• Джентельмен и идальго на рандеву с индеанкой
  • Америка — гедонистический рай
  • Индейские жены и дети-метисы
  • Конкиста и метисация

    Джентельмен и идальго на рандеву с индеанкой

    Напомним первую главу, где говорилось о ликах конкисты. Исследование новооткрытых земель, покорение индейцев, колонизация, христианизация — все эти цели были публично заявлены, обсуждались на высоком ученом и государственном уровнях и сознательно проводились в жизнь. Скорее всего, поначалу никто не мог предвидеть, что одним из важнейших последствий испанского завоевания Америки станет расовое смешение и создание новых этносов. Во всяком случае, метисация не фигурировала в качестве официально заявленной цели и не привлекала особого внимания ученых и государственных мужей. Она совершалась спонтанно, сама собой, движимая неистребимым сексуальным инстинктом, а испанское государство фактически пустило этот процесс на самотек. Как бы там ни было, к четырем ипостасям конкисты добавилась пятая, очень своеобразная, во многом определившая облик будущей латиноамериканской цивилизации. Между прочим, именно в области сексуальных отношений коренится одно из принципиальных отличий английской колонизации Америки от испанской. Ядро первых английских колонистов составили пуритане, которых североамериканцы считают основателями нации и почтительно именуют «отцами-пилигримами». Ревнители строжайших религиозных и моральных устоев, они, почитая себя «божьим воинством», прибыли в Новый Свет с семьями, чтобы построить здесь «сад в пустыне» и «град на горе». Американские земли они изначально воспринимали как земли «нечистые», «дьявольские», не освященные Божьим словом, и главную свою задачу видели в христианизации этих земель. Но христианизацию они понимали совсем не так, как испанцы, для которых смысл этого понятия заключался в обращении язычников. Для пуритан христианизация — понятие, скорее, пространственное, нежели человеческое: это процесс «очищения» земли от власти дьявола. Если язычник приемлет слово Божие — пусть живет, а не приемлет — значит должен быть стерт с лица земли. Притом пуритане вовсе не имели того развитого института миссионерства, тех обученных, терпеливых и готовых к самопожертвованию проповедников, какие были у католиков. Никакой активности, никакой заинтересованности в проповеди они не проявляли — стоит ли удивляться, что за редкими исключениями североамериканские индейцы не принимали чужих богов и потому методично вытеснялись из своих владений. Так, один из колонистов в своих записках очень просто объяснял поголовное уничтожение племени пекотов: «Мы имеем достаточно ясное слово Божие для своих действий».

    Фронтир (граница между владениями индейцев и белых), возникший в XIX в. на североамериканском западе, на самом деле был установлен на востоке и на самых ранних этапах английской колонизации, начавшейся на век позже испанской. И пролегал этот фронтир не только в пространстве, но прежде всего в сознании: «они» и «мы» — два соприкасающихся, но абсолютно чуждых мира.

    При такой установке на жесткое разграничение возможности добровольных сексуальных контактов между англичанами и индеанками изначально свелись к минимуму. Английская корона официально не разрешала, но и не запрещала браки своих подданных с индейцами (последних, кстати сказать, в отличие от испанской короны, своими подданными она не считала). Вопрос о смешанных браках английскую корону не волновал, поскольку самого вопроса и не было: подобного рода случаи происходили столь редко, что в качестве курьеза оставались в памяти потомков.

    Самая известная матримониальная история подобного рода — женитьба англичанина Джона Рольфа на дочери индейского вождя Покахонтас в 1614 г. Крещенная под именем Ребекки, экзотичная жена вместе с мужем посетила Лондон, даже предстала пред светлые очи королевы и произвела чрезвычайно благоприятное впечатление при дворе умением держаться. Примечательно, однако, как Джон Рольф объясняет в письме причину своего экстравагантного поступка. О любви, страсти, женской красоте и прочих глупостях в этом роде в письме нет ни слова. Оказывается, благородный джентльмен принес себя в жертву и женился на индеанке исключительно того ради, чтобы наставить язычницу на путь христианства. «Неужели я должен быть столь жестокосердным, чтобы отказать слепому вывести его на верный путь? — с пафосом восклицает он. — Неужели я должен быть столь бездушным, чтобы не дать хлеба голодному? Или столь немилосердным, чтобы не прикрыть нагого?.. Боже упаси! Я уверен, что Бог поступил со мной так для моего вечного блаженства и Его славы…».[31]

    Испанцу при всей его религиозности такая мотивация даже в голову бы не пришла. Заботу о душе своей избранницы он препоручал святым отцам, и если брал индеанку в наложницы, то исключительно для плотских утех, а если женился на ней, то по любви, ибо никаких иных причин для такого брака у него попросту не было. Притом смешанные браки в испанских колониях стали явлением вполне ординарным еще на ранних этапах колонизации. Так, по данным на 1514 г., на Эспаньоле жило 111 колонистов, женатых на испанках, 64, женатых на индеанках, и 496 холостых. Поэтому королевский указ от того же года, разрешивший смешанные браки, фактически узаконивал уже сложившийся порядок вещей.

    А сложился он так потому, что индейцы считались людьми и подданными испанской короны, и значит священники не совершали ничего предосудительного, когда венчали испанца с индеанкой. Но главная причина заключалась даже не в этом: сексуальные контакты испанцев с туземными женщинами были настолько распространены, что стали нормой. И что касается упомянутых пяти сотен холостяков на Эспаньоле, то, несомненно, большинство из них имело туземок-сожительниц, а иные так и целые гаремы. Секс стал составной, неотъемлемой частью конкисты, и потому, как это ни скабрезно звучит, фаллос с полным на то основанием можно назвать еще одним эффективным оружием конкистадора, наряду с мечом и конем.

    Но — все по порядку.

    Обратимся прежде всего ко статистике: «Каталоги пассажиров в Индии», упоминавшиеся в первой главе, вновь окажут нам добрую услугу. В период с 1509 по 1533 г. на 3932 пассажира зарегистрировано 470 женщин, из них 180 замужних. Учитывая значительные пропуски в каталоге, можно не сомневаться, что женщин, равно как и пассажиров в целом, было значительно больше; но сейчас нам важно оценить соотношение: одна женщина на восемь мужчин. В период с 1535 по 1556 гг. это соотношение составляет приблизительно одна к десяти. Оно несколько изменилось не потому, что уменьшилось число женщин, уезжавших в Америку, а потому, что после покорения Перу возросло количество мужчин, искавших счастья за океаном. Следует учитывать, что до 30-х гг. основная часть испанских женщин направлялась в Санто-Доминго, самую «цивилизованную» колонию в Новом Свете. В экспедиции незамужних испанских женщин вообще брать не рекомендовалось, ибо, по словам Варгаса Мачуки, «они становились причиною смут и смертей, как то уже не раз подтверждалось». Впрочем, и в экспедициях конкистадоры не обделяли себя женской лаской, но речь шла исключительно об индеанках.

    Статистика говорит сама за себя: при таком неравном соотношении испанских мужчин и женщин неизбежными становились сексуальные контакты испанцев с туземками. Но дело не только в статистике. Важно подчеркнуть: при всех вариантах отношений с индеанками, «сексуальная конкиста», имевшая столь значительные последствия для формирования будущих латиноамериканских этносов и культур, стала возможна благодаря особой расовой терпимости испанцев, о чем говорилось ранее. В течение многих веков привыкшие к жизни бок о бок с арабами и евреями, практиковавшие смешанные браки даже на династическом уровне, испанцы без малейших сомнений и терзаний по поводу «греховности» своих действий шли на сексуальный контакт с женщинами индейской расы. То, что для англичан было нарушением нормы, для испанцев стало самой нормой.

    Америка — гедонистический рай

    Важно еще и то, как пришельцы изначально воспринимали внешность индейской женщины и оценивали ее сексуальность. Ведь речь идет все-таки о женщинах иной расы. К примеру, вплоть до XIX в. не найти в европейской словесности, даже в художественной литературе, упоминания о красивой негритянке — само такое словосочетание казалось вздорным, почти непристойным. А вот индейские женщины с первых же дней открытия Нового Света были оценены как красавицы, о чем неоднократно говорится в дневнике первого путешествия Колумба: «Они все без исключения рослые и хорошо сложенные люди. Черты лица у них правильные, выражение приветливое». Притом, явно желая угодить вкусам соотечественников, Адмирал подчеркивает, что у них светлая кожа, и если бы не загар от южного солнца, они были бы того же цвета кожи, как испанки. Колумбу вторит Веспуччи («они великолепно сложены»), а затем кто только из хронистов не пел дифирамбов красоте индеанок.

    В дневнике первого путешествия Колумба обозначился еще один важный момент, сыгравший свою роль в «сексуальной конкисте» Нового Света, а именно — мотив обнаженности туземных женщин. «Все они ходят нагие, в чем мать родила, и женщины тоже», — отмечает Адмирал. То, что для нас является лишь этнографической констатацией, свидетельством нецивилизованности, испанцы того времени воспринимали несколько иначе: для них публичная обнаженность женщины, помимо прочего, говорила об отсутствии чувства стыда, об их сексуальной открытости, готовности отдаться первому встречному. Это впечатление подтверждали некоторые ложно понятые обычаи индейцев, например, обычай предоставлять женщину на ночь дорогому гостю.

    И хотя Колумб всячески подчеркивал чистоту нравов туземцев, уже вскоре после открытия Америки в массовом сознании утвердилось мнение о сладострастии и сексуальной распущенности индеанок. «Судя по сладострастной жизни, какую они ведут, их можно считать эпикурейцами», — отмечает Веспуччи и добавляет: «Если бы я рассказал, насколько они не ведают чувства стыда, я впал бы в непристойность. Уж лучше я промолчу». Это сказано о туземках Бразилии. О женщинах Антильских островов Педро Мартир сообщает: «Там женщина считается тем добродетельнее и честнее, чем больше мужчин она оказалась способна удовлетворить». О мексиканцах — Франсиско Лопес де Гомара: «…Не испытывая ни смущения, ни стыда, они безудержно предаются плотской любви как с женщинами, так и с мужчинами». Конкистадор Ульрих Шмидль — о туземках Парагвая: «На мой взгляд, они очень красивы, любвеобильны и пылки телом». Подобного типа отзывов можно было бы привести еще немало; а из них у испанца складывалось общее впечатление об Америке как об этаком гедонистическом рае, где позволено то, о чем нельзя было и мечтать в чопорной, проникнутой религиозным аскетизмом Испании. И без сомнения, этот гедонистический миф манил в Америку юнцов не менее сильно, чем мечтания о богатстве и славе.

    Впрочем, из всех многочисленных мифов Нового Света этот оказался наиболее приближен к реальности. Действительно, Америка предлагала испанцу совершенно иной тип сексуальности, чем тот, что был принят и пропагандировался у него на родине. В испанской культуре первой половины XVI в. доминировало средневековое понимание любви, которая еще непреодолимым барьером разделялась на любовь возвышенную, духовную, и низменную, плотскую. Понятия о святости, духовной чистоте неотделимы от аскезы; святое подвижничество начинается с усмирения плоти, а идеалом для женщины остается непорочность. Разумеется, в браке разрешается плотская любовь, но исключительно в целях деторождения; любовь просто для удовольствия объявляется греховной. Мало того, церковь распространяет свою регламентацию даже на такую интимную сферу, как способ любви: всякое отклонение от «классической» позы, всякая эротическая фантазия считаются грехом, подлежащим исповеди. Об этом свидетельствуют сохранившиеся с XVI в. конфессионарии (вопросники для исповедников), где фигурирует, в частности, и такой вопрос: «Когда ты совокупляешься с женой, сохраняешь ли ты естественную позу, или, может, сближаешься с ней сзади, или, может, становишься в прочие нечестивые позы, о коих непозволительно здесь говорить?».

    В Новом Свете, в особенности среди племен, живших в условиях первобытно-общинного строя, испанец столкнулся с совершенно иным типом отношений полов — куда более свободным, естественным, раскованным, не ограниченным условностями и столь строгой системой моральных запретов и ограничений. Конечно, в сфере секса у индейцев имелись свои правила, обычаи и табу, но пришлец их не знал и не понимал, он видел лишь абсолютную вседозволенность. Притом как бы ни разнились установления в сфере отношений полов среди индейских племен и народов, практически повсюду женщина находилась в полном подчинении у мужчины и была рабой его желаний. Приученные к этой роли, воспитанные быть вещью, которую можно дарить и выменивать, туземки в большинстве своем относительно легко приспосабливались к новым хозяевам.

    Разумеется, далеко не везде индейские женщины встречали конкистадоров с распростертыми объятиями: бывали случаи, когда они убивали себя, лишь бы не отдаться чужеземцам и не изменить своим мужьям. Не раз они яростно сражались против пришельцев бок о бок со своими мужьями и братьями, подтверждая широко распространенные слухи об американских амазонках. Но все же в целом практика была иной, и на любовном фронте конкистадоры одерживали еще более легкие победы, чем на военном.

    Примечательный факт приводит Берналь в своей хронике. Во время осады Теночтитлана испанцы при налетах на город постоянно захватывали в плен индейских женщин и обращали их в наложниц. Среди них оказалось немало жен индейской знати. После падения столицы ацтеков плененный Куаутемок попросил Кортеса вернуть захваченных жен и дочерей их мужьям и родителям, и последний оказался столь великодушен, что дал на то соизволение, приказав солдатам не препятствовать женщинам возвращаться в бывшие семьи, если на то будет их воля. Но, — пишет хронист, — «большинство из них не захотели вернуться к своим отцам, матерям и мужьям и предпочли остаться с солдатами, с коими сожительствовали, а другие прятались от родных, а третьи говорили, что не хотят более поклоняться языческим идолам, а иные уже были беременны, и таковым образом нашлось лишь три женщины, пожелавших вернуться, и Кортес приказал отпустить их».

    Индейская семейная пара


    «Сексуальная конкиста» охватывала весь спектр отношений между полами — от грубого изнасилования до возвышенной любви. Начиналась же она с сексуального бандитизма: те тридцать человек, которых Адмирал во время первой экспедиции оставил в форте Навидад, видимо, за то и поплатились жизнями, что устраивали рейды за золотом и женщинами и нагло отбирали у индейцев жен и дочерей. Захват в плен женщин, изнасилование стали заурядной практикой конкисты на Антильских островах.

    Участник второго путешествия Колумба рассказал в письме другу о своей «галантной» авантюре, и в этой истории, как в капле воды, отразился, скажем так, внутренний сюжет «сексуальной конкисты». «Во время плавания, — повествует конкистадор, — я захватил в плен прекраснейшую карибскую женщину, и Адмирал мне ее подарил. Была она обнажена, ибо так они ходят по своему обыкновению, и вот я привел ее в свою каюту и возжелал заняться с ней любовью. Когда я захотел исполнить свое желание, она тому воспротивилась и так меня расцарапала, что, право слово, я было пожалел, что затеял это. И тогда, рассвирепев, я схватил веревку и хорошенько отхлестал ее, а она визжала прямо до рези в ушах. Кончилось дело тем, что мы пришли к полному согласию, и столь искусна она оказалась в любви, словно обучалась в школе проституток».

    «Черная легенда» создает впечатление, будто бы конкистадоры только тем и занимались, что уводили в плен индейских женщин и обращали их в наложниц, а «сексуальная конкиста» была сплошным разнузданным изнасилованием. Представления эти весьма далеки от истины — ведь чаще всего к захватам женщин испанцам не приходилось прибегать. Дело в том, что, как уже говорилось, практически повсеместно в Америке среди индейских племен и народов был в ходу обычай дарить женщин гостям или отдавать их в качестве выкупа победителю. С этой практикой испанцы столкнулись, едва появились в Новом Свете.

    Так, Америго Веспуччи рассказывал об индейцах Бразилии: «Для них самое главное и открытое выражение дружеских чувств — это предложить своих жен или дочерей друзьям, дабы те поступили с ними как пожелают; притом и отец, и мать считают, что им оказали честь и благодеяние, ежели гость принял их дочь, будь она даже еще девственницей, и воспользовался ею, ибо таково у них первейшее средство достичь дружбы. (…) Нам также делали таковые предложения». И, как правило, от этих соблазнительных предложений конкистадоры не отказывались. Например, тлашкальтеки подарили Кортесу и его людям более трехсот красивых женщин в услужение и для любовных утех.

    Встреча


    Нередко бывало и так, что к обычаю дарить женщин примешивалось суеверное поклонение: считая пришельцев богами, индейцы желали, чтобы их женщины забеременели от них. Наконец, случалось, что и сами туземки без всякого указания со стороны своих мужчин предлагали себя испанцам, как о том свидетельствует Диего де Ланда:[32] «Женщины же проявляли такое бесстыдство, что прознав, в каком селении находятся испанцы, сами направлялись туда, особенно те, кто уже спознался с ними».

    В экспедициях за воинской колонной и носильщиками обычно следовала внушительная колонна дареных красавиц. Почти все из знаменитых конкистадоров имели сожительниц-индеанок. Когда же конкистадор оседал в своей энкомьенде, он частенько окружал себя настоящим гаремом. В 1545 г. королю была направлена из Парагвая жалоба от капеллана, который докладывал: «Здесь только бедняки имеют по пять-шесть наложниц, большая часть колонистов — от пятнадцати-двадцати до тридцати-сорока, а иные — так и до семидесяти». Вновь подтверждается мысль, уже звучавшая в предыдущих главах: покоряя и изменяя Новый Свет, испанец покорялся ему и изменялся сам. Новый Свет словно отбрасывал его во времени к патриархальным временам, к первобытной полигамии. С другой стороны, эта модель поведения парадоксальным образом являет нам человека нового времени, личность Возрождения с его развоплощенной чувственностью и реабилитацией плотской любви.

    Индейские жены и дети-метисы

    Большинство испанцев относилось к своим сожительницам с небрежением; но это отношение было вызвано не столько расовыми предрассудками, сколько ощущением своего культурного превосходства. Индеанка еще не понимала основ христианского брака, не постигала надобности этого обряда; — испанец же нередко воспринимал ее согласие открыто жить с ним, не венчаясь, как свидетельство ее дикости, распущенности нравов. Впрочем, среди конкистадоров было немало и тех, кто искренне любил своих индейских жен и сожительниц. Так, например, Франсиско Писарро, сожительствовавший с сестрой загубленного им императора инков Атауальпы, всегда сажал ее за стол и представлял своей женой, хотя и не был с ней повенчан. Завоеватель Гватемалы Педро де Альварадо, которого справедливо обвиняли в жестокости по отношению к индейцам, искренне любил свою сожительницу, индейскую принцессу Луису Хикотенкатль, и брал ее с собой в экспедиции.

    В связи с подобного рода сюжетами надо отметить еще один немаловажный момент. В отличие от английской колонизации, в ареале испанского завоевания оказались высокоразвитые народы и государства со значительной прослойкой наследственной индейской знати. Осознание своего культурного и религиозного превосходства перед побежденными язычниками испанцы странным образом сочетали с органическим пиететом перед индейской «аристократией». Характерная испанская спесь — гордость своей голубой кровью — заставляла их с уважением относиться к голубой крови представителей иной цивилизации. Да, они с легкостью могли взять в заложники правителя и лишить его жизни, но то было решение чисто военной задачи, — решение, за которое впоследствии приходилось долго и нудно оправдываться. Вместе с тем индейский «табель о рангах» для них не был пустым звуком, и к правителю, а также к членам его семьи они относились совсем иначе, чем к плебею. Одно из доказательств того — созданные в Мексике и в Перу специальные школы для отпрысков индейской знати. Такое отношение распространялось и на женщин-«аристократок»: простой испанец и даже идальго почитал за честь для себя жениться на индеанке, в чьих жилах текла «королевская» кровь.

    Может быть, самая яркая тому иллюстрация — поистине удивительная судьба дочери Моктесумы, чьи матримониальные перипетии кажутся выдуманными безвкусным сочинителем мелодраматических романов. Умирающий император ацтеков завещал Кортесу позаботиться о его детях, в особенности о его любимой малолетней дочери Текуичпо Ишкашочитцин. Девочка оставалась с испанцами до их печально знаменитого ночного отступления из Теночтитлана, но при разгроме конкистадоров ацтеки к их неописуемой радости вызволили ее из плена. Не откладывая дела в долгий ящик, они выдали принцессу замуж за равного ей по благородству крови юного Куитлауака, объявленного преемником Моктесумы, но поскольку оба еще не достигли половой зрелости, брачного ложа они не познали. Вскоре Куитлауак заразился занесенной европейцами оспой и умер, и тогда малолетнюю вдову взял в жены следующий преемник Моктесумы, ее родной дядя Куаутемок. Взял в жены пока опять-таки формально, учитывая нежный возраст супруги.

    Теночтитлан пал, Куаутемок попал в плен, а Кортес окрестил принцессу под именем Исабель Моктесума и сам стал ее крестным отцом. Ее брак с индейцем, пусть даже с правителем, считал он не стоящим внимания, ибо свершался тот не по христианским обрядам. И в качестве награды, при живом еще Куаутемоке, Кортес отдал принцессу в жены своему соратнику, конкистадору Алонсо де Градо. Следует особо подчеркнуть, что такова была распространенная форма поощрения конкистадора — отдать ему в жены знатную индеанку Замужество с Алонсо де Градо тоже осталось лишь на бумаге, ибо недолго он прожил после свадьбы. Судьба же индейского мужа нашей героини общеизвестна: Кортес казнил его в 1524 г. во время гондурасского похода. Так юная донья Исабель оказалась трижды вдовой, оставаясь девственницей.

    Между тем, она повзрослела, расцвела и обратила на себя похотливый взгляд Кортеса, который и стал ее первым мужем — фактическим, но не формальным. Словно сама судьба вела ее в объятия знаменитого конкистадора. Когда Кортес пресытился принцессой, решил он наградить еще кого-нибудь из своих соратников и выдал ее замуж за Гальего де Андраду; наградил же он его не только знатной женой, но также своей дочерью Леонор Кортес Моктесумой, ибо Исабель выходила замуж, будучи беременной от Кортеса. Самое поразительное, что Гальего де Андрада вовсе не считал такой брак для себя унизительным. От него донья Исабель родила сына. Видимо, она была из породы роковых женщин: очередной муж через несколько лет умер. Ее следующий муж, конкистадор Хуан Кано де Сааведра, оказался крепче предыдущих и не столь подвержен року: с ним четырехкратная вдова прижила пять детей. Известно, что Кано де Сааведра почитал эту женитьбу за огромную честь для себя, при нем донья Исабель превратилась в богатую благочестивую даму на испанский манер и активно занималась благотворительностью. Она умерла в 1550 г.

    В конце 40-х гг., когда отгремели в колониях междоусобицы и мятежи, Совет по делам Индий задумался о причинах беспорядков и понял то, что уже постигли французы, изрекшие: «cherchez la femme» — «ищите женщину». И решили многомудрые члены Совета, что многие беспокойства среди колонистов проистекают от их беспорядочной холостяцкой жизни; и тогда с подачи Совета король издал указ, предписывающий колонистам жениться, в противном же случае грозил монарх отобрать у них энкомьенды. Право, энкомьенда стоила того, чтобы связать себя узами брака. И вот по Новому Свету прокатилась волна венчаний. Этакий брачный период наступил. Богатые конкистадоры бросали своих индейских сожительниц и женились на незамужних или вдовых испанках.

    Индейские женщины за работой


    Однако эти браки редко оказывались счастливыми. Сами посудите: он — старый, некрасивый, потрепанный жизнью; она же, молодая, выходит замуж по расчету, уповая на его богатства, какие достанутся ей по наследству. Рассказывает Гарсиласо де ла Вега, как конкистадор Педро де Альварадо привез из Испании в Гватемалу благородных девиц, дабы оженить своих ближайших соратников. Однажды в доверительной беседе одна дама сказала, что не выйдет замуж ни за одного из этих «дряхлых стариков, хромых, косых, безухих, одноруких». Другая же ответила ей: глупышка, ты дальше собственного носа не видишь; старый муж долго не протянет, унаследуешь его богатства и выберешь себе молодого, какой полюбится. Их разговор случайно подслушал один конкистадор; и тогда он тут же позвал священника и попросил обвенчать его с индеанкой-сожительницей, от которой имел двух детей. И надо сказать, что испанцев, женившихся на индеанках, оказалось немало, особенно среди небогатых конкистадоров и колонистов.

    Плоды «сексуальной конкисты» Нового Света не заставили себя ждать. Уже к середине XVI в. подросло первое поколение метисов — полукровок, зачатых индеанками от испанцев. Сколько их было? Статистики на сей счет не существует, но по косвенным данным можно предположить, что их было не меньше тысяч двадцати-тридцати. Так, в составе экспедиции Педро де Вальдивия в Чили (1540) насчитывалось 159 испанцев и 226 метисов, а в 80-е гг. Хуан де Гарай заселял метисами целые поселения в Аргентине.

    «Сексуальная конкиста» находила отражение и в испанском языке, где по ходу дела возникали все новые слова, обозначающие различные степени смешения между расами. Сын испанца и индеанки — метис, ребенок метиса и испанки — «кастисо»; если «кастисо» женился на индеанке, то их дети называются «сальто атрас» (букв, «прыжок назад»), а если он женился на испанке, то их дети вообще считаются белыми, креолами. К этим понятиям вскоре добавилось множество других, связанных с невольным участием в строительстве новых этносов еще одной расы — негроидной: «самбо» (сын негра и индеанки), «мориско» (ребенок испанца и мулатки), «чино» (сын мориско и испанки) и прочие в том же роде (всего около ста!).

    Аллегория Америки в образе женщины, с шестью грудями, кормящей белого и негра. Молока у нее хватит, чтобы вскормить также огромное множество эмигрантов из Европы и Азии, в том числе русских и украинцев, которые приезжали в Латинскую Америку в XX в.


    Особенно активно процесс метисации шел в Мексике и в Парагвае. Примечательно написанное в начале 40-х гг. письмо одного конкистадора губернатору Парагвая, в котором автор обыгрывает официальную формулировку «conquistar у poblar»: «Индейцы гуарани прислуживают нам и отдают нам своих дочерей, дабы они работали в поле и домашней обслугой, и эти женщины родили от нас свыше четырехсот метисов, мальчиков и девочек, так что, как видите, ваша милость, мы заселяем эти земли столь же успешно, как ранее их завоевали». И ведь верно: многозначное понятие poblar, о котором говорилось в первой главе, включает в себя и этот важнейший компонент — созидание нового этноса.

    В Мексике в 1547 г. вице-король и архиепископ открыли колехио Сан Хуан де Летран — специальное учебное заведение для метисов. Первое поколение метисов выдвинуло ряд замечательных писателей, хронистов, чьи имена навеки вписаны в историю латиноамериканской культуры: Инка Гарсиласо де ла Бега, Гуаман Пома де Айала, Фернандо Альба Иштлилшочитль, Лукас Фернандо де Пьедраита и другие. Наследники двух культур, знавшие языки отца и матери, они смогли на испанском языке рассказать об истории, обычаях и культуре индейских народов, раздобывая информацию из первых рук, то есть у тех, кто жил до прихода завоевателей.

    Самое главное, что многие испанцы не относились к своим внебрачным детям-полукровкам с небрежением и равнодушием, хотя в то время никто бы не стал их осуждать за такое отношение к бастардам, да еще рожденным от «дикарок». Напротив, очень часто они признавали их своими детьми, брали на содержание, а случалось, и объявляли наследниками своих богатств. Таких примеров можно привести немало. Педро де Альварадо души не чаял в дочери-метиске Леонор и выдал ее замуж за своего соратника. Внебрачный сын Альмагро, Диего, рожденный от одной из нескольких сожительниц конкистадора в Центральной Америке, был объявлен отцом своим наследником и на время стал фактическим хозяином Перу, притом никому из испанцев, сторонников Альмагро, не приходило в голову оспаривать его права на основании того, что он полукровка и рожден вне брака.

    Когда испанец признавал метиса своим ребенком, он совершал по сути глубоко символический культурный акт, который означал признание собственной принадлежности Новому Свету, приятие его реальности. Это был первый шаг на пути сотворения будущей латиноамериканской культуры. Ведь метис — уже не индеец, уже не испанец. Он — латиноамериканец.


    Примечания:



    3

    В античности и в средние века география в нашем понимании входила составной частью в более широкий свод знаний под названием «космография» — науки почти всеобъемлющей, куда, наряду с топографией, включались зоология, ботаника, метеорология, геология, этнография.



    31

    Перевод Е. Стеценко.



    32

    Диего де Ланда (1524–1579) — монах-францисканец, автор труда «Сообщение о делах в Юкатане», ставшего важным источником по истории и культуре народов майя.





     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх