель министра Константин Трофимов). Увы, но эти планы вдребезги разбил сам Высоцкий, пустившись в очередной загул. Собрав вещи, Влади переехала жить к своей подруге – актрисе Ирине Мирошниченко, которая вместе с мужем драматургом Михаилом Шатровым жила на Ленинградском проспекте. Уходя, Влади бросила мужу фразу: «Вернусь, когда придешь в норму». Думаете, Высоцкий сильно расстроился? Вот уж нет. Более того, дабы не сгорели выбитые с таким трудом путевки, он пригласил разделить с ним компанию своего друга Давида Карапетяна. Того это предложение застало врасплох, поскольку на его личном фронте тоже было неспокойно. На днях его подруга после очередного выяснения отношений, не смущаясь присутствием малолетнего сына, наглоталась таблеток и угодила в психушку. Карапетян чуть ли не ежедневно навещал ее и совсем не рассчитывал куда-то уезжать. Но Высоцкий продолжал настаивать на их совместном отъезде и в итоге уговорил-таки своего друга ехать в Сочи.

    В день отъезда они заскочили на Ленинградский проспект к актрисе Ирине Мирошниченко, у которой теперь жила Марина Влади. Высоцкий в душе все еще рассчитывал уговорить ее поехать с ним вместо Карапетяна. Но в результате случился скандал.

    Едва друзья переступили порог квартиры, как тут же поняли, что угодили в ловушку. Оказывается, предупрежденная заранее Влади вызвала подмогу в лице известной поэтессы Юнны Мориц и врача-нарколога. Пока Высоцкий и Влади закрылись в соседней комнате для выяснения отношений, его приятель оказался с глазу на глаз с врачом и поэтессой. Те принялись ни много ни мало уговаривать его примкнуть к заговору с целью немедленной госпитализации Высоцкого. Карапетян возмутился: «Без его согласия это невозможно! Он сам должен решиться на это».

    Видя, что их попытки не увенчались успехом, заговорщики пошли другим путем. Поэтесса внезапно попросила у Карапетяна разрешения взглянуть на авиабилеты якобы для того, чтобы уточнить время вылета. Не видя в этом подвоха, Карапетян извлек на свет билеты. И те тут же перекочевали в карман поэтессы. «Никуда вы не полетите!» – торжественно провозгласила она. Но Мориц явно поторопилась в своих выводах. К тому времени переговоры Высоцкого и Влади завершились безрезультатно, и раздосадованная Влади заявила мужу, что он может ехать куда захочет – хоть к черту на кулички. «Мы бы с удовольствием, но у нас отняли билеты», – подал голос Карапетян. После этого Влади попросила Мориц вернуть билеты их законным владельцам. Окрыленные успехом, друзья бросились вон из дома, еще не подозревая, что на этом их приключения не закончились.

    Когда спустя полчаса они примчались во Внуково и протянули билеты юной стюардессе, стоявшей у трапа, та внезапно попросила зайти их к начальнику смены аэропорта. «Зачем это?» – удивились друзья. «Там вам все объяснят», – лучезарно улыбаясь, ответила девушка. Глядя на ее сияющее лицо, у друзей даже мысли не возникло о чем-то нехорошем. А оказалось…

    В общем, начальник смены огорошил их заявлением, что лететь они никак не могут. Он сообщил: «Звонили из психбольницы и просили вас задержать до прибытия „Скорой помощи“. Она уже в пути. Говорят, что вы, Владимир Семенович, с помощью товарища сбежали из больницы». – «Из больницы?! – чуть ли не разом воскликнули друзья. – В таком случае, где же наши больничные пижамы?» И друзья показали, что одеты они во вполне цивильную одежду. Начальник вроде бы засомневался: «Да, действительно. Но и вы меня поймите: я не могу проигнорировать этот звонок». Видя, что начальник дал слабину, Высоцкий использовал безотказный аргумент: пообещал сразу после возвращения дать бесплатный концерт для сотрудников аэропорта. И начальник дрогнул: «А, черт с ними. Скажу, что не успели вас перехватить. Счастливого пути!»

    В Сочи Высоцкого и Карапетяна приняли по самому высшему разряду, поскольку ждали приезда не кого-нибудь, а самой Марины Влади, которая была известна не только как знаменитая актриса и жена Высоцкого, а вице-президент общества «СССР – Франция». Именно поэтому был выделен номер люкс со всеми полагающимися ему прибамбасами: широченными кроватями, золочеными бра, хрустальными вазами с отборными фруктами и т. д. В таких условиях можно было отдыхать припеваючи. Однако полноценным отдыхом пребывание друзей назвать было нельзя. Все испортил Высоцкий. Чуть ли не в первый же вечер он стал клянчить у друга деньги на выпивку (все деньги хранились у Карапетяна), а когда тот отказал, бросился названивать в Москву своей пассии – актрисе Театра на Таганке Татьяне Иваненко. Но та упорно не подходила к телефону, разобидевшись на Высоцкого (незадолго до этого она отбрила его фразой: «Ты женился на своей Марине, вот к ней и иди!»).

    На следующий день история повторилась: день Высоцкий продержался более-менее сносно, а ближе к вечеру снова стал «обрабатывать» друга. «Давай съездим в город, – говорил Высоцкий. – Ведь здесь тоска смертная». Но Карапетян отказал, понимая, что в городе Высоцкий обязательно найдет момент, чтобы напиться. Видя, что друг его непробиваем, Высоцкий взорвался: «Не дашь денег? Ну и не надо!» И убежал из номера, хлопнув дверью. На часах было около девяти вечера.

    Вернулся Высоцкий в первом часу ночи, будучи в изрядном подпитии. Вернулся не один, а в компании с водителем такси, которому задолжал 15 рублей. Деньги, естественно, должен был выложить Карапетян. Но тот колебался: покажи он Высоцкому свои рублевые запасы, и от них вскоре ровным счетом ничего бы не осталось. Поэтому Карапетян нашел иной выход: он всучил таксисту… два доллара. Однако история на этом не закончилась. Всю ночь пьяный Высоцкий метался по номеру, стонал и кричал, как будто его кто-то резал. Естественно, этот шум не остался без внимания соседей по этажу, которые сплошь принадлежали к номенклатуре. Утром они пожаловались на Высоцкого администрации санатория. И та попросила актера вместе с его другом немедленно уехать с их территории.

    Поселиться в любой сочинской гостинице не составляло труда, были бы деньги. А их у Высоцкого не было. Тогда он срочно телеграфировал в Москву своему коллеге по театру Борису Хмельницкому, и тот выслал им 200 рублей. И друзья отправились в интуристовский отель. Но там вышла осечка: администраторша наотрез отказалась вселять Высоцкого по актерскому удостоверению (паспорт он забыл дома). Не помогло даже обещание Высоцкого лично попеть для администраторши в номере отеля. Тогда друзья позвонили главврачу совминовского санатория и сообщили ему, что собираются вернуться обратно, поскольку их отказываются поселить в отеле. А тому страсть как не хотелось их возвращения. Поэтому он тут же примчался в отель и уже оттуда позвонил главному милицейскому начальнику Сочи, с которым был на приятельской ноге. Только слово последнего и убедило администраторшу прописать гостей в отель.

    Пробыв в Сочи около недели, друзья вернулись в Москву. И буквально сразу Высоцкий угодил в новый скандал. 11 января в Театре на Таганке состоялась первая репетиция «Гамлета», где Высоцкий играл принца датского. Однако та репетиция ничем хорошим не завершилась: Любимов от игры актеров пришел в ярость, и особенно сильно нападал на Высоцкого. Тот пытался оправдаться: «Юрий Петрович, я не могу повторить то, что вы показали, потому что вы сами не знаете, что хотите. Я напридумывал для этой роли не меньше, чем вы, поймите, как мне трудно отказаться от этого…» Короче, первый блин вышел комом.

    Скандал на репетиции дорого обойдется Высоцкому. Спустя три дня актер ударится в очередной запой, и Влади придется звонить Любимову, чтобы тот отменил репетицию. Режиссер впадет в еще большую ярость, заявив, что найдет другого Гамлета. В итоге Высоцкого определят в психушку имени Кащенко, в отделение для буйных шизофреников, а Влади улетит в Париж, пообещав мужу никогда больше к нему не вернуться.

    Без него его… похоронили

    (Павел Мелехин)

    В 70-е годы жил в Воронеже такой поэт Павел Мелехин. Он был членом Союза писателей СССР, входил в редколлегию толстого журнала «Подъем». Поэт он был не выдающийся и, возможно, никогда бы не прогремел на всю страну, если бы не скандальный курьез, аналогов которому в писательском мире еще не бывало.

    Эта история началась 29 января 1971 года, когда в одной из самых читабельных изданий страны «Литературной газете» появился некролог следующего содержания: «Воронежская писательская организация и редакция журнала „Подъем“ с глубоким прискорбием извещают о преждевременной смерти поэта, члена Союза писателей Мелехина Павла Леоновича и выражают искреннее соболезнование родным и близким».

    В этом некрологе не было бы ничего необычного, если бы не одно существенное «но» – Мелехин Павел Леонович был жив и здоров. И о своей «преждевременной смерти» узнал именно из «Литературки», которую выписывал и регулярно читал. Можно себе представить чувства поэта, который утром открыл газету и увидел там некролог на самого себя. И не в какой-нибудь заводской многотиражке, а в самой «Литературной газете» – одном из самых популярных в интелигентской среде издании! До сих пор так и неизвестно, кто разыграл с Мелехиным эту жуткую шутку: то ли кто-то из его коллег, обиженных на него за что-то, то ли все получилось случайно (типа: «кто-то где-то что-то слышал»).

    Схватив газету, Мелехин бросился в родную писательскую организацию. Там тоже схватились за голову, однако разбираться, кто был зачинщиком этой шутки, не стали, а тут же связались с Москвой. Говорят, когда об этом инциденте узнал главный редактор «Литературки» Александр Чаковский, он буквально рвал и метал. Такого случая в его хозяйстве еще никогда не происходило (а ведь Чаковский был членом ЦК КПСС!). Надо было срочно писать опровержение, но срочно не получалось – «Литературка» выходила раз в неделю (по средам). Поэтому целую неделю Мелехин для большинства своих коллег ходил в умерших. И в Воронеж все это время шли звонки с соболезнованиями.

    Только 27 января «Литературка» написала опровержение. Правда, опубликовано оно было на 4-й странице и таким мелким шрифтом, что не заметить его было немудрено. В нем сообщалось: «Воронежская писательская организация и редакция „Литературной газеты“ сообщают, что появившееся в „ЛГ“ № 4 от 20 января извещение относительно Мелехина П. Л. не соответствует действительности, и приносят Павлу Леоновичу Мелехину свои извинения».

    Согласно старому поверью, человек, которого молва поспешила записать в умершие, живет потом долго и счастливо. Увы, но в случае с П. Мелехиным оно не сработало: у него не получилось ни «счастливо», ни «долго». Вскоре после некролога в «Литературке» дела в творчестве у него пошли наперекосяк – его стихи перестали печатать. Тогда он стал продавать свой талант другим: писал молодым поэтам стихи, и те выдавали их за свои. Самое интересное, но эти произведения с удовольствием печатали многие издания как в Воронеже, так и в Москве. Мелехин долго терпел эту ситуацию, после чего его терпение лопнуло. Он собрал все свои-«чужие» стихи в сборник и понес его в издательство. А там его обвинили… в плагиате. И как Мелехин ни доказывал, что эти стихи его собственные, ему никто не поверил. И даже пригрозили подать на него в суд. Так он и ушел из издательства несолоно хлебавши. Как итог: в 1983 году Мелехин покончит с собой – выбросится из окна своей воронежской пятиэтажки.

    А авторство стихов, которые он писал другим, все-таки будет доказано. Но уже после его смерти. В одном из таких стихотворений, вышедших в сборнике поэта Михаила Касаткина, глаз внимательного читателя сумеет различить «ключ»: прочитав заглавные буквы каждой строфы сверху вниз, читатель увидит весьма недвусмысленное обращение: «М. Касаткин – говно вы».

    Главный бандит республики

    (Лев Дуров)

    В марте 1971 года героем скандальной истории стал популярный актер Лев Дуров. Он тогда снимался в телефильме «Семнадцать мгновений весны» и собирался вместе со съемочной группой отправиться на натурные съемки в ГДР, где его герой – предатель Клаус – должен был погибнуть (советский разведчик Исаев-Штирлиц убивал его в лесу). Однако поездка Дурова была сорвана им же самим. Выглядело это следующим образом.

    В те годы существовало такое правило, что, прежде чем отправиться за границу (даже в страну, принадлежащую к социалистическому лагерю), всем участникам этой поездки необходимо было пройти сквозь сито выездной комиссии. Последние были созданы для того, чтобы проверять морально-нравственные качества, а также интеллектуальные способности выезжающих, поскольку в верхах существовало строгое правило, что представлять СССР за границей должны люди достойные и образованные. Однако в случае с Дуровым вышло так, что его комиссия забраковала. Кстати, единственного из всей группы. Почему же это случилось?

    Дело в том, что Дуров оказался единственным из всех своих коллег, кто посчитал вопросы, задаваемые ему членами комиссии, не просто неуместными, но и издевательскими. Причем высказался об этом вслух. Так, на просьбу «Опишите нам, как выглядит флаг Советского Союза», актер ответил следующим образом: «Он выглядит очень просто: черный фон, на нем белый череп и две перекрещенные берцовые кости. Называется флаг „веселый Роджер“.

    После подобного ответа Дурова можно было смело выдворять за дверь, но члены комиссии посчитали, что он шутит. Поэтому задали ему следующий вопрос: «Назовите столицы союзных республик». Но Дуров ответил на него так, что присутствующим стало окончательно ясно, что шутками здесь дело и не пахнет. А сказал актер следующее: «Калинин, Тамбов, Магнитогорск, Тула и еще Малаховка». В итоге актера больше ни о чем не спрашивали и из списков отъезжающих вычеркнули. После этого в актерской тусовке за Дуровым закрепилось прозвище, которым он очень гордился – «главный бандит республики».

    Что касается участия Дурова в съемках, то режиссер фильма Татьяна Лиознова нашла следующий выход: убийство предателя Клауса, которого играл Дуров, она сняла в подмосковном лесу. Отметим, что этот незапланированный съемочный день обошелся группе почти в 400 рублей, что было целиком на совести актера. Не пошути он на выездной комиссии, и этих лишних трат можно было легко избежать. В этой ситуации справедливым было бы вычесть эти деньги из гонорара Дурова, но советское государство не зря считалось гуманным, в результате чего актер не потерял из своего кармана ни копейки.

    Скандал в «Маяке»

    (Театр имени Маяковского)

    В конце марта 1971 года нешуточные страсти разгорелись в столичном Театре имени Маяковского – там был затеян переворот против главрежа Андрея Гончарова. Инициатором путча стала одна из прим театра и секретарь тамошней парторганизации актриса Тер-Осипян, которой удалось перетянуть на свою сторону директора театра, его заместителя и даже местком. Зная о том, что Гончарова не любит министр культуры Фурцева, они всерьез рассчитывали и на ее поддержку, однако просчитались. Фурцева, после того как узнала, что большая часть труппы поддерживает своего режиссера, не встала под знамена заговорщиков. Более того, когда те явились к ней на прием, она накинулась на них с претензиями, что они затеяли столь серьезное дело – смену режиссера, – даже не спросив мнение коллектива. В тот же день Тер-Осипян явилась домой к актрисе Марии Бабановой. Вот как вспоминает об этом театровед Н. Берновская:

    «Пришла, молча села за стол. Мария Ивановна тоже молча поставила перед ней бутылку коньяка, рюмку и какую-то еду. После трех рюмок Мария Ивановна сказала: „Хватит, а то до дому не дойдешь“. И убрала бутылку. Тогда она ушла. Так закончилась попытка „государственного переворота“. Директор ушел в Театр Ленинского комсомола. Тер-Осипян лишилась секретарского поста и всех возможных ролей на ближайшие 15 лет. У нас дома об этом эпизоде старались при ней не говорить…»

    Футбольный детектив

    (Виктор Колотов)

    В январе 1971 года громкий скандал случился в спортивном мире страны. Сразу три именитых футбольных клуба – ЦСКА, столичное «Торпедо» и киевское «Динамо» – чуть ли не на смерть стали биться за то, чтобы талантливый 21-летний футболист из казанского «Рубина» Виктор Колотов в новом сезоне играл в их рядах. На первом этапе этой «охоты» киевляне сумели так психологически тонко обработать перспективного парня, что он дал согласие играть у них. Однако затем дорогу динамовцам перебежали армейцы. Перед Колотовым были нарисованы такие радужные перспективы в составе ЦСКА, что он не устоял: во-первых, легкая армейская жизнь (Колотов был призывник), во-вторых – гарантированное место в сборной Союза, которой тогда руководил главный тренер армейцев Валентин Николаев. Однако киевляне не собирались так легко отдавать в руки соперников такой «самородок». Далее послушаем рассказ человека, который в те дни «охотился» на Колотова, – Андрея Бибу:

    «Вместе с Лешей Рубановым мы снова поехали в Казань, точнее – в Зеленодольск, это городок в 30 километрах от столицы Татарии, где в покосившемся бревенчатом домике жил Виктор с родителями. Спрашиваю: „Почему передумал в Киев ехать?“ Отвечает: „Я хотел с Масловым поработать, с ним разговаривал, а Севидова я не знаю“ (тренера динамовцев Маслова уволили из команды в 1970 году. – Ф. Р.). Все запасы красноречия снова пришлось пустить в ход: мол, помогать тебе буду во всем, вплоть до того, что экзамены в инфизкульт сам за тебя сдать готов, и т. д. и т. п. Вроде опять уговорил, вернул человека в динамовскую веру. А дальше происходит нечто совсем комическое.

    Пока мы с Витей беседуем, я случайно бросаю взгляд в окошко. Мать честная! Володя Бреднев, такой же, как я, только торпедовский, селекционер, приближается к колотовскому дому… В мои планы встреча с Бредневым явно не входила. Что делать? Не спасаться же бегством, да и поздно уже бежать. Витины родители предлагают мне спрятаться в другой комнатке, за перегородкой. А Лешу Рубанова Бреднев не знает, он вполне может остаться в горнице и будет представлен незваному гостю из Москвы как «дядя из Магадана».

    Заходит Бреднев. С ходу брать быка за рога не решается, видно, смущает присутствие незнакомца. Его успокаивают: «Это Витин любимый дядя из Магадана приехал погостить». Бреднев переходит к делу: звенит ключами от двухкомнатной московской квартиры – мне за фанерной перегородкой все слышно. После этого зависает тишина, в которой слышен голос отца Колотова: «Интересно, а что бы дядя посоветовал племяннику в такой ситуации?» Теперь слышу голос «дяди», уверенно вошедшего в роль: «Я бы тебе, племяш, порекомендовал выбрать все-таки Киев. Там Днепр, красотища, климат опять же хороший. А что Москва? Бывал я в этой Москве. Сумасшедший дом – голова идет кругом». Черту под дискуссией подводит Виктор: «Я, пожалуй, к дядиному совету прислушаюсь, в Киев поеду». Бреднев уходит ни с чем…

    Затем Колотов уезжает со сборной, а мы в это время перевозим в Киев, в новую квартиру, его семью – родителей, брата. Виктор об этом ничего не знает. Сборная возвращается домой, и мать с братом едут встретить его в Москву. Что выглядит вполне естественно – соскучились. На самом же деле они приехали, чтобы забрать его в Киев. Да не тут-то было. Встречать Колотова в аэропорт приезжают Маслов с Банниковым, который уже в «Торпедо» играет. Присутствие родных футболиста их не смущает, они сажают всех Колотовых в «Чайку» и везут на ночлег в торпедовское общежитие на Автозаводской улице. «Дядя из Магадана» на «рафике», как Штирлиц, следит за всеми этими перемещениями. Из общежития Маслов с Банниковым, пожелав наконец гостям спокойной ночи, выходит почти под утро. Они уезжают на «Чайке», а Леша Рубанов, наоборот, подруливает на «рафике». Заходит в общежитие – Колотов только успел душ принять. Увидев Рубанова, очень удивился: «О, дядя Леша, и вы здесь». Только теперь мать открывает сыну тайну всех этих неожиданных появлений: «Витя, мы уже в Киеве живем».

    Быстро собрали вещички – и в аэропорт. Маслову написали записку: мол, ЦСКА охотится, поэтому срочно уехали домой. Первым же рейсом – в Киев. В 10 утра военнослужащий внутренних войск Виктор Колотов принял присягу. И стал уже недосягаем для наших конкурентов. Но те все равно не успокоились. Из ЦСКА приезжал через день полковник Нерушенко. Все рвался с Колотовым «еще раз переговорить». Наш украинский замминистра внутренних дел, жуткий футбольный болельщик, помню, кипел от негодования: «Сейчас пойду и этого нахала полковника лично арестую!» За то, что Советская армия проворонила Колотова, поплатились своими должностями два райвоенкома – в Казани и в Киеве. Как всегда, нашли стрелочников…»

    Перипетии этой «охоты» стали поводом к появлению на страницах газеты «Советский спорт» фельетона «Футбольный детектив» (номер от 16 декабря 1970 года). Сразу после его выхода последовали жесткие санкции против Колотова – его дисквалифицировали на год.

    Между тем больнее всех эту ситуацию восприняли в Киеве. В январе 1971 года на пленуме Федерации футбола СССР киевский представитель Оратовский заявил: дескать, другим клубам переманивать к себе игроков можно, а когда мы приглашаем каких-то игроков к себе, то тут же появляются заслоны. Эта реплика была не случайной: в ситуацию вокруг Колотова оказались вовлечены самые высокие структуры – ЦК Компартии Украины во главе с ярым фанатом киевского «Динамо» Владимиром Щербицким. Благодаря его стараниям дисквалификация Колотова была заменена на условную. И 6 мая 1971 года футболист вышел на свою первую официальную игру в составе киевского «Динамо». В тот день киевляне играли с ворошиловоградской «Зарей» и победили 1:0. Победный гол забил… Виктор Колотов.

    Запрещенная пара

    (Владимир Высоцкий / Марина Влади)

    Весной 1971 года два молодых кинорежиссера Александр Стефанович и Омар Гвасалия собрались снимать на «Мосфильме» фильм «Вид на жительство». Это была их первая полнометражная картина в жизни, и право снимать ее они заслужили при следующих обстоятельствах.

    Закончив ВГИК, они сняли дипломный фильм «Все мои сыновья», который попался на глаза выдающемуся режиссеру и профессору ВГИКа Григорию Чухраю. Картина настолько потрясла его воображение, что он с ходу пригласил ее авторов к себе на работу (а Чухрай тогда был художественным руководителем экспериментального творческого объединения киностудии «Мосфильм»). Окрыленные успехом, Стефанович и Гвасалия решили с ходу замахнуться на что-нибудь эпохальное. В частности, они выбрали для экранизации два произведения самого Михаила Булгакова – «Дьяволиада» и «Роковые яйца». Но главный редактор студии быстро остудил их пыл: «Задумка гениальная, но она не пройдет. Ищите другой материал». И тут судьба свела дебютантов с молодым, но уже прогремевшим на всю страну сценаристом Александром Шлепяновым (это он написал сценарий фильма «Мертвый сезон»), который предложил им снять фильм на весьма актуальную для тех лет тему: про то, как некий эмигрант, уехавший из России в 20-е годы, после долгой разлуки возвращается на родину, чтобы здесь умереть. Причем в качестве «паровоза», который должен был пробить эту постановку на самом верху, Шлепянов предложил взять в соавторы знаменитого поэта и общественного деятеля Сергея Михалкова.

    Между тем Михалков, согласившись пойти в соавторы к дебютантам, заставил их изменить концепцию будущего фильма: теперь речь в нем должна была идти не про эмигранта, которому авторы фильма явно симпатизировали, а диссидента, которого надо было заклеймить позором за его измену Родине. Причем поначалу дебютанты сделали слабую попытку отказаться от такой задумки (снимать агитационное кино они не хотели, боясь упреков своих коллег-кинематографистов в апологетике власти), но затем все же вынуждены были согласиться, поскольку в противном случае съемки бы им запретили. Однако, соглашаясь с требованием Михалкова, дебютанты решили схитрить: предложили пригласить на главные роли в свою картину одного из главных фрондеров либеральной интеллигенции Владимира Высоцкого и его французскую жену Марину Влади. С такими актерами, думали дебютанты, их фильм из рядовой агитки мог превратиться в диаметрально противоположное. Это была бы картина о том, как затравленный системой диссидент бежит на Запад и встречает там свою любовь, как они оба ностальгируют по России под песни, которые мог написать Высоцкий. Кроме этого, присутствие этих двух имен было бы стопроцентной гарантией того, что фильм соберет в прокате фантастическую кассу.

    На удачу авторов фильма, Марина Влади к тому моменту уже успела помириться с Высоцким (после январского скандала) и вновь приехала в Москву. Решение сниматься супруги приняли вместе, руководствуясь несколькими причинами. Во-первых, им очень хотелось сыграть в кино вместе (это давало бы возможность Влади продлить свое пребывание в Советском Союзе), во-вторых – сам материал предполагал возможность снять нетрадиционную и проблемную картину, где бы впервые речь шла о советском диссиденте. Особенно сильно хотел сниматься Высоцкий. До этого момента последней крупной работой актера была роль революционера из одесского варьете Бенгальского в «Опасных гастролях», съемки которого закончились еще два года назад. С тех пор актер снялся еще в двух фильмах, но в очень маленьких ролях (у С. Говорухина в «Белом взрыве» и Л. Головни в «Эхе далеких снегов») и откровенно маялся от своей киношной невостребованности.

    Рандеву с авторами фильма, на котором предполагалось утрясти все нюансы, должно было состояться в Доме творчества в Болшево (27 км по Ярославскому шоссе), где Стефанович и Гвасалия дописывали сценарий. Однако чтобы доехать туда, актерам пришлось изрядно помучиться, выпрашивая разрешение на это у самого КГБ. Дело в том, что Марина Влади была иностранкой, а дорога в Болшево проходила мимо подмосковного Калининграда, в котором располагалось предприятие по выпуску межконтинентальных ракет. В итоге Высоцкому и его супруге все-таки разрешили пересечь эту зону, но не на своем, а на гэбэшном автомобиле под присмотром водителя-майора.

    Встреча в Болшево прошла, что называется, на высоком уровне и оставила довольными обе стороны. Высоцкий буквально бурлил от переполнявших его чувств и забросал авторов фильма кучей полезных предложений по будущему фильму (в частности, он сообщил, что специально под эту картину у него есть две песни: одна новая – «Гололед, на земле, гололед…», и одна старая – «Охота на волков», которые придадут ленте нужный настрой). Влади тоже выглядела счастливой и похвалила авторов за то, что они сумели очень правдоподобно описать нравы и быт эмигрантской жизни на Западе. В итоге стороны расстались в твердой убежденности в скором времени встретиться вновь, чтобы вплотную приступить к работе над картиной. Но они ошиблись.

    Поскольку КГБ с самого начала знал об этой встрече, а, значит, и о планах киношников по поводу Высоцкого, он тут же предпринял соответствующие шаги, с тем чтобы не допустить осуществления этой затеи. В один прекрасный день Стефанович и Гвасалия были вызваны на Лубянку (причем не в главное здание, а в невзрачную двухэтажку на Кузнецком мосту), где два бравых полковника устроили им настоящую головомойку. Суть их претензий свелась к следующему: дескать, если вы хотите, чтобы ваша первая большая картина увидела свет, вы должны немедленно отказаться от приглашения на главные роли Высоцкого и Влади. Никакие аргументы гостей по поводу того, что Высоцкий ведущий актер Театра на Таганке, а его жена – член Коммунистической партии Франции, никакого впечатления на хозяев не произвели. Они были непреклонны и, видя, что их собеседники продолжают упорствовать, даже пригрозили им серьезными проблемами в их дальнейшей киношной деятельности. Последний аргумент сразил гостей окончательно.

    Через пару-тройку дней, когда даже заступничество Сергея Михалкова не изменило позиции КГБ, Стефанович отправился в Театр на Таганке, чтобы лично сообщить Высоцкому неприятную новость. По словам режиссера, услышав ее, у актера глаза налились слезами. И он с болью и мукой спросил:

    – Ну объясни мне – за что? Что я им сделал?

    Но Стефанович ничего не смог ему ответить.

    В итоге вместо Высоцкого и Влади в картину будут приглашены другие актеры: Альберт Филозов и Виктория Федорова. Но с их участием фильм абсолютно не «прогремит».

    Маршал против писателя

    (Георгий Жуков / Александр Чаковский)

    В первой половине июня в центре скандала оказались двое известных людей – главный редактор «Литературной газеты» Александр Чаковский и маршал СССР Георгий Жуков. А произошло вот что.

    Вот уже в течение нескольких месяцев журнал «Знамя» публиковал роман Чаковского «Блокада». Одним из подписчиков журнала был и Жуков. Ознакомившись с первыми главами книги, он написал в июне 71-го возмущенное письмо в отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС с требованием немедленно прекратить публикацию произведения как идеологически вредного. Мол, из этого романа следует, что Красная Армия разгромила врага не силой своего оружия, не преданностью делу Ленина – Сталина, но жестокостью своих командиров. Об этом свидетельствует, писал военачальник, изображение… маршала Жукова, который на страницах романа грозит подчиненным расстрелом. Все это, заключал автор письма, создает ложное впечатление о причинах разгрома гитлеризма и объективно льет воду на мельницу зарубежных фальсификаторов истории.

    Если бы подобное письмо написал какой-нибудь безвестный ветеран Отечественной войны, от него еще можно было бы отмахнуться. Но под ним стояла подпись самого Маршала Победы! Короче, чуть ли не в тот же день, когда письмо достигло Старой площади, туда был срочно вызван виновник скандала – Чаковский. В кабинете заместителя заведующего отделом Агитпропа ему дали ознакомиться с письмом маршала, после чего спросили:

    – Ну, что будем делать?

    Писатель в недоумении пожал плечами. Он действительно не знал, что предпринять в сложившейся ситуации. Тогда инициативу в свои руки взял хозяин кабинета. Он сказал:

    – Документ, конечно, нелепый, и если бы он не был подписан Жуковым, мы бы выбросили его в корзину. Но… – он слегка развел руками. – Жуков есть Жуков. Поэтому мой совет такой. Сейчас он, видимо, в распаленном состоянии, и пытаться с ним разговаривать тебе не стоит. К тому же он не так давно оправился от болезни. Словом, надо выждать два-три месяца, он успокоится, и тогда тебе надо с ним встретиться. Письмо адресовано в ЦК, поэтому встречу организуем мы. Согласен?

    Чаковский покорно наклонил голову. Далее послушаем его собственный рассказ:

    «Меня ждала машина, но я, отпустив шофера, решил пойти в редакцию пешком. Я чувствовал, что сейчас буду не в состоянии заниматься редакционными делами и должен по дороге на Цветной бульвар обдумать наедине с самим собой постигшую меня катастрофу. Да, это была катастрофа. Первые главы „Блокады“ многие хвалили, и, хотя до конца романа было еще далеко, его сюжет, хронология, главные действующие лица – все это уже выстроилось в моем воображении. Я уже считал „Блокаду“ главной книгой в моей писательской биографии – и вдруг… Маршал Советского Союза, знаменитый полководец, национальный герой страны, человек, к которому я испытывал глубочайшее уважение, обвинял меня в грубейшей идеологической ошибке в изображении обороны Ленинграда и в искажении образа самого полководца.

    Кстати, в «искажении» образа меня уже обвиняли, правда, неофициально, так сказать, между прочим. После опубликования первых частей «Блокады» я встретился в коридоре поликлиники на улице Грановского с маршалом Коневым. Мы знали друг друга, как говорится, «шапочно» – сидели рядом то ли на каком-то торжественном заседании, то ли на сессии Верховного Совета. Во всяком случае, при новых встречах я всегда вытягивался и говорил маршалу «здравия желаю», а он приветливо кивал мне в ответ.

    Но на этот раз все было иначе. Завидев Конева, я уже был готов поздороваться с ним, но тут произошло неожиданное. Когда мы подошли друг к другу почти, как говорится, лоб в лоб, Конев неожиданно захватил руками лацканы моего пиджака, притянул к себе и, нахмурясь, с укоризной сказал:

    – Ты что из этого Жукова Наполеона делаешь? Вот если бы ты был в сорок пятом на Политбюро, то слышал бы, что товарищ Сталин ему говорил…

    С этими словами Конев выпустил лацканы моего пиджака, чуть оттолкнул от себя и пошел своей дорогой. Некоторое время я стоял в растерянности. Да, я знал, что после войны Жуков попал в опалу, но это никак не повлияло на то, что я о нем писал. Он оставался для меня героем войны, прославленным полководцем. Но теперь я оказывался в нелепом положении: один знаменитый маршал упрекал меня в том, что возвеличиваю Жукова, а сам Жуков жаловался на то, что я исказил, принизил его личность…»

    Между тем встреча Чаковского с Жуковым действительно произошла. Случилось это в понедельник 29 ноября. Причем Чаковский узнал о ней буквально накануне. В тот день его вызвал к себе заведующий сектором журналов и издательств Агитпропа ЦК Чхикишвили (журналисты называли его между собой просто Чхи) и сообщил, что завтра с утра они должны ехать на подмосковную дачу Жукова. При этом Чхи предупредил:

    – Держись с ним сдержанно, у Жукова характер, сам знаешь, крутой, и если будешь ему возражать, то лишь добьешься окончательного разрыва отношений. Учти, что не считаться с Жуковым мы не можем. Поэтому старайся не выводить его из себя и закончить дело миром.

    – Но я не хочу соглашаться с его нелепыми обвинениями! – попытался было возразить Чаковский.

    – А продолжать печатать «Блокаду» хочешь? – с иронией спросил Чхикишвили.

    На этом разговор был закончен. Чаковский со Старой площади отправился прямиком домой, где разложил на столе свои выписки, журналы, книги, в которых речь шла о Жукове, и погрузился в чтение.

    На другой день в одиннадцатом часу утра Чаковский и Чхикишвили вышли к автостоянке, расположенной на Старой площади, и отыскали по номеру уже ожидавшую их «Волгу». По дороге Чхи сообщил писателю, что дача Жукова расположена километрах в шестидесяти от города, и что он ждет их в 11.30. Вскоре автомобиль выехал на Кутузовский проспект, затем промчался по Минскому шоссе и свернул направо.

    К даче Жукова они приехали минут на двадцать раньше назначенного срока. Поэтому Чхикишвили предложил писателю скоротать это время, гуляя по окрестностям. Прогуливаясь, они еще раз обговорили контуры предстоящего разговора с маршалом. Затем Чхи взглянул на часы и сообщил, что отпущенное им время истекло.

    Войдя в просторную прихожую, из которой полуприкрытая дверь вела в глубину дома, они столкнулись с невысокой, средних лет женщиной в накинутой на плечи шерстяной кофточке. Это была супруга маршала – Галина Александровна.

    После короткого знакомства хозяйка предложила гостям раздеться, после чего пригласила пройти их в комнату. Однако прежде чем это сделать, Чаковский внезапно обратился к женщине с вопросом:

    – Галина Александровна, я знаю, что маршал не так давно был болен, ну, словом, плохо себя чувствовал. Так как говорить с ним? Ну, на всю катушку или как с больным?

    Через секунду он уже пожалел о том, что задал этот вопрос, поскольку Галина Александровна резко ответила:

    – На всю катушку.

    Затем она вошла в дверь, ведущую в следующую комнату, и сделала приглашающий знак рукой. Гости перешагнули порог и оказались в просторном помещении. Там за большим обеденным столом сидела девушка, очевидно, дочь Жукова. Сам маршал сидел чуть поодаль, в деревянном кресле слева от двери, у стены, за небольшим столом, на котором лежала раскрытая книга. К столу рядом с креслом была прислонена палка, напомнившая гостям, что маршал недавно перенес болезнь, что-то вроде микроинсульта. На Жукове была серая наглухо застегнутая тужурка. Внешне он выглядел похудевшим и отличался от того человека, который был изображен на портретах, печатавшихся в газетах и журналах.

    Обращаясь к мужу по имени-отчеству, Галина Александровна представила гостей. Жуков не встал, но протянул руку, которую гости поочередно пожали. Сидевшая за столом девушка, привстав, поклонилась. Галина Александровна указала Чаковскому на стоящий у столика стул, а Чхи предложила занять другой стул, стоявший в небольшом удалении.

    Первым начал разговор Чхикишвили, который, обращаясь к Жукову, сказал:

    – Георгий Константинович, мы с писателем Чаковским, автором «Блокады», приехали к вам, чтобы поговорить относительно вашего письма в ЦК. Я работаю в Агитпропе, и мне поручено доложить в ЦК о разговоре, который у вас с Чаковским состоится.

    Едва он закончил говорить, как Жуков захлопнул лежавшую перед ним книгу и отодвинул ее к краю стола. Чаковский бросил мимолетный взгляд на обложку и прочел фамилию автора – А. Манфред и заглавие – «Наполеон». Далее послушаем его собственный рассказ:

    «Я молчал. Сознание, что я сижу перед Жуковым – самим Г. К. Жуковым! – волновало, радовало и одновременно подавляло меня.

    Первым вновь заговорил Чхи. Он сказал примерно следующее:

    – Глубокоуважаемый Георгий Константинович! – он явно, как и я, волновался, и от этого его грузинский акцент проступал более явственно. – Вы, наверное, помните: получив ваше письмо относительно «Блокады», мы немедленно позвонили вам по телефону и, зная, что вы в то время не очень хорошо себя чувствовали, предложили перенести разговор на более поздний срок. Хочу сказать, что, получив ваше письмо, мы отнеслись к нему с большим вниманием, немедленно перечитали опубликованные главы романа. Честно вам скажу: мы не смогли или не сумели обнаружить в них такие серьезные идейные ошибки, о которых вы пишете. Как вы помните, мы договорились, что вы примете автора и более подробно выскажете ему свое мнение.

    Чхи умолк. Жуков молча смотрел на него, нахмурившись, слегка сощурив глаза и выдвинув свой массивный подбородок. Меня то, что сказал Чхи, ободрило.

    Наконец Жуков, не глядя ни на кого из нас в отдельности, угрюмо сказал:

    – Я в своем письме защищал не себя, а нашу идеологию. Из того, что написал автор, явно напрашивается вывод, что мы гнали нашу армию в бой кнутом и угрозами. Именно эта ложь и заставила меня написать письмо в ЦК.

    Я не перебивал маршала, желая выслушать все его претензии. В своем письме он никаких подтверждений своим обвинениям, кроме телефонного разговора о якобы прорвавшихся танках, не приводил. И вот теперь, повторив свое обвинение, он замолчал, крепко сжав губы. Собравшись с духом, я сказал:

    – Товарищ маршал! И в письме, и сейчас вы основываете свою критику только на слове «расстреляю». Но, во-первых, паникер, которым оказался командир истребительного батальона, может быть, и в самом деле заслуживает расстрела. А во-вторых, если вы считаете, что я не прав, то обещаю в отдельном издании книги заменить слово «расстреляю» другими: скажем, «отдам под трибунал».

    – Дело не только в этом слове, – по-прежнему угрюмо проговорил маршал, не глядя на меня, – там у вас все напутано! – сказал он, повышая голос. – Откуда, например, вы взяли, что я с заседания военного совета пошел на переговорный пункт и разговаривал по ВЧ с Москвой? Да если бы вы, – продолжал Жуков, глядя теперь на меня в упор, – потрудились изучить то, о чем взялись писать, то знали бы, что в этот день связи с Москвой не было! Или вот еще: у меня, вы пишете, бычий подбородок, – значит, по-вашему, я бык, что ли?! Или вы описываете, как я иду по коридору Смольного, поскрипывая сапогами. Да если бы я когда-нибудь пришел к товарищу Сталину в сапогах со скрипом, так он меня выгнал бы!

    Свои последние слова Жуков произнес, уже срываясь на крик.

    Я сидел ошарашенный. Я был подавлен не только тем, что сидящий за столом великий полководец разговаривал со мной неприязненно, даже грубо. Меня ошеломили характер, содержание обвинений Жукова, они казались мне ничтожными, не заслуживающими не только обращения в ЦК, но и сколько-нибудь серьезного внимания.

    Наконец я собрался с силами и сказал:

    – Товарищ маршал… уважаемый Георгий Константинович! Я хочу прежде всего сказать, что вы для меня, как и для миллионов советских людей, являетесь национальным героем, полководцем, сравнить которого можно только с Суворовым или Кутузовым. Но вы глубоко обидели меня как своим письмом, так и тем, что сейчас сказали. Разве оскорбительным для вас является то, что в обстановке, когда враг стоял в тридцати минутах хода танка до Дворцовой площади, вы пригрозили расстрелом трусу, безосновательно доложившему в Смольный о якобы прорвавшихся к Кировскому заводу немцах? «Бычий подбородок»? Ну, вглядываясь в ваши портреты, я так подумал. Простите, в отдельном издании, конечно, вычеркну. Сапоги…

    – Что вы из меня дурака делаете? – прервал мою речь Жуков. – Да в отдельности мои замечания, может быть, и не столь важны. Но взятые вместе!.. Разве нарисованный вами мой портрет похож на меня? Вот, посмотрите! Похож я на тирана?

    Жуков, вытянув шею, приблизил свое лицо к моему. Внезапно меня охватила ярость.

    – Георгий Константинович! – тоже повышая голос, воскликнул я. – За кого вы меня принимаете?! Я не наемный художник, а вы не купец, который заказал свой портрет, а потом заявляет, что не возьмет его, потому что не так нарисован нос, не такие губы, глаза, ну и так далее. Ваш облик запечатлен не только на сотнях фотографий, но и в сознании народа. Такому облику я и следовал…

    – А Ворошилов?! – прервал меня Жуков. – Мы были близкими друзьями, а как вы нас представили? «Стул командующему!» – кричит он…

    – Георгий Константинович, – раздался вдруг мягкий, но энергичный женский голос, – ну что ты! Ведь это лучшая сцена во всей главе!

    Прошло мгновение, прежде чем я сообразил, что это сказала сидящая у обеденного стола Галина Александровна.

    – «Лучшая»! – иронически повторил Жуков. – Тебя бы такой бабой-ягой описали!

    …Как бы забыв, перед кем сижу, я резко сказал:

    – Георгий Константинович! Позволю себе сказать: ваша профессия – военное дело, а не идеология. Идеологией занимаюсь я. А вы упрекаете меня в идеологических ошибках, не имея к тому никаких оснований! Я представляю себе, как бы вы себя повели, если бы к вам пришел политработник и стал поучать вас стратегии и тактике. Да вы просто вышвырнули бы его вон!

    – Зверя из меня делаешь? А где у тебя факты? – переходя на «ты», сурово спросил Жуков.

    – Возможно, что у меня фактов мало, – ответил я, – но у Рокоссовского они, несомненно, есть.

    – При чем тут Рокоссовский? – кладя на стол кисти рук, сжатые в кулак, спросил Жуков.

    – А при том, – сказал я, – что именно он писал о том, что вы, хотя и внесли большой вклад в дело нашей победы, тем не менее в отношениях с товарищами и подчиненными нередко бывали неоправданно жестоким. Не просто жестким, товарищ маршал, а жестоким. Я не согласен с Рокоссовским. Ваша военная биография сложилась так, что партия, товарищ Сталин каждый раз посылали вас на тот участок фронта, где складывалась самая критическая ситуация. И вы выходили из нее победителем. Можно ли при этом рассуждать: были ли вы «оправданно» жестоким или неоправданно? Если горит штаб и людям надо выносить из него важные документы, а один из них еле двигается. Осмелюсь ли я назвать вас неоправданно жестоким, если бы вы в этой ситуации дали ему по шее? Так почему же вы, Георгий Константинович, – уже закусив удила, продолжал я, – не написали тогда жалобу на Рокоссовского? Остерегались, что он для доказательства своей правоты выложит на стол десятки фактов! А у Чаковского, мол, никаких доказательств нет. Значит, можно его «приложить» без всякого опасения. Прав я или не прав?! Вы ссылаетесь на свою дружбу с Ворошиловым. А мне это безразлично! Я знаю только одно: если бы Ворошилов оказался в Ленинграде на должном уровне, то вам нечего было бы там делать. Вот в чем историческая правда, и я ей следую!..

    Я сидел, ожидая, что Жуков сейчас произнесет самые оскорбительные, самые уничижительные слова в мой адрес. И почти ошалел, услышав, что маршал после длинной паузы сказал:

    – Ладно. Закончим. Устал я. Галя, дай нам по глотку чего-нибудь лекарственного. Что пьешь: водку или коньяк?

    Переход оказался для меня столь неожиданным, что я произнес дрожащим голосом:

    – Все, что прикажете, товарищ маршал.

    – Закусить хочешь?

    – Никак нет.

    – Ладно. А потом напишешь, что я жестокий… Дай нам коньяку, Галя.

    Но Галина Александровна уже стояла у стеклянной горки, вынимая из нее и ставя на небольшой поднос хрустальные рюмки и четырехугольный графинчик со светло-коричневой жидкостью. Затем поставила поднос на обеденный стол, наполнила рюмки и поднесла поочередно мне, Жукову и Чхи. Одну поставила на стол, видимо, для себя. Каждый из нас взял с подноса по рюмке.

    – За успешное окончание романа! – негромко сказала Галина Александровна.

    Жуков сощурился, но ничего не сказал, лишь протянул мне свою рюмку, и мы чокнулись…»

    Когда Чаковский и Чхикишвили вместе с женой маршала вышли из комнаты, писатель осмелился задать женщине еще один вопрос: как Жуков мог написать такое письмо? На что Галина Александровна честно ответила: мол, в те дни Жуков лежал в больнице на Грановского, и к нему пришел один приятель, некогда бывший руководителем Ленинградского фронта. Он принес с собой один из номеров журнала «Знамя» с романом «Блокада» и заявил: «Посмотри, Георгий Константинович, как тебя Чаковский разделывает! Всем ты расстрелом грозишь, орешь на всех…» Жуков прочел отчеркнутую сцену и, недолго думая, схватил с тумбочки лист бумаги, карандаш и написал пресловутое письмо.

    Выслушав женщину, Чаковский поблагодарил ее за откровенность, и они распрощались.

    Спустя два года после этой истории на «Ленфильме» режиссер Михаил Ершов приступит к экранизации книги Чаковского «Блокада». Фильм будет носить то же название и вместит в себя целых 4 серии (355 минут экранного времени). Увы, но Жуков эту премьеру не застанет: он умрет за год до выхода фильма на экраны страны – в июне 74-го.

    Первые две серии «Блокады» выйдут на экраны страны в 1975 году и соберут 27, 7 млн зрителей (13-е место). Две другие появятся три года спустя, соберут уже меньшую аудиторию (17,4 млн), но возьмут Главный приз на Всесоюзном кинофестивале в Ереване.

    Скандалист из «Черноморца»

    (Виктор Лысенко)

    20 июля 1971 года в «Комсомольской правде» появилась заметка В. Цекова «На мели». В ней шла речь о вопиющей обстановке, сложившейся в одной из команд первой лиги – одесском «Черноморце». Главным героем заметки был 24-летний стоппер (центральный защитник) команды Виктор Лысенко. Однако прежде чем перейти к его «подвигам», стоит вкратце ознакомиться с его биографией, которая в заметке по каким-то причинам опущена.

    Воспитанник футбольной школы № 3 в Николаеве, Лысенко один год играл в тамошней команде «Судостроитель», после чего в 1966 году в возрасте 19 лет был приглашен в «Черноморец», игравший в высшей лиге. За пять лет своего пребывания в команде Лысенко сыграл сотню матчей, забил 3 гола. В 68-м он попал в список 33 лучших футболистов страны под номером 3. В 69-м был приглашен в сборную СССР, где провел одну игру (20 февраля со сборной Колумбии в Боготе, где наши победили 3:1). Как напишут позднее в футбольной энциклопедии про Лысенко: «Атлетически сложенный, цементировал действия оборонительной линии команды, хорошо предвидел развитие атак соперников, своевременно подстраховывал партнеров, умел полезно сыграть в подыгрыше, владел сильным ударом».

    А теперь вернемся к заметке в «КП». Начиналась она со страшного эпизода, в котором одним из главных действующих лиц был Лысенко. Цитирую:

    «Это случилось в Одессе весной нынешнего года вечером. Рядовой Нестеренко, получив увольнительную, стоял с букетом первых весенних цветов на бульваре Шевченко и поджидал девушку. Машина, с бешеной скоростью мчавшаяся по бульвару, неожиданно вильнула и выскочила на тротуар.

    Когда к месту происшествия подъехала милиция, Нестеренко был мертв. Люди, находившиеся в машине, – двое молодых мужчин и две девушки – тоже пострадали. Их срочно доставили в больницу, и один из них, Иванов, умер неделю спустя. Обе девушки получили тяжкие увечья. Владелец машины Виктор Лысенко волею случая пострадал меньше. Судебно-медицинская экспертиза установила, что все четверо, находившиеся в машине, были в состоянии опьянения.

    …Следствие тянулось недолго.

    – Мы прекратили дело на том основании, – говорит следователь майор милиции Г. П. Форостовский, – что, по нашей версии, машину вел Иванов. Значит, его и надо было привлекать к уголовной ответственности.

    – А владелец автомобиля?

    – Лысенко утверждает, что его машину вел Иванов.

    – А что говорят свидетели?

    – По-разному. Обе девушки так до сих пор и не вспомнили, кто же находился за рулем. Жена Иванова утверждает, что на другой день после катастрофы, когда к мужу вернулось сознание, на ее вопрос: «Кто вел машину?» он дважды ответил: «Лысенко». Конечно, если б Иванов был жив, мы бы еще поработали над этим делом, – заключил майор Форостовский.

    Что ж, следствию, как говорится, виднее. В «деле» действительно много неясного. Противоречивы показания свидетелей. Путается, оправдываясь, Лысенко. Третьего апреля, сразу после аварии, он, например, заявляет, что даже не знает, где работает и в каком городе проживает Иванов. А седьмого апреля Лысенко, именуемый уже потерпевшим, вдруг вспоминает, что именно в субботу, третьего апреля, он оформил доверенность на передачу своего автомобиля Иванову во временное пользование. И успел еще в этот же день представить на техосмотр свою автомашину в ГАИ. И документы, подтверждающие это, подшиты к делу. Правда, никто не может вспомнить, кто, когда, на каком этапе следствия доставил эти документы в райотдел милиции…

    Следствию, повторяем, виднее. Правда и то, что с погибшего спроса нет. Но остались живые. В момент аварии они были пьяны. По любой версии они – соучастники преступления. По любой версии они должны нести отетственность. Тем более, что для тех, кто знает стоппера футбольной команды «Черноморец» Виктора Лысенко, очевидно: сопричастность Лысенко этой тяжелой трагедии не случайна. Она есть логическое следствие всепрощения, которым его, как известного футболиста, окружили в Одессе.

    Виктора Лысенко знают не только болельщики. Футболист Лысенко известен еще как дебошир и автолихач. Его имя, задолго до катастрофы, часто фигурировало в фельетонах и в недоступных широкой публике милицейских протоколах.

    Они свидетельствуют о том, что футболист Лысенко систематически пьянствовал вместе с друзьями-собутыльниками и коллегами по кожаному мячу В. Босым, Е. Михайлиным, А. Скурским, В. Паркуяном, устраивал шумные дебоши в ресторанах, а потом гонял по городу автомобиль на предельной скорости. За год до трагедии автомобиль Лысенко на Дерибасовской сбил человека… Наконец, ГАИ решается отобрать у Лысенко водительские права на год. Не тут-то было! Черноморский бассейновый совет ДСО «Водник» и лично его председатель П. В. Досич горячо ходатайствовали за своего подопечного, который «показал себя с положительной стороны, дисциплинирован, требователен к себе… на замечания старших реагирует правильно, недостатки устраняет быстро, в быту скромен…». И Лысенко тут же возвращают права. Чтобы отметить это событие, Лысенко торопится на «Волге» в ресторан «Юбилейный», мчит на красный свет и чудом не врезается в автомашину, которая ехала на зеленый… Снова милиция, снова протокол. И снова заступничество тов. Досича…

    – Да, – сокрушается заместитель начальника Черноморского пароходства Н. П. Бакурский, – Лысенко надо бы наказать… Но интересы команды… Сами понимаете, тысячи людей за нее болеют, весь город. И чего этим футболистам не хватает? Приглашаем из других городов, создаем все условия.

    Действительно, для игроков команды «Черноморец» в городе созданы все условия… Пароходство изыскивает все возможности для того, чтобы у футболистов и тренеров был и финансовый стимул. В обход всех существующих положений футболистам Г. Чукарину, Е. Холоду, В. Комарову, С. Максимову, В. Паламарчуку, А. Романову, Н. Павлию, например, пароходство за несколько месяцев прошлого года «подбросило» по две-три тысячи рублей каждому. Только Ильичевский морской порт за короткий срок невесть за что выплатил спортсменам 50 тысяч рублей…

    Как же в подобной обстановке молодому парню, скажем, тому же Лысенко, человеку, еще ничему не научившемуся в жизни, кроме игры в футбол, не поддаться соблазну, не уверовать в то, что ему дозволено и простится все. Особый, ограниченный мирок футбольной команды, изолированный от рабочих коллективов, неизбежно порождает атмосферу нравственной затхлости…

    Так для чего нужна Одессе футбольная команда мастеров? Для того, чтобы пропагандировать спорт среди тысяч людей или для поддержания сомнительного спортивного престижа?»

    Эта статья в итоге поставит крест на спортивной карьере Виктора Лысенко – он будет исключен из команды «Черноморец» и в командах мастеров больше не появится. За почти шестилетнюю карьеру в большом футболе Лысенко провел 100 матчей и забил 3 мяча.

    Фестивальный скандал

    (Григорий Козинцев)

    3 августа 1971 года завершил свою работу VII Московский Международный кинофестиваль. Между тем за пару-тройку дней до этого события на киношном форуме разразился скандал. Камнем преткновения стал главный приз фестиваля. Дело в том, что еще за несколько месяцев до открытия форума киношное руководство СССР и ГДР договорились между собой, что Золотой приз получит картина президента Академии искусств ГДР, режиссера Конрада Вольфа «Гойя» (в главной роли там снялся советский актер Донатас Банионис). Но во время фестиваля этот сговор внезапно был сорван одним из членов жюри – режиссером Григорием Козинцевым. Кстати, когда его выбирали в жюри, он всячески противился этому, а когда его все-таки уговорили туда войти, честно предупредил: откровенную халтуру поддерживать не буду. Видимо, чиновники из Госкино к этому заявлению отнеслись слишком легкомысленно, за что и поплатились. Козинцев решительно выступил против «Гойи». В своем письме коллеге-кинорежиссеру Сергею Юткевичу он, в частности, писал:

    «Тебе, как члену-корреспонденту немецкой Академии художеств… несомненно, интересно будет узнать, что одним из „гвоздей“ было забивание гвоздей в жюри на предмет записи „Гойи“ в выдающееся (из ряда – какого? – вон, куда – вон?) произведения. Хотя в фильме есть и несомненные достоинства (трактовка популярного художника в духе популярных произведений Птушко), но цветовое решение („по решению“ ихней Академии художеств) в духе немецких олеографий конца века, а также излишнее оригинальничанье в показе Испании (кастаньеты, раз; гитары, два; бой быков, три – и обчелся), кроме того – спорный выбор артистки Чурсиной (последний раз я видел аккуратно такую испанку в Рязани) вызвали некоторые разногласия среди присутствующих, что не помешало всем им признать кинофильм твоего уважаемого председателя дерьмом…»

    Чтобы протащить «Гойю» на «золото» фестиваля чиновники из Госкино предприняли массу всевозможных шагов (уговоры, различные посулы членам жюри), а когда это не помогло, пожаловались в ЦК КПСС. В итоге Козинцева как главного смутьяна в первых числах августа вызвали на Старую площадь, в Отдел культуры, и стали уговаривать не упорствовать в своем неприятии фильма: мол, это же наши коллеги из братской социалистической республики, их надо поддержать и т. д. и т. п. Но Козинцев был неумолим. Более того, устав выслушивать нотации из уст чиновников, он заявил, что если «Гойю» будут продолжать тянуть в фавориты, он немедленно выйдет из состава жюри и уедет в родной Ленинград. Видимо, это заявление отрезвило чиновников, поскольку они действительно отстали от Козинцева, а «Гойя» удостоился всего лишь Серебряного приза. А обладателями Золотых призов стали фильмы: «Белая птица с черной отметиной» (СССР, реж. Юрий Ильенко), «Сегодня жить, умереть завтра» (Япония, реж. Канэто Синдо), «Признание комиссара полиции прокурору республики» (Италия, реж. Дамиано Дамиани).

    От ворот поворот

    (Лев Лещенко)

    18 августа 1971 года неприятное известие получил певец Лев Лещенко: отборочная комиссия Министерства культуры СССР сообщила ему, что на Международный фестиваль в польский город Сопот он не едет. Дескать, на двух предыдущих конкурсах двое наших певцов потерпели фиаско, поэтому теперь принято решение послать туда певицу – 23-летнюю Марию Кодряну из Молдавии (еще в 16 лет она успешно дебютировала в ансамбле «Дружба»). Лещенко это известие расстроило очень сильно, поскольку в течение последних нескольких месяцев он усиленно готовился к поездке в Сопот, так как она могла стать для него настоящим звездным билетом – ведь до этого Лещенко на подобные представительные конкурсы еще не ездил. У певца практически все уже было «на мази»: была отобрана песня Оскара Фельцмана и Роберта Рождественского «Баллада о красках», отпечатаны красочные буклеты с фотографией певца, даже костюм эффектный сшит – стильный комбинезон темно-вишневого цвета. Но все это оказалось ненужным. Правда, песня пригодилась – Кодряну должна была выступить в Сопоте именно с «Балладой о красках». Как поговаривали в то время в эстрадных кругах, этой поездкой певица была обязана самому Брежневу: дескать, у него в Молдавии осталось много друзей (в начале 50-х Брежнев возглавлял ЦК КП республики), вот они и воспользовались своими связями для посылки на престижный конкурс своей представительницы.

    Фестиваль в Сопоте проходил 26–29 августа. В нем участвовали исполнители из 23 стран. Нашу страну представляла весьма внушительная делегация, в состав которой входили: молдавская певица Мария Кодряну (песня «Баллада о красках»), столичный певец Юрий Гуляев (выступление вне конкурса с песней Александры Пахмутовой и Николая Добронравова «Знаете, каким он парнем был…»), член жюри композитор Андрей Петров, а также гости: А. Пахмутова, Н. Добронравов, О. Фельцман, Ю. Силантьев.

    Между тем замена Лещенко не принесла советскому искусству большого успеха. Мария Кодряну осталась без главного приза (он достался болгарской певице Паше Христовой) и довольствовалась всего лишь успокоительной наградой – премией Совета профессиональных союзов Польши за лучшее исполнение общественно-политической песни.

    Вся команда вне игры

    («Нефтчи» Баку)

    Один из самых скандальных чемпионатов Советского Союза по футболу случился в 1971 году. Хотя поначалу этого ничто не предвещало. Еще накануне открытия чемпионата по решению Спортивно-технической комиссии на свет родился «Кодекс спортивной чести советского футболиста», с помощью которого предполагалось призвать футболистов к уважению друг друга. Однако удар пришелся совсем с другой стороны – судейской. Такого судейского произвола, какой царил в чемпионате-71, на наших футбольных полях давно не было. В итоге уже вскоре после начала первенства случился первый громкий скандал.

    8 апреля в Ереване играли «Арарат» и львовские «Карпаты». Счет открыли хозяева, но гости вскоре отквитались с пенальти. А на исходе игры, на 87-й минуте, судья Александр Табаков назначил пенальти в ворота ереванцев. Те посчитали его несправедливым и затеяли потасовку. Страсти накалились до такой степени, что на поле выбежали несколько десятков зрителей. Однако Федерация футбола СССР не стала раздувать из мухи слона и ограничилась устным порицанием виновников случившегося инцидента. В итоге дальше стали происходить еще более вопиющие случаи. Так, в знак протеста против судейских ошибок поле в Киеве пытались покинуть тбилисские динамовцы, а затем случилось сразу два скандала с участием команды «Нефтчи» (Баку).

    Первый случай произошел в Ташкенте, где бакинцы играли с «Пахтакором». Игра проходила относительно спокойно до 21-й минуты, пока игрок хозяев Берадор Абдураимов не забил гол. Вот тут бакинцы, несогласные с голом (они посчитали, что он был забит с нарушением правил), окружили судью матча Юрия Пономарева и стали требовать, чтобы он отменил взятие ворот. Но судья отказался выполнять это требование. На него не произвело впечатление даже то, что в поле выбежали начальник «Нефтчи» К. Ахундов и старший тренер А. Мамедов, которые тоже требовали вернуться к первоначальному счету. Тогда бакинцы приняли решение уйти с поля. И в течение пяти минут отказывались продолжать игру, пока на табло не засияют нули. Однако нули там так и не засияли, и матч бакинцам пришлось-таки доигрывать, поскольку в противном случае их ждали суровые санкции.

    Этот инцидент стал поводом к тому, что 21 сентября в «Комсомольской правде» была помещена заметка о неблагополучной ситуации в бакинской команде. Писалось, что дисциплина в коллективе расшатана, что игрокам прощаются любые грехи. Началось же все не сегодня, а гораздо раньше. Два года назад за хулиганские поступки на поле были дисквалифицированы два игрока команды: Банишевский и Семиглазов. Это был тот самый «звоночек», который должен был вразумить руководство команды, заставить его извлечь выводы из случившегося. Но этого сделано не было. Вместо того руководители «Нефтчи» выступили с предложением… взять провинившихся футболистов на поруки. Им пошли навстречу. Как результат – оба прощенных игрока опять числятся в судейских протоколах как заядлые нарушители.

    Между тем 8 октября грянул новый скандал – в Ростове-на-Дону, где «Нефтчи» встречался с местным СКА. События там развивались следующим образом. В середине первого тайма бакинцы повели в счете. Однако во втором тайме ростовчане сумели сравнять счет. А еще через несколько секунд хозяева забили еще один мяч. Вратарь бакинцев Крамаренко посчитал, что гол забит несправедливо и всю злость выместил на судье Юрии Балыкине – ударил его по лицу. А когда на помощь Балыкину прибежал один из боковых судей, другой бакинец, Мирзоян… плюнул ему в лицо. Капитан «Нефтчи» Банишевский стал призывать своих товарищей немедленно покинуть поле.

    Этот скандал стал поводом к разбирательству в СТК, которое прошло 22 октября. На следующий день результаты этого заседания до общественности довела все та же «Комсомольская правда». На ее страницах была опубликовала заметка М. Блатина и В. Скорятина под названием «Вне игры». В ней сообщалось, что СТК приняла сразу несколько решений. Так, вратарь бакинцев Крамаренко был дисквалифицирован на 3 года (это наказание в итоге сломает карьеру вратарю, которого многие называли преемником Льва Яшина), Мирзоян за плевок в судью – до конца первого круга, а Кулиев, который в сердцах забросил ногой мяч далеко на трибуны, – на год. Но главным было не это. Было вынесено редчайшее в мире спорта наказание – снятие целой футбольной команды – «Нефтчи» – с розыгрыша первенства СССР и засчитывание ей в оставшихся трех матчах поражения. Однако на турнирном положении бакинцев это решение по большому счету практически не отразилось – 9-е место их вполне устраивало. Но сам прецедент впечатлял. Как писала «Комсомолка»: «Футболисты „Нефтчи“ привыкли считать себя этакими „баловнями судьбы“, которым, мол, дозволено и простится все. Только этим можно объяснить то вызывающее пренебрежение к спортивной этике, общепринятой морали, которые продемонстрировали в нынешнем году многие футболисты бакинской команды.

    Вот почему наказание, вынесенное команде, представляется хоть и суровым, но справедливым. Думается, оно послужит серьезным предостережением для всех, кто не способен с честью нести звание советского спортсмена…»

    Однако противники «Нефтчи» рано радовались. У команды имелись весьма влиятельные покровители, или, как их тогда называли, – меценаты. Главным из них был 1-й секретарь ЦК КП Азербайджана Гейдар Алиев. Позволить, чтобы его родную команду так безжалостно и публично высекли, он, естественно, не мог. Алиев позвонил в Москву и сообщил, что собственной властью наказал провинившихся игроков, однако остальные игроки «Нефтчи» в случившемся не виноваты. А посему наказание в виде снятия команды с розыгрыша несправедливо. Когда же ему попытались возразить, Алиев как бы мимоходом заметил, что решение СТК может взорвать обстановку в республике, где «Нефтчи» считается народной командой. Последний аргумент перевесил чашу весов в пользу Алиева. В итоге из ЦК КПСС последовал звонок министру спорта В. Павлову, после чего тот надавил на Федерацию футбола СССР и «Нефтчи» было позволено провести все три оставшиеся игры. Почему СТК пересмотрела свое недавнее решение, СМИ так и не сообщили.

    Между тем концовка 33-го чемпионата СССР по футболу выдалась на редкость скандальной. Чемпионами в нем стали киевские динамовцы, а вот две последние строчки в турнирной таблице заняли ташкентский «Пахтакор» и донецкий «Шахтер», которые теперь вылетали в первую лигу. Причем «Пахтакор» эта участь постигла в результате интриг – из-за сговора двух команд (договорные игры тогда уже были в ходу).

    Вспоминает судья М. Рафалов: «1971 год, последняя игра сезона. Московская бригада арбитров должна судить в Ростове матч между местным СКА и минским «Динамо». Минску очки не нужны, Ростову надо было взять хотя бы одно. Тогда он остается в высшей лиге, а вылетает отыгравший все игры «Пахтакор». Приезжаем в Ростов, смотрю: нас везут к черту на кулички – аж в Азов, в дом для спецприемов. Встречает секретарь горкома партии, от икры и рыбных деликатесов столы ломятся. На следующий день прогулка на любимом катере Брежнева – кругом красное дерево, диваны с подушками, отменная кухня. Короче, в Ростов попадаем к самой игре. А пока мы отдыхали, бригады из КГБ отлавливали по всему Ростову всех, кто хоть немного смахивал на узбека. Боялись, что Рашидов послал гонцов-перекупщиков…

    Началась игра. Ростовчане забивают два мяча. Потом гол забивает минчанин Малофеев, еще один – с углового – его товарищ по команде Юргелевич. 2:2. До конца игры остается 20 минут. Смотрю на футболистов и ничего не понимаю – все бегают, шепчутся, не игра, а совместное профсоюзное собрание. Позже я узнал, в чем было дело.

    Ростовчанам нужно было очко. Когда они стали договариваться, минчане поставили условие: «Мы даем вам забить два гола, а вы два – нашему Эдуарду Малофееву. Он становится членом клуба Григория Федотова (туда включали футболистов, перешагнувших рубеж в 100 голов. – Ф. Р.), а вы остаетесь в высшей лиге». На том и порешили… И тут случайный гол Юргелевича. Пришлось заново, на бегу передоговариваться: сейчас забьет Ростов, а потом Малофеев. Игра закончилась со счетом 3:3. Победила «дружба».

    Кстати, Малофеев стал-таки лучшим бомбардиром чемпионата. На протяжении всего чемпионата он забивал не так часто и за два тура до конца первенства наколотил всего 11 мячей. Однако в последних двух играх он вдруг «проснулся» и забил сразу… 5 мячей, опередив своего тезку из «Арарата» Эдуарда Маркарова на два мяча. Кто помог Малофееву стать лучшим, мы теперь знаем.

    Скандал в прямом эфире

    (Лев Лещенко)

    Вечером 23 октября 1971 года по Центральному телевидению транслировался концерт из Колонного зала Дома союзов, приуроченный к 50-летию популярного композитора Арно Бабаджаняна. В концерте принимали участие многие известные исполнители, каждый из которых спел несколько песен юбиляра. Зрители, которые в тот вечер собрались в зале и у экранов своих телевизоров, получили массу удовольствия. Между тем они и не подозревали, что во время выступления одного из молодых исполнителей за кулисами царила настоящая паника, а сам певец после концерта от пережитого на сцене едва не загремел в больницу. Имя этого певца сегодня известно всем – Лев Лещенко. О том, что произошло в тот вечер, мой следующий рассказ.

    Лещенко никак не рассчитывал выступать в юбилейном концерте: во-первых, по причине своей молодости, во-вторых – в его репертуаре звучала всего лишь одна песня Бабаджаняна – «Голубая тайга». Кроме этого, он только-только вернулся с гастролей по Германии и мечтал об одном – хорошенько выспаться. Однако из-за того, что перед самым концертом выбыл из строя один из исполнителей (он заболел), Лещенко чуть ли не в приказном порядке вызвали к руководству оркестра Гостелерадио, где он работал, и заставили впрячься в это мероприятие. Ситуация была не из приятных – за три дня до выступления Лещенко должен был выучить три новых песни: «Песню о Ленине», «Ребят позабыть не смогу» и «Приезжай на Самотлор». Однако, будучи человеком молодым и достаточно амбициозным, Лещенко проявил самонадеянность: он не стал себя сильно утруждать и тексты выучил с одного раза, проведя всего лишь одну репетицию, да и то – с клавирами. В итоге получил то, что и должен был получить, – скандал.

    За минуту до своего выхода на сцену Лещенко внезапно с ужасом осознает, что не может вспомнить ни единого слова из «Песни о Ленине». Он обращается за помощью к редактору, но тот, видимо, посчитав, что у певца привычный предконцертный мандраж, успокаивает его: «Да ладно, не паникуй, все обойдется». Напряжение снял руководитель оркестра Юрий Силантьев, который сообщил Лещенко, что текст песни у него записан в партитуре. У певца отлегло от сердца. Но он рано радовался.

    Едва они вышли на сцену, как выяснилось, что в партитуре текста нет. Видимо, аранжировщик, составивший партитуру, вместо авторского текста использовал так называемую «рыбу» – набор бессмысленных сочетаний слов. Ноги Лещенко стали ватными. Шутка ли: полный зал людей, телевидение снимает, а тут такое конфуз, да еще с песней про вождя мирового пролетариата! В последней надежде спасти положение певец оборачивается к оркестру, наплевав на всякие приличия (поворачиваться к зрителям спиной – неэтично): «Ребята, у кого есть текст песни, кто знает первые слова?» Но те его уже не слышат, поскольку начинают играть вступление.

    В течение нескольких секунд Лещенко стоял на сцене ни жив ни мертв, тупо глядя в переполненный зал. Из прострации его вывел гневный шепот Силантьева: «Пой, сука, пой, твою мать!» И Лещенко запел ту строчку песни, которую помнил: «Солнцем согреты бескрайние нивы, в нашей душе расцвела весна, слышим песни заводов и пашен…» И не в силах придумать ничего нового, обреченно повторил: «В нашей душе расцвела весна!» Далее в дело вступил хор, который бодро подхватил: «Ленин с нами…» Пока пел хор, Лещенко успел вспомнить еще несколько строчек из второго куплета, а потом вновь пошла импровизация. Зритель в зале, естественно, этого не знал, поэтому всю эту ахинею воспринимал как должное, но за кулисами творилось невообразимое: кто-то хватался за голову, кто-то костерил на чем свет стоит певца, а кто-то злорадно потирал руки, надеясь, что после такого провала молодому дарованию наконец-то перекроют кислород.

    Лещенко тем временем благополучно закончил «Песню о Ленине» и перевел дух. Он надеялся, что следующей песней исправит положение, поскольку «Голубую тайгу» знал назубок. Но случилось неожиданное: ведущая концерта Светлана Моргунова, перепутав очередность песен, объявила «Приезжай на Самотлор», которую Лещенко знал не лучше «Песни о Ленина». Начался новый кошмар. Он усугубился тем, что Силантьев, у которого не выдержали нервы, задал оркестру такой бешеный темп, что Лещенко пришлось импровизировать в два раза быстрее прежнего. Как вспоминает сам певец, он до сих пор не понимает, как они с оркестром выпутались из той безумной ситуации. Вероятно, свою роль сыграл опыт, когда работаешь на автопилоте.

    Две следующие песни Лещенко исполнил на должном уровне, поскольку тексты обеих знал хорошо. Затем, откланявшись, он на деревянных ногах ушел за кулисы. И там произошел срыв. Сначала у певца отнялась правая рука, следом онемела правая половина лица. Понимая, что дело швах и что в таком состоянии он до своего дома в Чертанове один не доберется, Лещенко тут же позвонил своему родственнику, который был женат на сестре его жены, и попросил срочно приехать на своей «Волге» к Дому Союзов. Тот примчался буквально спустя несколько минут. Однако добирались они до места назначения больше часа, поскольку Лещенко всю дорогу буквально выворачивало наизнанку, и он то и дело выбегал из машины на воздух. Видимо, у него из-за пережитого на сцене случился микроинсульт или что-то в этом роде. К счастью, недоброжелатели певца не стали раздувать из этого инцидента вселенский скандал, и карьера молодого певца не завершилась, едва начавшись. Сам же Лещенко с тех пор дал себе зарок: никогда не выходить на сцену с «сырым» материалом, не подготовившись к концерту досконально.

    Бриллианты великого сатирика

    (Аркадий Райкин)

    Весьма нервозным выдался 1971 год для выдающегося советского сатирика Аркадия Райкина. Как мы помним, в прошлом году на его голову свалился скандал, вызванный его новым спектаклем «Плюс-минус», который он подготовил к 100-летнему юбилею В. И. Ленина. Высшие инстанции нашли в этом представлении несправедливую (или наоборот) критику советской власти и наказали сатирика: запретили ему давать гастроли в Москве и Ленинграде. После этого местом выступлений театра на какое-то время стал Петрозаводск.

    Между тем этот скандал тут же оброс всевозможными слухами, которые стали гулять по стране, будоража людей. Например, говорили, что опала Райкина была вызвана не его спектаклем, а желанием артиста… сбежать в Израиль. При этом была запущена в оборот сплетня о том, что сатирик отправил в Израиль свои фамильные бриллианты, спрятав их… в гроб собственной матери (отметим, что мать Райкина умерла еще в 1967 году, однако авторы сплетни прекрасно знали, что подавляющая часть людей этого факта не знает). О том, какие чувства в те дни переполняли душу Райкина, вспоминает его коллега Л. Сидоровский:

    «Помню, пришел я в знакомую квартиру на Кировском проспекте и сразу почувствовал – беда! В глазах Аркадия Исааковича была какая-то беспредельная тоска, даже – слезы… И поведал он мне о том, что в последнее время вдруг стал получать из зрительного зала разные мерзкие записки – про какие-то бриллианты, которые он якобы переправляет в Израиль. И про всякое другое, подобное же. И показал мне некоторые из этих грязных посланий (ну, например, „Жид Райкин, убирайся из русского Питера!“), словно бы составленные одной рукой. Да, складывалось ощущение, что кто-то, невидимый и могущественный (не знаю уж, в Смольном или в местном отделении КГБ?), командует этими авторами, водит их перьями… В общем, 60-летие Аркадия Исааковича (оно выпало на октябрь 1971 года. – Ф. Р.) отметили скромно…»

    Об этом же слова еще одного рассказчика – администратора райкинского театра Р. Ткачева: «В Тамбове в номер гостиницы мне позвонил незнакомец и отрекомендовался главным врачом местной областной больницы. Из дальнейшего разговора выяснилось, что дочь главврача работала учительницей в школе и на очередном семинаре для преподавателей, посвященном „бдительности в борьбе с происками империалистов“, лектор тамбовского обкома партии в качестве примера идеологической диверсии рассказал, что известный артист Аркадий Райкин нафаршировал драгоценностями тело своей скончавшейся матери и пытался отправить его в Израиль якобы для захоронения, но был схвачен за руку нашими бдительными органами, что жена Райкина Рома финансирует и возглавляет крупную сионистскую организацию на Украине, а дети давно эмигрировали в Израиль. Выложив всю эту информацию, главврач спросил меня, насколько все вышеизложенное соответствует действительности. В ответ на мой вопрос, могу ли я при выяснении всей этой весьма дурно пахнущей галиматьи ссылаться на фамилию главврача, он дал полное согласие. Сразу же после этого разговора мне удалось дозвониться до второго секретаря обкома. Слово в слово я пересказал услышанную мной историю и попросил меня принять, добавив, что Аркадий Исаакович намерен обратиться с жалобой в ЦК. На том конце провода возникла продолжительная пауза, потом я услышал, что результат будет сообщен после соответствующих уточнений. Принять меня отказались. Второй раз мне удалось дозвониться только дня через два.

    На этот раз со мной были гораздо вежливее. Версия была такова: «Лектор еще очень молод и, чтобы как-то „украсить“ и „оживить“ свою лекцию, рассказал эту, им самим где-то слышанную, историю». Я ответил, что нам очень хотелось бы знать источники этой истории. Слухи бродят уже несколько месяцев, но нам впервые удалось услышать их от официального лица в официальном месте. В ответ мне сказали, что лектор наказан, снят с работы и куда-то уехал. Больше никаких сведений мне сообщить не могут…»

    А вот как вспоминал о своих неприятностях тех лет сам А. Райкин:

    «Была запущена такая сплетня: будто я отправил в Израиль гроб с останками матери и вложил туда золотые вещи!

    Впервые я узнал это от своего родственника. Он позвонил мне в Ленинград и с возмущением рассказал, что был на лекции о международном положении на одном из крупных московских предприятий. Докладчика – лектора из райкома партии – кто-то спросил: «А правда ли, что Райкин переправил в Израиль драгоценности, вложенные в гроб с трупом матери?» И лектор, многозначительно помолчав, ответил: «К сожалению, правда».

    Жена тут же позвонила в райком партии, узнала фамилию лектора и потребовала, чтобы тот публично извинился перед аудиторией за злостную дезинформацию, в противном случае она от моего имени будет жаловаться в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС – председателем его тогда был А. Я. Пельше. Ее требование обещали выполнить и через несколько дней сообщили по телефону, что лектор был снова на этом предприятии и извинился по радиотрансляции. Якобы этот лектор отстранен от работы.

    Хочется верить, что так оно и было на самом деле. Но на этом, к сожалению, не кончилось. Я в очередной раз слег в больницу. Театр уехал без меня на гастроли. И вот удивительно, всюду, куда бы наши артисты ни приезжали, к ним обращались с одним и тем же вопросом:

    – Ну, что же шеф-то ваш так оплошал? Отправил в Израиль…

    Словом, всюду – в Москве, Ворошиловграде – одна и та же версия. Считали, что я не участвую в гастролях отнюдь не из-за болезни. Что чуть ли не в тюрьме…

    Выйдя из больницы, я пошел в ЦК, к В. Ф. Шауро.

    – Давайте сыграем в открытую, – предложил я. – Вы будете говорить все, что знаете обо мне, а я о вас. Мы оба занимаемся пропагандой, но не знаю, у кого это лучше получается. Вы упорно не замечаете и не хотите замечать то, что видят все. Как растет бюрократический аппарат, как берут взятки, расцветает коррупция… Я взял на себя смелость говорить об этом. В ответ звучат выстрелы. Откуда пошла сплетня? Почему она получила такое распространение, что звучит даже на партийных собраниях?

    Он сделал вид, что не понимает, о чем речь, и перевел разговор на другую тему.

    Но самое смешное – это помогло. Как возникла легенда, так она и умерла…»

    «Таганка» – вне юбилея

    (Театр имени Вахтангова)

    В середине ноября в центре скандала оказались актеры Театра на Таганке. Еще в начале месяца стало известно, что они будут участвовать в торжествах по случаю 50-летия Театра имени Вахтангова, которые были намечены на 13 ноября. В течение двух недель «таганковцы» репетировали приветствие, как вдруг министр культуры РСФСР Кузнецов наложил свой запрет на это дело. Причем запрет не сопровождался даже каким-нибудь вежливым объяснением – отменили, и все. Но в кулуарах ходили слухи, что к этому делу приложили руки столичные власти, давно имевшие зуб на «Таганку». Ведь этот театр практически с первых же дней своего существования (с весны 1964 года) приобрел в интеллигентских кругах звание оплота либеральной фронды. Актер «Таганки» В. Золотухин так прокомментировал вахтанговский скандал:

    «Нам запретили приветствовать вахтанговцев… Не укладывается. Единственно, чем может гордиться Вахтанговский театр, что он фактически родил Таганку, ведь оттуда „Добрый человек из Сезуана“, оттуда Любимов, 90 % Таганки – щукинцы. Позор на всю Европу. Наша опала продолжается. А мы готовились, сочиняли, репетировали. Даже были 9-го в Вахтанговском на репетиции. Слышали этот великий полив. Хором в 200 человек под оркестр они пели что-то про партию, а Лановой давал под Маяковского, и Миша Ульянов стоял шибко веселый в общем ряду.

    Будто бы сказал министр, что «там (на Таганке) есть артисты и не вахтанговцы, так что не обязательно им…». Неужели это так пройдет для нашего министра? Ну, то, что Симонов (Евгений Симонов – главреж Театра имени Вахтангова. – Ф. Р.) и компания покрыли себя позором и бесславием, так это ясно, и потомки наши им воздадут за это. От них и ждать нужно было этого. Удивительно, как они вообще нас пригласили. Петрович (Любимов. – Ф. Р.) говорит: «Изнутри вахтанговцев надавили на Женьку…»

    Мохеровый скандал

    («Спартак» Москва)

    7 декабря 1971 года в Москву из Парижа вернулась футбольная команда столичного «Спартака», проводившего во Франции серию товарищеских матчей. Это возвращение сопровождалось грандиозным скандалом. Дело в том, что некоторые спартаковцы решили совместить служебную командировку с нелегальным бизнесом и накупили в Париже мохера, чтобы на родине выгодно его продать. Как уже говорилось выше, по тем временам это была вполне распространенная практика среди тех, кто имел возможность выезжать за границу: таким образом выезжанты пополняли свой семейный бюджет, привозя из-за границы дефицитные товары (одежду и бытовые приборы) и продавая их на родине по более высокой цене.

    Судя по всему, спартаковцы делали так неоднократно, и всегда подобное сходило им с рук (власти прекрасно были осведомлены о подобной практике и чаще всего предпочитали закрывать на нее глаза). Однако периодически спекулянтов все-таки «трясли», дабы те не слишком «зарывались». Именно это и произошло в декабре 71-го.

    В Париже футболисты жили в гостинице вместе с музыкантами ансамбля под управлением Игоря Моисеева, и, вполне вероятно, именно кто-то из музыкантов донес на футболистов куда следует. В итоге на шереметьевской таможне спортсменам был устроен осмотр багажа с особым пристрастием. Первым вскрыли чемодан 23-летнего хавбека Василия Калинова, а там мохеровые мотки были так плотно набиты, что они аж повылетали на пол. Та же картина обнаружилась и в чемоданах других футболистов.

    В итоге скандал вышел грандиозный: в Спорткомитете решили не спускать это дело на тормозах и устроить выволочку по «первому разряду». Было собрано партийное собрание, на котором провинившихся футболистов заставили дать объяснение своему вопиющему поступку. Все начали каяться, юлить (мол, везли мохер женам, сестрам и т. д.), и только Калинов, простая душа, не стал лукавить и выложил как на духу: «Скоро же отпуск, деньги нужны будут, вот и хотел подзаработать…» В итоге его сделали невыездным, а через год он и вовсе вынужден был покинуть команду.

    Позже будут ходить слухи, что инициаторами этого скандала были люди из московского спортобщества «Динамо», которые имели большой зуб на «Спартак». Якобы в прошедшем чемпионате СССР по футболу судьи специально засуживали столичное «Динамо» и таким образом отняли у него 7 очков, из-за чего команда не попала в тройку призеров. А поскольку в Федерации футбола СССР тогда было засилие спартаковцев и они могли влиять на судей, динамовцы именно красно-белых обвинили в своих бедах. И в декабре с лихвой отыгрались на них, разыграв «мохеровый скандал».

    Скандал перед микрофоном

    («Песняры»)

    Белорусский вокально-инструментальный ансамбль «Песняры» был создан в сентябре 1969 года и достаточно быстро стал популярным: уже в следующем году он стал лауреатом Всесоюзного конкурса артистов эстрады. Билеты на концерты «Песняров» достать без боя было нельзя, их пластинки на прилавках магазинов подолгу не залеживались. Короче, успех у «Песняров» был безоговорочный. Как вдруг в конце 1971 года ансамбль угодил в эпицентр громкого скандала, изрядно попортившего нервы его участникам.

    Началась эта история 9 декабря 1971 года, когда в «Комсомольской правде» появилась заметка Е. Гортинского под названием «Скандал перед микрофоном». Вот ее полный текст:

    «Во вчерашней почте нас поразило обилие конвертов со штемпелем Волгограда. Когда их вскрыли, оказалось, что все письма – об одном и том же.

    «У нас в городе гастролировал вокально-инструментальный ансамбль из Белоруссии „Песняры“, – пишет студент Никольский. – Мне посчастливилось достать билет на один из его концертов. Я остался очень доволен. Но, увы, вскоре хорошее настроение пошло насмарку».

    «Могло показаться, – говорится в письме коллектива мартеновского цеха завода „Буровое оборудование“, – что это не эстрадный ансамбль, а группа дельцов».

    «Видимо, молниеносный успех, который „Песняры“ завоевали у публики, вскружил молодым артистам головы. Но, честное слово, не грех певцам подумать и о том, что успех этот они могут так же молниеносно и потерять», – заключают свое коллективное письмо рабочие химического завода.

    Что же случилось в Волгограде?

    Оказалось, работники местного телевидения договорились с художественным руководителем «Песняров» В. Мулявиным о видеозаписи концерта. Однако в последний момент В. Мулявин заявил, что «Песняры» бесплатно записываться не намерены. Более того, артисты прервали концерт, один из них на глазах у сотен зрителей оборвал микрофонный кабель, а второй ударил по микрофону, выведя его из строя.

    Наши читатели справедливо возмущаются поведением новоявленных «звезд», их пренебрежением к зрителям города-героя. «Очень хотелось бы, – говорится в одном из писем, – чтобы артисты и их руководитель т. Мулявин публично объяснили свое поведение на страницах „Комсомольской правды“. К этим словам мы можем только добавить, что одного объяснения мало. Хотелось бы услышать оценку этого поступка Министерством культуры Белоруссии и общественными организациями республики».

    Уже много лет спустя (в феврале 1997 года), в интервью газете «Московский комсомолец» В. Мулявин, коснувшись этого инцидента, назвал его «расправой с популярным коллективом». Мол, все описанное в газете было неправдой. Цитирую:

    «Мы выступали в Волгограде, а этот скандально известный концерт давали в Волжске. По традиции телевидение имело право снимать только последний концерт, мы же должны были работать еще два дня. Выходим в Волжске на сцену, а там установлена аппаратура для съемок. Мы говорим залу: „Сейчас уберут микрофоны телевизионщиков, и мы начнем концерт“. Ждем, ничего не меняется. Публика в тот вечер была очень, так скажем, специфическая. Волжскую-то плотину зэки строили, ну и осели в окрестностях. Они, сами понимаете, долго ждать не будут. Атмосфера в зале стала накаляться, тогда наши рабочие вышли на сцену, аккуратнейшим образом разъединили штекеры и унесли микрофоны за кулисы. Концерт чуть задержался, правда, но отработали мы его как надо.

    А потом эта статья в «Комсомолке»… На разборку из Минска примчался замдиректора филармонии, присутствовал председатель Волгоградского обкома партии, нам даже объясниться не дали. Такая была демонстрация, партийцы возмущались, хватались за сердце, чуть ли не в обморок падали. А нам как раз накануне скандала пришло приглашение поехать в Канны на фестиваль (имеется в виду ярмарка грамзаписи МИДЕМ, проводившаяся в январе 71-го. – Ф. Р.). Ну и плакали Канны – стали мы на несколько лет невыездными…»

    Напомню, что эти слова Владимира Мулявина датированы февралем 97-го. А тогда, в 71-м, все завершилось совершенно иначе – покаянным письмом того же Мулявина в «Комсомольскую правду» (номер от 29 декабря). Письмо было коротким:

    «Уважаемая редакция!

    9 декабря 1971 года в вашей газете под заголовком «Скандал перед микрофоном» была опубликована статья по поводу возмутительного поступка, совершенного мною в городе Волжском во время концерта вокально-инструментального ансамбля «Песняры», руководителем которого я являюсь. Мы все глубоко сознаем тяжесть своей вины и понимаем, что нами было нанесено оскорбление зрителям и моральный ущерб ансамблю «Песняры» и всему коллективу Белорусской государственной филармонии.

    Просим верить: коллективом и лично мною сделаны все необходимые выводы из случившегося. Подобное никогда не повторится!

    Просим через вашу газету передать всем зрителям, присутствовавшим на концерте в г. Волжском, наши искренние извинения.

    (С уважением, В. Мулявин».)

    Вначале была свадьба…

    (Александр Галич)

    В конце 60-х годов в интеллигентской среде СССР были очень популярны остросоциальные песни Александра Галича, распространяемые на магнитофонных лентах. Эти записи делались на различных домашних концертах, которые Галич давал не только в Москве, но и в других городах страны. В этих песнях часто звучала критика не только социальных недостатков советского строя, но и политических. Для многих людей эта критика в устах Галича выглядела странно, поскольку певец был всячески обласкан властями: он был известным драматургом, пьесы которого шли во многих театрах страны, а фильмы, снятые по его сценариям, выходили на широкие экраны с регулярной периодичностью. Причем это были произведения гражданственно-патриотического звучания, за которые Галич получал различные премии, в том числе даже от такого ведомства, как КГБ (за сценарий к фильму о чекистах «Государственный преступник», который в 1965 году занял в кинопрокате 3-е место).

    Между тем со второй половины 60-х Галич увлекся гитарным творчеством и за считаные годы превратился в одного из самых едких певцов-сатириков, причем часто бичующим в своих песнях не столько советскую власть, сколько вообще Россию. Как писал по этому поводу А. Солженицын:

    «А поелику среди преуспевающих и доящих в свою пользу режим – евреев будто бы уже ни одного, но одни русские, – то сатира Галича, бессознательно или сознательно, обрушивалась на русских, на всяких Климов Петровичей и Парамоновых, и вся социальная злость доставалась им в подчеркнутом „русопятском“ звучании, образах и подробностях, – вереница стукачей, вертухаев, развратников, дураков или пьяниц – больше карикатурно, иногда с презрительным сожалением (которого мы-то и достойны, увы!)…

    Ни одного героя-солдата, ни одного мастерового, ни единого русского интеллигента и даже зэка порядочного ни одного (главное зэческое он забрал на себя), – ведь русское все «вертухаево семя» да в начальниках. А вот прямо о России стихи: «что ни враль, то Мессия!.. А попробуй спроси – да была ль она, братие, эта Русь на Руси?..»

    …Иные уезжавшие черпали в его песнях затравку брезгливости к России и презрения к ней. Или, по крайней мере, уверенность, что это правильно – с нею рвать…»

    Естественно, что все эти обличения Галича не могли остаться без внимания властей.

    Осенью 1971 года дочь члена Политбюро Дмитрия Полянского выходила замуж за актера Театра на Таганке Ивана Дыховичного. После шумного застолья молодежь, естественно, стала развлекаться – сначала танцевать, затем слушать «магнитиздат»: Высоцкого, Галича. В какой-то из моментов к молодежной компании внезапно присоединился и отец невесты. До этого, как ни странно, он никогда не слышал песен Галича, а тут послушал… и возмутился. Чуть ли не на следующий день он поднял вопрос об «антисоветских песнях» Галича на Политбюро, и колесо завертелось. Певцу и драматургу припомнили все: и его выступление в академгородке в 68-м, и выход на Западе (в «Посеве») сборника его песен, и многое-многое другое, на что власти до поры до времени закрывали глаза.

    29 декабря 1971 года Галича вызвали в секретариат Союза писателей. А за шесть дней до этого в доме Галича произошел такой случай. Его дочь Алена, актриса, собиралась на елку в Горький (она играла Снегурочку). В руках у нее были две коробки с туфлями – черными и белыми. Галич сказал ей, чтобы черные туфли она оставила дома. Мол, черное – плохая примета под Новый год. Однако дочь поступила по-своему. А шесть дней спустя Галича исключили из Союза писателей. Далее послушаем его собственный рассказ:

    «Я пришел на секретариат, где происходило такое побоище, которое длилось часа три, где все выступали – это так положено, это воровской закон – все должны быть в замазке и все должны выступить обязательно, все по кругу…

    Было всего четыре человека, которые проголосовали против моего исключения. Валентин Петрович Катаев, Агния Барто – поэтесса, писатель-прозаик Рекемчук и драматург Алексей Арбузов, – они проголосовали против моего исключения, за строгий выговор. Хотя Арбузов вел себя необыкновенно подло (а нас с ним связывают долгие годы совместной работы), он говорил о том, что меня, конечно, надо исключить, но вот эти долгие годы не дают ему права и возможности поднять руку за мое исключение. Вот. Они проголосовали против. Тогда им сказали, что нет, подождите, останьтесь. Мы будем переголосовывать. Мы вам сейчас кое-что расскажем, чего вы не знаете. Ну, они насторожились, они уже решили – сейчас им преподнесут детективный рассказ, как я где-нибудь, в какое-нибудь дупло прятал какие-нибудь секретные документы, получал за это валюту и меха, но… им сказали одно-единственное, так сказать, им открыли:

    – Вы, очевидно, не в курсе, – сказали им, – там просили, чтоб решение было единогласным.

    Вот все дополнительные сведения, которые они получили. Ну, раз там просили, то, как говорят в Советском Союзе, просьбу начальства надо уважить. Просьбу уважили, проголосовали, и уже все были за мое исключение. Вот как это происходило…»

    Прошло всего лишь полтора месяца после исключения Галича из Союза писателей, как на него обрушился новый удар. 17 февраля 1972 года его так же тихо исключили и из Союза кинематографистов. Происходило это достаточно буднично. В тот день на заседание секретариата СК было вынесено 14 вопросов по проблемам узбекского кино и один (№ 7) – исключение Галича по письму Союза писателей СССР. Галича исключили чуть ли не единогласно. По сути все было вполне адекватно: пока Галич был апологетом власти, та его привечала. Как только перешел в стан ее непримиримых критиков, власть ударила по нему без какого-либо сожаления. Так было и будет всегда, какая бы власть на дворе ни была.





    Лев Лещенко - песни, биография: https://mega-stars.ru/music_stars/lev_leschenko.php



     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх