• Финансирование и договоры
  • «Индийское войско»
  • Вооружение конкистадоров
  • Живое оружие
  • Холодное оружие
  • Огнестрельное оружие
  • Доспехи
  • Оружие индейцев
  • Битва
  • Экспедиция на марше
  • Раздел добычи
  • Экспедиции

    Финансирование и договоры

    Безмерные земли манят, зовут, навевают грезы о богатстве, подвигах, славе. Пресной и унылой кажется размеренная испанская жизнь. Ужели так и просидишь до старости владельцем жалкого захолустья? Ужели так и будешь с завистью слушать рассказы о великих деяниях в Новом Свете? А ведь эти рассказы могли бы стать о тебе… Еще пару лет назад энкомьенда, добытая великим ратным трудом и с риском для жизни, казалась венцом счастья. А нынче спокойное благополучие отчего-то не радует. Гложет мысль: а может, я стою большего? И непознанная земля так влечет, так бередит душу, что не спишь по ночам. Хватит. Засиделся. Пора в путь. В неведомое.

    Но путь к заоблачным высям начинается с грешной земли. Прежде всего надо решить: куда, с кем и за чей счет. Для простого «пеона» (пехотинца) это чаще всего вопросы несущественные: кто позовет, с тем и пойдет — за его счет и куда поведет. Всадник или капитан, как правило, экипируется за свои деньги, остальное тоже не от него зависит. Зато для аделантадо или для генерал-капитана, командующего экспедицией, эти вопросы имеют решающее значение. Впрочем, куда — всегда найдется, непройденных земель повсюду немеряно. С кем — тоже не проблема, только кликни о новом предприятии, от желающих отбою не будет. Тут главное набрать побольше ветеранов и поменьше «чапетонов» (так называли новичков, прибывших в Америку). Значит, основной вопрос — деньги.

    Надеяться на государственное финансирование нечего. Первые экспедиции за океан оплачивались за счет казны, но короли быстро смекнули, что первопроходческая страсть отдельных подданных влетит им в копеечку, и предложили всем любознательным удовлетворять свое любопытство за собственный счет. Напомним: король субсидировал лишь две крупные экспедиции в Новый Свет, и еще две осуществились при смешанном казенном и частном финансировании — тогда как число крупных экспедиций в Америке приближается к сотне.

    Конкистадоры фактически выступали в роли капиталистических предпринимателей или пайщиков, которые получали от власти разрешение на предпринимательскую деятельность с рядом оговоренных условий. Практика конкисты выработала три основных формы финансирования экспедиций. Первая, наиболее распространенная — целиком за счет генерал-капитана, которому остается только посочувствовать, ибо он подчас продавал или закладывал все свое имущество. Разумеется, он составлял многостраничный список своих расходов на оружие, обмундирование, пропитание для нескольких сот человек, плюс к этому покупку или фрахт кораблей и жалование матросам, — и надеялся, что все эти непомерные расходы будут возмещены из «добычи», а к ним прибавится столь же пространный список доходов. Увы, такое случалось крайне редко. Вторая форма финансирования — ассоциация нескольких «вкладчиков»: самый известный пример — договор между Писарро, Альмагро и Луке на завоевание Перу. При такого типа ассоциациях участники могли вложить разные суммы, что учитывалось при разделе добычи.

    Наконец, третья и весьма распространенная форма финансирования экспедиций аналогична акционерской компании, когда каждый участник предприятия вкладывал свои средства, — кто сколько мог. Так, например, по свидетельству Берналя, была организована экспедиция на Юкатан под командованием Франсиско Эрнандеса де Кордовы (1517), когда сотня человек из тех, у кого не было энкомьенд, договорились устроить рейд за рабами. «Каждый из нас, из солдат, вложил кто что имел, дабы нанять матросов и купить оружие и все необходимое», — пишет Берналь. При этом один из трех кораблей купил Кордова, а другой — губернатор Кубы Диего де Веласкес, поставив условием, что с ним расплатятся захваченными рабами.

    Писарро и Альмагро отправляются из Панамы в Перу, получив благословение третьего компаньона предприятия — епископа Эрнандо Луке


    Но траты и закупки предстоят впереди. Когда вопрос о финансировании решен, необходимо озаботиться документом, без которого экспедиция в принципе невозможна. Речь идет о договоре с королем или колониальными властями. Такой договор носил название «асьенто» (соглашение), «патент», «лицензия» или «капитуляция». Если патенты и лицензии обычно выдавались на основание города, разработку рудника, добычу жемчуга и т. п., то капитуляция составлялась при организации крупномасштабной экспедиции и представляла собой пространный договор с множеством пунктов и подпунктов.

    Практика подобного типа контрактов королей с частными лицами существовала задолго до открытия Америки, но она не была систематической и применялась лишь от случая к случаю. С Колумбом тоже заключались капитуляции, но то были экспедиции за казенный счет и полностью подотчетные. Когда же в Новый Свет ринулись любознательные, выискивая, чем бы поживиться по пути и окупить свои затраты, короли призадумались. И правильно сделали, ибо такая практика очень быстро превратилась бы в неуправляемый разбой, от которого проку не было бы ни короне, ни тем более колониям. Надо было поставить исследование и завоевание Нового Света под строгий государственный контроль. И тогда в сентябре 1501 г. Католические короли запретили совершать открытия за океаном без соответствующего на то разрешения властей и подкрепили запрет сей угрозой «конфискации кораблей и всего снаряжения». Однако оплачивать открытия корона не собиралась и вынуждена была отдать конкистадору четыре пятых добычи, предоставив ему максимальный простор для инициативы.

    Мало кто из конкистадоров пытался идти в обход этого запрета. И дело здесь даже не в страхе наказания, которое со временем ужесточилось до смертной казни, а в том, что завоеватель стремился стать легитимным обладателем всего того, что сулило ему предприятие, будь то военная добыча или энкомьенда. «Стоить больше» стоило лишь в рамках закона.

    Поначалу капитуляции заключались непосредственно с королем, затем монарх делегировал это право Торговой палате и высшим колониальным властям — вице-королям и аудьенсиям. И все-таки конкистадоры, особенно когда речь шла о крупномасштабных экспедициях, предпочитали иметь дело непосредственно с королем, хотя для этого и приходилось иногда потратить полгода — год на то, чтобы добраться до Испании, добиться аудиенции, уладить дела с чиновниками, дождаться монаршей подписи и вернуться обратно. Суть дела не особенно менялась, когда соглашение подписывал колониальный чиновник, выступавший от имени короля. Юридическая особенность этих документов состоит в том, что они по сути представляют собой как бы частный контракт, заключенный между двумя физическими лицами — без всяких посредников, без всякого надзора фискальных органов, без общественного обсуждения. Другая особенность — бросающееся в глаза неравное положение сторон, когда один все время обязуется, а другой только обещает. Обязуется, и безо всяких условий, конкистадор, а король, при условии выполнения обязательств, что-то ему обещает. Соответственно, капитуляции тематически строятся из двух разделов: один, очень большой — обязательства; другой, совсем крошечный — обещания.

    Обычно первым делом король лишит конкистадора всяких иллюзий насчет государственной поддержки и введет в договор устойчивую формулу: «Все за ваш счет и вашими усилиями, и ни в каком случае и ни в каком размере мы не будем обязаны возместить вам траты на экспедицию». Далее, конкистадор обязуется в точно оговоренный срок — полгода, год или полтора после подписания капитуляции — набрать войско (указывается количество людей), закупить снаряжение, зафрахтовать или закупить столько-то кораблей, отплыть и высадиться в определенном месте. В том, что касалось дальнейшего маршрута, регламентация давала сбой, ибо ни король, ни сам генерал-капитан не знал, куда занесет первопроходцев и что им встретится по пути, но капитуляция все же пыталась поставить аделантадо в какие-то, пусть довольно условные, пространственные рамки: «Я вам даю разрешение завоевать и заселить такие-то земли и острова» (далее следовали географические названия, часто лишенные даже намека на границы). Скажем, указываются Гондурас или Венесуэла: у этих земель фактически имелась только одна пространственная граница — отрезок береговой линии; а где они кончались — кто же знал! Но власти очень заботились о том, чтобы разграничить сферы действий между конкистадорами, ибо хорошо понимали, к каким последствиям может привести нежданная встреча двух отрядов. Но можно ли разграничить терра инкогнита? Поэтому между конкистадорами то и дело вспыхивали территориальные конфликты и разногласия, иногда приводившие к жестоким междоусобицам.

    Характерна в этом отношении история Диего де Ордаса. Ближайший соратник Кортеса, он после завоевания Мексики решил, как нынче сказали бы, «открыть собственное дело» и подписал с королем капитуляцию на освоение внутренних областей Южной Америки с Атлантического побережья. В договоре было ясно указано: Ордасу разрешено «завоевать и заселить» территории, лежащие за побережьем длиною «более или менее двести лиг[22]» от устья реки Мараньон (так в ту пору нередко называли Амазонку) до мыса Ла-Вела — то есть, попросту говоря, от конца португальских до начала немецких владений. Между тем указанный отрезок побережья простирается не меньше, чем на семьсот лиг. И вот когда Ордас появился со своими лицензиями на острове Кубагуа, представители местных властей, как было принято, поцеловали официальные бумаги, положили их себе на головы в знак величайшего уважения, после чего заявили Ордасу, что всецело подчиняются монаршьей воле и признают его власть на двухстах лигах побережья от устья Амазонки, но никак не здесь, ибо от Амазонки до Кубагуа не менее четырехсот лиг. Сколько Ордас ни напирал на указание «до мыса Ла-Вела», чиновники пожимали плечами и ссылались на указание насчет двухсот лиг. Все обострявшееся противостояние в конце концов привело к тому, что власти Кубагуа сорвали вторую экспедицию на Ориноко, арестовали корабли, людей Ордаса и его самого. Ордас скоропостижно умер на корабле, когда вместе с главным алькальдом Кубагуа возвращался в Испанию для разбирательства тяжбы; есть подозрения, что он был отравлен соперником.

    При всей смутности географических указаний, командующий экспедицией обязывался «открыть» эти земли и взять их во владение испанской короны с положенными юридическими формальностями. Далее, на указанной территории, «в тех местах, какие сочтет наиболее подходящими», генерал-капитан обязывался заложить определенное количество поселений с определенным количеством жителей (от ста до двухсот человек) и построить сколько-то крепостей. За соблюдением этого пункта капитуляций власти следили чрезвычайно строго, ибо главной целью и смыслом конкисты всегда оставалась колонизация. Об этом свидетельствует и указ короля, запрещающий выдавать конкистадору лицензию на открытия, прежде чем он не заселит уже открытые земли. Ему также предписывалось взять с собой рудознатцев, разведать залежи драгоценных металлов и начать их разработку. Ну и конечно, нельзя было забыть о первейшей обязанности конкистадора — исправно выплачивать королевскую пятину с добычи и доходов.

    Большое место в капитуляции отводилось как нынче сказали бы «индейской проблеме». Так, в капитуляции, подписанной с Монтехо в 1526 г., король сетует беспрестанно на дурное обращение конкистадоров с индейцами и под страхом самых суровых наказаний воспрещает лишать их имущества, чинить над ними насилие, принуждать их к чрезмерным работам и обращать их в рабство — за исключением тех, кто препятствует проповеднической деятельности миссионеров и мешает испанцам разведывать и разрабатывать залежи драгоценных металлов. Но эта оговорка фактически развязывала завоевателям руки, ведь любое сопротивление индейцев создавало препятствия для миссионерской деятельности и для добычи золота. С другой стороны, капитуляция давала возможность властям истолковывать действия конкистадоров по своему усмотрению: хочу — на многое закрою глаза, но если понадобится — по судам затаскаю.

    Далее обычно следовало несколько пунктов насчет христианизации: генерал-капитан должен был включить в состав экспедиции священников, всемерно способствовать обращению туземцев в истинную веру, разрушать языческие капища, строить церкви, платить церковную десятину и т. д.

    А еще к капитуляции обычно прилагались подробнейшие инструкции. И уж непременно командующий выдавал капитанам инструкции в письменном виде, заверенные эскрибано, когда направлял их в разведывательные или завоевательные походы в рамках экспедиции. Не то чтобы аделантадо опасался, будто капитан что-то важное забудет и упустит. Главная цель инструкций — облечь капитана властью и возложить на него юридическую ответственность. В инструкциях оговаривалось и предусматривалось все, что только можно было оговорить и предусмотреть, но, в сущности, документы эти были довольно бессмысленны, ибо реальность Нового Света всякий раз оказывалась совершенно непредсказуемой.

    В частности, в инструкциях указывалось, как обращаться с коренным населением, какими методами проводить христианизацию, как вести военные действия, как поступать с пленными, как поддерживать дисциплину в отряде, где выбирать места для лагеря, какой порядок сохранять на марше, о чем вызнавать в ходе экспедиции и на что обращать особое внимание… Обязательно фигурировал пункт насчет запрета солдатам ругаться и играть в азартные игры, устраивать дуэли, мародерствовать, уводить индейских жен или даже заигрывать с ними. Разумеется, эти запреты нарушались сплошь да рядом.

    Особое внимание уделялось, как нынче сказали бы, краеведению: исследователю предписывалось собирать наивозможно подробные сведения о новооткрытых землях. «Вы должны очень тщательно отмечать, какие люди населяют тот край, много их или мало и как живут они, кучно или поврозь. Отмечайте также, каковы там природа и климат и плодородны ли почвы, какова там растительность, какие водятся домашние и дикие животные, и каков рельеф той местности, плоский или пересеченный, и какие реки там протекают, малые или большие, и какие камни и металлы там встречаются, и из всех вещей тамошних, каковые можно послать и привезти, пошлите либо привезите их образцы…». В инструкциях, данных Кортесу Диего де Веласкесом, фигурирует и такой пункт: «…выспрашивайте о других землях и островах и вызнавайте, что за люди там проживают и где обитают люди с огромными и широкими ушами, и люди с собачьими мордами, а также где и в каких местах живут амазонки». Так, всякая экспедиция в Новом Свете, даже погоня за химерой, имела второй целью изучение новой области девственного пространства и оттого никогда не была бесплодной.

    Фауна Америки


    А теперь обратимся к той части капитуляций, в которой содержатся обещания короля. Прежде всего конкистадор назначался генерал-капитаном, аделантадо и верховным судьей экспедиции, что давало ему право не только командовать людьми, но также применять любые наказания вплоть до смертной казни, — и к этому праву для поддержания дисциплины и авторитета вождя конкистадоры прибегали не задумываясь. Далее, аделантадо пожизненно получал должность губернатора новооткрытых земель с оговоренным окладом; ему и его наследникам отдавались во владение несколько основанных им поселений, а также сколько-то квадратных лиг земли; ему разрешалось производить репартимьенто и обращать в рабство непокорных индейцев; его избавляли на всю жизнь от выплаты части налогов; иногда король обещал ему долю кинты (четыре-пять процентов). Не были обойдены королевскими милостями и простые солдаты: им тоже были обещаны всяческие льготы и послабления в выплате налогов — например, золотодобытчики первые три года могли отдавать королю лишь десятую часть добытого, на четвертый год — девятую часть, на пятый — восьмую и так далее, пока сумма не дорастала до полновесной кинты. Кроме того, король обещал им земли, энкомьенды, право обращать в рабство плененных в справедливой войне и так далее.

    В общем-то все это выглядело заманчиво.

    «Индийское войско»

    Итак, финансовые вопросы решены, капитуляция подписана. Теперь — за дело: закупать провизию и снаряжение, фрахтовать корабли, набирать «индийское войско» (hueste indiana).

    Конечно, аделантадо, уже хлебнувший лиха в Индиях, не станет брать капитанами кого попало: у него сложился круг проверенных опытных людей, которым он и доверит командирские должности. А вот остальных он вынужден набирать в буквальном смысле с улицы. Королевский указ гласил: «Аделандадо или командующему нашей королевской волей дозволяется набирать людей в любой части нашего королевства… и отдавать приказ своим капитанам, чтобы они поднимали знамя, объявляли поход и рекрутировали людей. И приказываем коррехидорам[23] городов, селений и деревень не чинить им в сем препятствий и не брать с них за это плату». Аделантадо нанимал герольдов, которые вышагивали по улицам и площадям городов, пронзительно дудели в трубы и выкрикивали весть о новом предприятии.

    Принципиальное отличие «индийского войска» от «испанского», то есть королевского, состояло в том, что оно комплектовалось исключительно на добровольческой основе. Тем же самым оно отличалось и от христианского войска времен Реконкисты, которому нередко безосновательно уподобляют экспедиции конкистадоров. Кроме того, в войне против мавров отряды комплектовались по территориальному принципу: солдат связывали узы родства, соседства или вассальства, то есть служения одному сеньору; и такое войско могло действовать в интересах отдельного феодала. «Индийское войско» служило интересам короля и каждого конкистадора; участников экспедиции связывал их «проект». Таким образом, в отличие от войска Реконкисты, по своему характеру средневекового, «индийское войско» было по сути явлением эпохи Возрождения.

    Итак, аделантадо оглашает свои условия. Его договор с солдатом уподоблен соглашению с королем: они договариваются один на один, без посредников. Командующий и простой пехотинец оказываются в равном положении: оба одинаково рискуют головой, оба вкладывают в предприятие свое добро и оба делят шкуру не убитого медведя. Королевские милости и обещания солдату известны, а генерал-капитан сообщит ему главное: его личную долю военной добычи. Спорить не приходится — от желающих отбоя нет. Соглашение достигнуто; солдат ставит свою подпись и пожимает аделантадо обе руки. Эта традиция заключения договора сохранилась со времен средневековья. С этого момента свобода выбора кончается. Цитированный выше королевский указ завершается словами: «Дабы исключить всякий беспорядок… повелеваем, чтобы все подчинялись приказам аделантадо, а ежели посмеют его ослушаться и без его разрешения уйти в другую экспедицию, то будут наказаны смертной казнью».

    Для большинства экспедиций людей рекрутировали в Новом Свете — это было удобнее и разумнее, ибо здесь имелись под рукой закаленные ветераны, прошедшие суровую школу «естественного отбора». Но если экспедиция стартовала из Испании, она, как правило, была почти полностью составлена из новичков, чапетонов.

    Формируя состав экспедиции, аделантадо прежде всего должен был помнить строжайший королевский наказ не брать всяких сомнительных личностей. К таковым относились евреи и мавры, а также их потомки до третьего колена; цыгане; все те, кто был наказан трибуналом Святейшей Инквизиции; преступники; иностранцы без специального разрешения; женатые рабы без жен и детей и замужние женщины без мужей. Всем этим людям вообще воспрещался въезд в Индии.

    «Индийское войско» делилось на три группы: командирский состав, всадники и пехота. Первую представляли сам генерал-капитан и назначенные им офицеры. Надо признать, что аделантадо находился совсем на ином положении, чем главнокомандующий королевского войска, который, как правило, жил достаточно обособленно от солдатской массы, имел особый рацион питания, а в бою отдавал приказы, наблюдая с возвышенности за ходом сражения. Попробовал бы кто из аделантадо поставить себя на такую ногу! Впрочем, один такой умник нашелся, Педро де Урсуа, — да жаль его… Во время экспедиции по Амазонке (1560) аделантадо Педро де Урсуа на бригантине занимал вместе с любовницей просторную каюту, тогда как другие еле помещались на лодках и плотах, он роскошествовал, в то время как другие голодали и бедствовали. Но недолго он наслаждался жизнью — через три месяца после отплытия его зарубили мятежники.

    «Индийское» и «индейское» войско


    Многолетние изматывающие экспедиции могли держаться только на абсолютном доверии к вождю, который умел внушить солдатам надежду в самой безнадежной ситуации. Мало того, что на нем лежала персональная ответственность за судьбу экспедиции, он должен был постоянно поддерживать моральный дух подчиненных, делить с ними все тяготы пути, а в бою быть впереди, увлекая своим примером. Конкистадор Варгас Мачука, написавший своего рода «учебник» по конкисте («Индийское войско и описание Индий», Мадрид, 1599), говорит, что командующий экспедицией всегда должен быть первым в трудностях и в бою, «а также ему случается выполнять роль врача и хирурга, и он первым должен позаботиться о раненом или больном, как о собственном сыне». Воистину — «слуга царю, отец солдатам».

    Среди назначенных аделантадо офицеров высший чин — «теньенте-хенераль», заместитель генерал-капитана, который получал полные бразды правления в случае отсутствия или смерти последнего. Пониже рангом — «маэстре де кампо»: этот человек ведает всеми военными вопросами и несет ответственность за боеспособность войска в целом.

    Далее следуют капитаны, командующие воинскими подразделениями. Если в королевском войске капитан командовал приблизительно двумя сотнями солдат, то в «индийском» на его долю обычно приходилось около полусотни человек, — но это была вполне самостоятельная боеспособная единица. Каждый капитан имел свое знамя и барабан, под бой которого солдаты его подразделения («капитании») должны были немедленно собраться во всеоружии возле командира. На марше или в бою каждая капитания держалась отдельно, не смешиваясь с другими, а во главе всегда шел сам капитан со знаменем или штандартом. В свою очередь, капитания делилась на две-три роты («куадрилья») человек по двадцать каждая, во главе которых стоял сержант, его называли «куадрильеро» или «кабо де эскуадра». Капитан также назначался командующим отдельного разведывательного или завоевательного похода в рамках широкомасштабной экспедиции, — в этом случае под его началом могли оказаться две-три сотни человек.

    Всадники, за исключением капитана кавалерии, не относились к офицерскому составу, но они составляли, так сказать, «белую кость» «индийского войска». Привилегированное положение им давали кони — главное психологическое и наступательное оружие конкистадоров. О значении конницы в конкисте еще будет сказано, пока же отметим лишь, что в Новом Свете до середины XVI в. конь стоил бешеных денег: от тысячи до трех тысяч песо[24] (для сравнения: в то же время меч толедской стали стоил восемь песо, кинжал — три). «В те времена, — вспоминает Франсиско Лопес де Гомара, — жизнь коня ценилась, как жизни шестерых испанцев». И можно представить себе, как конкистадор заботился о коне, как он его выхаживал в случае ранения, как старался не перетруждать его, и потому на марше отнюдь не гарцевал верхом, а шел, как простой пехотинец, ведя коня под узцы. По всему по этому доля всадника при разделе добычи всегда не меньше, чем вдвое, превышала долю пехотинца. Сложности транспортировки по морю не позволяли брать много лошадей, так что всадников редко насчитывалось больше тридцати-сорока человек. Основную же часть войска составляли пехотинцы, которые делились в соответствии со своими военными специальностями: «пеоны», вооруженные мечами, арбалетчики, аркебузиры и канониры.

    Вояками отнюдь не исчерпывался состав экспедиции. Законодательство 1526 г. предписывало генерал-капитану брать в экспедицию не менее «двух священников, утвержденных Нашим Советом по делам Индий, дабы они занимались обращением и просвещением индейцев и следили за тем, чтобы никто не чинил им насилия, и защищали бы их, и сообщали Нам о тех, кто нарушает сии правила». Впрочем, священников брали в экспедиции и до выхода этих законов: ведь кто-то же должен был служить мессу, а главное, любой испанец больше смерти боялся умереть без причастия и отпущения грехов. А смерть в походе всегда брела поблизости. Священники, наряду с капитанами, входили в состав «офицерского совета»; они имели годовое жалование и свою долю при разделе военной добычи.

    Видимо, короли не очень полагались на честность конкистадоров, и потому непременными участниками экспедиций были, как минимум, четыре королевских чиновника. Казначей (тесореро) смотрел за хранением военной добычи и получал королевскую кинту; фактор или веедор (букв, «наблюдатель») следил за справедливым разделом добычи и при случае исполнял обязанности судьи; контадор (от глагола «контар» — считать), говоря современным языком, ведал бухгалтерией; и, наконец, эскрибано (писец) выполнял функции нотариуса, заверяя акты открытия и вступления во владения землей, письменные инструкции и приказы аделантадо, судебные приговоры, акты о разделе добычи и прочие документы.

    Опытный и разумный конкистадор набирал в экспедицию мастеровых людей различных специальностей, ибо знал, как часто возникают ситуации, когда ремесленники оказываются полезнее воинов-идальго, не приученных ни к какому делу кроме войны. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что Новый Свет быстро перевоспитывал белоручек, традиционно питавших презрение к созидательному физическому труду. Обстоятельства вынуждали кичливых идальго идти в подручные к ремесленникам, становиться сапожниками, портными, плотниками, каменщиками, кузнецами, корабелами. И конечно, очень ценились опытные рудознатцы и врачи.

    Грех будет не упомянуть еще тех участников экспедиций, кому приходилось труднее всего, — индейцев-носильщиков. В законодательстве 1526 г. король воспретил снимать индейцев с родных мест и забирать в качестве носильщиков; разрешил уводить в экспедиции лишь несколько проводников и толмачей, и то с их согласия. В своем гуманизме его величество явно переусердствовал и переложил груз поклажи на плечи испанцам. Еще чего не — хватало! Конкистадоры вовсе обращали внимания на указ короля. Если экспедиция не была связана с путешествием по морю, испанцы брали со своих энкомьенд столько индейцев, сколько считали нужным — не только носильщиков, но также слуг и наложниц, так что колонны индейцев, сопровождавшие «индийское войско», обычно растягивались на многие мили. Так, например, Альмагро взял в чилийский поход пятнадцать тысяч носильщиков, которые потом поразбежались или погибли в горах от голода и стужи. Если же добирались морем, то испанцы сразу завязывали отношения с местными касиками, дарили им безделушки и просили их предоставить носильщиков. Сначала просили. Не выходило по доброму — хватали мужчин, сковывали их ошейниками с цепями и нагружали поклажей.

    Конкистадоры захватывали индейцев в плен, чтобы использовать в качестве носильщиков


    Оружие туземцам нести не доверяли — это было бы все равно, что вооружить врага. Индейские носильщики тащили палатки, инструменты, вплоть до переносных кузниц, одежду, предметы быта, но главным образом запасы еды. Что можно было взять про запас? То, что хоть как-то хранится: прежде всего пшеничную и кукурузную муку, сухари, фасоль, рис, горох, сухофрукты, мед, сало, солонину. Однако в сезон дождей все это быстро отсыревало, плесневело, тухло. Да и можно ли запастись едой на год, а то и на несколько лет вперед? Поэтому голод был неразлучным спутником конкисты, и от недоедания испанцев умерло больше, чем от индейских палиц и стрел.

    Возможно, читатель удивится: а как же подножный корм? Ведь Америка изобиловала плодами, рыбой, дичью. Во всяком случае этим вопросом задавался знаменитый немецкий ученый Александр Гумбольдт во время своих путешествий по тропической Америке. Разумеется, испанцы сколько могли питались тем, что им давала природа. Но природа далеко не всегда была щедра, особенно в горах, саваннах, пустынях; к тому же охота и рыбалка требуют определенных навыков и знаний. Поэтому подножным кормом нередко оказывались падшие лошади, змеи, ящерицы, жабы, насекомые; и, увы, неоднократно в хрониках упомянуты случаи каннибализма.

    В письме своему брату немецкий конкистадор Филипп фон Гуттен вспоминал: «Только Господь и люди, прошедшие через это, знают, какие лишения, несчастия, голод, жажду и болезни испытали христиане за три года. Достойно восхищения то, что тело человеческое способно вынести столько тягот и в течение такого длительного срока. Поистине ужас берет, когда вспоминаешь, чего только не ели христиане во время похода, а ели они всяких непотребных тварей — ужей, гадюк, жаб, ящериц, червей и еще травы, корни и прочее, что непригодно для пищи; притом находились и такие, кто, вопреки людскому естеству пожирал человеческое мясо. Трупы лошадей, убитых индейцами либо умерших от болезней, христиане продавали своим же сотоварищам за триста золотых песо, а труп собаки за сто песо, и продавали бы еще дороже, если бы могли. Многие ели шкуры оленей, которыми индейцы обтягивают щиты». Главным же образом испанцы рассчитывали не на подножный корм, а на съестные припасы индейцев. Принцип был все тот же: не отдашь добром — возьму силой.

    Раз уж речь зашла о еде, то справедливость требует упомянуть еще одних «участников» конкисты — свиней. Неизвестно, кому из конкистадоров пришла в голову остроумная мысль за неимением в ту эпоху тушенки брать ее с собой живьем. Корова для этого никак не годится: скотина медлительная, неповоротливая, травоядная, создана для оседлой жизни. А вот всеядная, неприхотливая, подвижная свинья, способная к тому же быстро размножаться, как нельзя лучше подходит для дальних путешествий. Речь идет, конечно, не о тех монументальных тушах, что красуются на животноводческих выставках. В селах Латинской Америки и сейчас можно увидеть потомков тех свиней, которые вместе с конкистадорами меряли земли Нового Света: это животные небольшого размера, пятнистые темного окраса и весьма резвые. Кажется, Кортес первым взял с собой стадо свиней во время экспедиции в Гондурас; его примером вдохновились Сото, Гонсало Писарро, Белалькасар. В четырехлетней экспедиции Сото стадо свиней временами достигало полутора тысяч голов; и остается только отдать должное упорству конкистадоров и индейцев-погонщиков, которым удалось прогнать этих не самых разумных животных по маршруту длиной в пять тысяч миль — по извилистым лесным тропкам и топким болотам, через буреломы и густые тростниковые заросли, по бескрайним равнинам и горным кручам.

    Вооружение конкистадоров

    Один из самых устойчивых мифов в интерпретации конкисты относится к преимуществам вооружения конкистадоров. То, что такие преимущества были, вряд ли стоит отрицать. И все же картина, созданная «черной легендой», оказывается весьма далека от истины. Картина же эта такова: увидев коней, индейцы в ужасе падают ниц; услышав грохот выстрела, в панике разбегаются куда глаза глядят; закованные в доспехи рыцари преследуют обнаженных беззащитных дикарей и рубят их без счета, и вся конкиста — сплошное избиение младенцев. Между прочим, эта картина, призванная лишить конкистадоров всякого героического ореола, еще в большей степени принижает индейцев, рисуя их детьми, не способными сообразить что к чему. Будь все так, не было бы огромного числа жертв среди конкистадоров, не было бы проигранных испанцами сражений и целых войн, как, например, войн против индейцев Чили и Аргентины. Поэтому попробуем трезво и непредвзято оценить реальные преимущества конкистадоров в сражениях с индейцами.

    Живое оружие

    А начать разговор о вооружении испанцев следует с коней, поскольку, кони, действительно, сыграли колоссальную роль в завоевании Нового Света, уж никак не сопоставимую с ролью огнестрельного оружия, которому по справедливости отведено место после меча и арбалета. Упомянутый конкистадор Варгас Мачука знал, что говорит, когда изрек: «Кони — главное оружие конкисты»; а к этому высказыванию добавим слова Кортеса: «После Бога не на кого нам было надеяться, кроме как на лошадей». И подтверждает эти слова Берналь, который в своей хронике с тщанием и любовью описывает все шестнадцать лошадей, поначалу имевшихся в войске Кортеса, указывая их клички, масть, особенности норова. Между прочим, не все капитаны удостоились такого внимания хрониста.

    Поначалу конь сыграл роль мощного психологического оружия: в Америке лошадей не водилось, и такого зверя коренные обитатели континента видели впервые. А поскольку индейцы были носителями мифологического сознания, то всадник и конь нередко казались им единым существом, драконом, вынырнувшим из глубин мифологии. Конкистадор-поэт Хуан де Кастельянос, участник экспедиции Хименеса де Кесады в страну муисков, вспоминал: «Удивление и ужас индейцев при виде испанских всадников были столь велики, что они замирали, как бы пораженные громом. Странное оцепенение сковывало их — индейцы не в состоянии были ни сдвинуться с места, ни побежать, язык их немел. Закрыв лица ладонями, они бросались на землю. Сколь ни увещевали мы их, сколь ни грозили им, пиная и толкая при этом, индейцы, казалось, предпочитали смерть столь кошмарному видению».[25] Еще больший ужас испытывали индейцы, когда это единое существо вдруг разделялось на два независимых живых существа. Хронист Мигель де Эстете, участник завоевания Перу, рассказал о том, как один из конкистадоров на марше упал с коня. «И как скоро индейцы увидели, что этот зверь разделился на две половины, думая, будто это нечто единое, их обуял такой ужас, что они бросились прочь, крича своим, мол, их стало двое, и все оттого пришли в великое изумление; а не случись этого, думаю, они убили бы всех христиан».

    Разумеется, индейцы быстро поняли, что всадник и конь — два разных существа, но сохраняли в душе страх и благоговение перед загадочным зверем. Некоторые туземцы думали, что кони — людоеды, уж во всяком случае питаются мясом, и предлагали им отведать индюшек и прочую дичь; а испанцы охотно подтверждали: конечно, мол, только мясом они и питаются, но сейчас сыты, оттого-то и воротят морды от ваших подношений. Особый страх индейцам внушало ржание — они воспринимали его как крик ярости и обиды. Вдобавок ко всему испанцы обвешивали лошадей колокольчиками и погремушками, и ярмарочный трезвон коня на ходу, бывало, заставлял содрогнуться даже крепких воинов.

    Отношение индейцев к лошадям характеризует следующая любопытная история. Во время экспедиции в Гондурас Кортес оставил своего раненого коня в одном селении на озере Петен. препоручив его заботам местного касика и сказав, что заберет коня на обратном пути. Сложилось так, что в Мексику Кортес возвратился морем, и конь его остался у индейцев. И вот через много лет, когда конь и его хозяин уже пребывали в лучшем мире, в то селение пришли два францисканских миссионера. Каково же было их изумление, когда они увидели, что местные жители поклоняются каменному изваянию лошади на ее могиле, называя его богом молнии и грома! В стремлении утвердить истинную веру, францисканцы опрометчиво разрушили изваяние, чем вызвали такой гнев жителей, что им пришлось спешно уносить ноги из селения.

    А теперь пора поставить все эти факты на свое место. Сколько бы конкистадоры ни поддерживали наивные заблуждения индейцев, сколько бы ни разыгрывали спектаклей, в качестве психологического оружия конь служил очень недолго и далеко не везде. Индейцы достаточно быстро поняли, что конь — простое животное, его можно ранить и убить, и во время кавалерийских атак недрогнувшей рукой стреляли по коням и били по их головам палицами. Лазутчики Атауальпы сразу же после появления чужеземцев в Перу докладывали императору, что кони сами не умеют сражаться, а простые инки сообразили что к чему, едва увидели, как кони жуют траву и маис. Никакого особого страха перед конями с самого начала не испытывали индейцы Флориды, Аргентины, Чили. Как свидетельствуют хроники экспедиции Ордаса, карибы с верховий Ориноко при первом же столкновении с испанцами, будучи в меньшинстве, бросились в бой и яростно дрались, пока не погибли все до единого. Так что психологический фактор не стоит преувеличивать.

    Другое дело — конница как боевая единица: ее тактическая роль в сражении была исключительно велика. Ни ацтеки, ни инки, ни муиски так и не научились эффективно противостоять кавалерии, которая врывалась в плотный строй индейского войска и пробивала в нем брешь, куда вслед за конницей устремлялась пехота. И всегда неожиданными и смертоносными становились летучие рейды конницы и атаки на фланги или в тыл. Часто именно кавалерийская атака решала исход сражения. Поэтому конкистадоры ценили легких и быстрых коней и переняли у арабов технику езды, которая давала максимальную маневренность: за счет высокого мавританского седла и коротких стремян ноги согнуты и прижаты к бокам коня, и всадник как бы стоит на коленях, наклонившись вперед. Однако и кавалерия оказалась всесильной не везде: индейцы Аргентины очень быстро нашли ей мощное противодействие, о чем будет рассказано в свое время. Не прошло и двух десятков лет после появления испанцев, как индейцы Аргентины и Чили сами оседлали коня и стали непобедимы.

    Со времен конкисты в испанский язык вошел глагол aperrear — отдать на растерзание псам. Индейцы боялись псов пуще коней, пушек и аркебуз


    Вслед за конями мчатся, оскалив пасти, псы — еще одно психологическое оружие конкистадоров. Сейчас трудно установить, к какой породе они принадлежали: судя по гравюрам и описаниям, помесь мастина с догом, гладкошерстые, вислоухие, в холке до метра высотой, на тонких, но сильных лапах, очень быстрые и чрезвычайно злобные, приученные жрать человечину. Из псовых пород ацтеки и индейцы Антильских островов знали только маленьких упитанных собачек, не умевших лаять, которых употребляли в пищу. И вдруг являются злобные клыкастые чудища, оглушают яростным лаем и рвут на части всякого, на кого укажут их хозяева. Вот как, со слов хрониста Бернардино де Саагуна,[26] описывали этих зверей Моктесуме его послы: «Псы их громадны, их плоские уши развеваются по ветру, языки их свешиваются из пасти, глаза их огонь извергают, глаза их искрятся, глаза их желты, ярко-желтого цвета, их брюхо поджарое, очень сильны они и телом могучи, неспокойны они, все бегают и тяжело дышат, все бегают, высунув язык, а окрасом они ягуару подобны, вся шкура у них в разноцветных пятнах».

    В битвах псы использовались со времен античности; а в Новом Свете их впервые натравил на индейцев Колумб в 1495 г., когда вышел из Изабеллы против многотысячного войска восставших туземцев с двумястами пехотинцами, двадцатью всадниками и двадцатью псами. Эффект, надо полагать, превзошел все ожидания: индейцы, бывало, бежали с поля боя, едва заслышав лай. Падре Кобо вспоминает о первых годах конкисты: «Индейцы питали ужас перед этими псами, и если знали, что с испанцами идет хоть один пес, теряли всякое присутствие духа. А псы, обученные воевать и разрывать индейцев, становились храбрыми и злобными, как тигры». Особенно эффективны собаки были в сельве и в горах, где не мог развернуться всадник: вынюхивали засады и преследовали туземцев — в чем, не подозревая того, им помогали сами индейцы, которые раскрашивали тела натуральным красителем «биха», издававшим резкий запах. А еще конкистадоры придумали страшную казнь — натравливали собак на беззащитных (именно в эпоху конкисты глагол aperrear — подвергнуть растерзанию собаками — вошел в испанский язык); и этой казни индейцы боялись пуще виселицы, гарроты (удушения) и сожжения заживо.

    Псы по праву заняли свое место в истории конкисты, и потому некоторые удостоились отдельного описания в хрониках под своими кличками, как бы уравненные с людьми. Знаменитый Бесерильо, пес Хуана Понсе де Леона, по свидетельству Овьедо, «среди двухсот индейцев находил того, кто ранее сбежал от христиан, и хватал его клыками за руку и заставлял идти за собою, и приводил обратно к христианам, а если тот сопротивлялся и не хотел идти, то разрывал его на части (…); а бывало и так, что посреди ночи убежит пленный и удалится уже на лигу, но стоило сказать Бесерильо «Индеец сбежал» или «Ищи!», как он тут же мчался в погоню, находил и приводил беглеца». А щенок Бесерильо Леонсико, пес Васко Нуньеса де Бальбоа, так был полезен в экспедициях, что ему полагалась доля добычи, равная доле пехотинца, и выплачивали ее хозяину золотом или рабами. Вместе с тем утверждать, будто бы псы сами по себе как-то определили ход конкисты было бы более чем опрометчиво. Они, действительно, сыграли свою роль при покорении индейцев Антильских островов и Центральной Америки, но, например, при завоевании Мексики и Перу почти не использовались. Индейцы Южной Америки особого страха перед псами не испытывали и очень ловко крушили им черепа и позвоночники своими мощными палицами. Отношения индейцев с этими животными начинались с ярой взаимной ненависти, а завершились идиллией. Свидетельствует тот же падре Кобо: «Нет ни одного индейца или индеанки, сколь бы бедны они ни были, кто не держал бы дома собаку… и любят они собак не меньше, чем собственных детей, и спят с ними бок о бок, а выходя из дому, несут их на плечах; и право, невозможно сдержать улыбку, когда видишь, как индеанка ведет малолетнего сынишку за руку и несет здоровенного пса».

    Холодное оружие

    Конь и меч — вот два главных оружия конкистадора. У индейцев не имелось режущего и рубящего оружия такой остроты и крепости — разве могут обсидиановый нож, каменный или бронзовый топор, деревянный клинок сравниться с мечом толедской стали! Он легко разрубал и протыкал защитные накидки индейцев из стеганого хлопка, притом был на порядок длиннее индейского топора, что давало преимущество в ближнем бою.

    Испанский меч в то время ценился по всей Европе. Бывшая столица Испании, город Толедо, стала центром оружейного производства: здесь нашли секрет изготовления высококачественной стали, не имевшей себе равных. Одни говорили, что толедские мастера знают какие-то заклинания; другие считали, что дело в особых свойствах вод реки Эбро, ведь именно в этой воде сталь проходила многократную закалку. Как бы там ни было, ко всяким секретам прибавлялась исключительная добросовестность и требовательность цеха оружейников, которые тщательно проверяли всю продукцию и жестко наказывали «халтурщиков». А проверяли продукцию так: сначала меч сгибали в одну и в другую сторону, а затем рубили им железный шлем.

    По мере того, как уходили в прошлое рыцарские ристания, а огнестрельное оружие все более обессмысливало двухпудовые доспехи, тяжелый двуручный рыцарский меч стал терять в длине и в весе. Ко времени открытия Америки в испанской армии утвердилось новое поколение мечей, тонких и изящных, длиной около метра, с шириной клинка у эфеса в пять-семь сантиметров и весом чуть больше килограмма. Такой меч можно было без усилия держать одной рукой, делать им обманные движения и молниеносные выпады. И надо сказать, испанские воины так виртуозно научились владеть этим оружием, что им не было равных в Европе. Этому искусству мало что мог противопоставить индейский воин: он обрушивал на противника деревянный меч или палицу, а пока делал мощный замах для нового удара, быстрый испанский меч уже завершал свое смертоносное дело.

    Рукоять испанского меча середины XVI в. Длина меча — 104 см, вес — 1340 г


    В 1886 г. в Канзасе был найден меч Хуана Гальегоса, одного из капитанов экспедиции Коронадо. На острие выгравировано имя владельца, а на лезвии — девиз: «Не выхватывай меня без причины, не храни меня без чести». Этот обычай писать на мечах девизы, сохранившийся, видимо, со времен средневековья, был широко распространен среди конкистадоров. Приведем еще несколько девизов (рифмованные даются в оригинале) — они весьма живо характеризуют склад мышления наших героев. «Меня научили побеждать и защищать честь» («Me ensenaron a vencer у la honra defender»); «Когда вынимаешь меня из ножен, не замарай чести» («Al desenvainar la honra mirar»); «Всегда на страже чести моего владельца»; «У Бога прошу, а мечом даю» («A Dios rogando у con la espada dando»); «Выхватить меч из ножен — не значит убить, вложить меч в ножны — не значит струсить» («Desenvainar no es matar, envainar no es acobardar»); «Никогда не выхватываю меч напрасно» («Desenvaino nunca en vano»); «He оставляй меня, пока не убьешь еретиков» («No me dejes sin matar herejes»); «Раз я из хорошей стали, то хозяин мой храбрец» («Como soy de buen acero mi amo debe ser fiero»).

    Вслед за мечом в вооружении конкистадора по справедливости займут свое место копье и арбалет.

    Копье — оружие всадников; лишь если сломается копье, всадник схватится за меч, прикрепленный на луке седла. Испанцы имели копья двух основных разновидностей. Одно — прощальный взгляд в рыцарское средневековье: тяжелое, четырехметровое, с железным набалдашником для защиты руки, оно называлось «ланса де ристре». Ристре — это специальный щиток на панцире, куда упиралось древко копья (отсюда и происходит старинное слово «ристание», обозначающее благородный рыцарский поединок). В войнах с индейцами такие громоздкие копья были ни к чему, но если дело доходило до междоусобицы, тогда эти копья выныривали из полузабытья и обращали свои массивные острия на испанцев.

    А против туземцев Нового Света применялось более легкое и удобное в обращении «ланса де хинете», «копье всадника». Оно имело заостренный стальной наконечник двух форм под названием «лист оливы», то есть плоский, и «бриллиант», четырехгранный. Испанское копье ценилось в Европе за крепость древка, сделанного из ясеня, и в первые годы конкисты испанский ясень специально завозили в Новый Свет для изготовления копий. Но надобность в этом экспорте отпала, как только выяснилось, что в Америке есть столь крепкие сорта древесины, в сравнении с которыми испанский ясень — просто липа.

    В бою всадник обычно держал копье правой рукой, прижимая к боку, и наносил мощный удар: никакая индейская защита тела не могла противостоять этому удару, помноженному на скорость движения коня. Когда против испанской пехоты стояли плотные ряды индейских воинов, отдавался приказ пробить брешь в строю противника. В этом случае всадники поднимали копье, метя в лицо противнику, и зажимали древко подмышкой, а после первого удара перехватывали копье, как дж броска. Но кидали копья редко, ибо с неохотой расставались ее своим главным оружием.

    Арбалет появился в Европе в XII в., в эпоху крестовых походов, и долгое время среди знати считался презренным и «нерыцарственным» оружием. Оно и понятно, ведь изобретен он был как раз против рыцарей, чьи тяжелые железные доспехи пробивал, как фанеру. В сравнении с луком арбалет имел преимущества, но также и недостатки — и это уже непосредственно относится к конкисте. Его преимущества: во-первых, сила и дальность полета стрелы, во-вторых, компактность, или, как нынче сказали бы, транспортабельность.

    Для Америки и то, и другое было важно: громоздкий лук за плечами стесняет движение, а в перестрелках с индейцами арбалет давал двойное преимущество — как в дальности дистанции стрельбы, так и в том, что пробивал индейскую защиту тела. Но арбалет очень проигрывал луку в скорострельности. Чтобы его зарядить, надо было подцепить тетиву крюком и натянуть ее через систему блоков, подвешенных на поясе стрелка, либо специальным рычагом — все это отнимало время. Пока арбалетчик перезаряжал свое оружие, лучник успевал выпустить с десяток стрел. Сами индейцы относились к арбалету с презрением, считая, что эта машина не идет ни в какое сравнение с их луками, и в чем-то они были правы. И еще один недостаток арбалет обнаружил именно в Новом Свете: в сезон дождей, в условиях высочайшей влажности, он неудержимо ржавел и через два-три месяца становился непригоден.

    Несмотря ни на что, луков конкистадоры не держали и пользовались исключительно арбалетами. Главная часть этого оружия — маленький стальной лук со стальной же тетивой, укрепленный на деревянном ложе; сила выстрела зависит исключительно от качества и упругости стали. А поскольку лучшая в Европе сталь производилась в Толедо, то лучшими считались испанские арбалеты, конструкция которых как раз к эпохе конкисты достигла совершенства. В первую половину XVI в. без этого оружия не обходилась ни одна экспедиция в Америке. Случалось, что это оружие оказывалось главным, спасительным, — как, например, во время плавания Орельяны по Амазонке, когда испанцам чуть ли не весь путь приходилось отгонять преследовавшие их каноэ индейцев. Кажется, что хронист беспримерного похода, падре Карвахаль, переиначивает слова Кортеса, сказанные в отношении коней: «После Бога только арбалеты поддерживали в ту пору наше бренное существование». С середины XVI в. арбалет навсегда уступил место огнестрельному оружию, — что можно счесть еще одной вехой завершения конкисты.

    Огнестрельное оружие

    Огнестрельное оружие появилось в Европе в XIV в. И хотя в Испании оно доказало свою эффективность в десятилетней войне против Гранадского эмирата (1482–1492), к началу эпохи конкисты его было мало и стоило оно огромных денег. Поскольку конкистадоры никогда не жалели времени и сил на то, чтобы составить опись своего «имущества», мы можем точно судить о степени оснащенности экспедиций огнестрельным оружием. Так вот, она была просто минимальной — как правило, несколько аркебуз и хорошо, если пара мелких пушек. Кортес отправился на завоевание государства ацтеков с десятью крупными пушками и четырьмя мелкими. Писарро во время похода в Перу имел всего две аркебузы. А многие экспедиции вообще обходились без огнестрельного оружия. Кортес выиграл битву при Отумбе без единого выстрела — все его пушки пошли на дно в «Ночь печали». Так что расхожие представления о том, как испанцы обрушивали шквальный огонь на туземцев, очень далеки от действительности.

    Конкистадоры особо не жаловали огнестрельное оружие не столько из-за его дороговизны, сколько потому, что оно требовало много мороки в хранении и транспортировке, а в бою оказывалось малоэффективным. Его заклятый враг — сырость, и с ней бороться в сезон дождей было невозможно — отмокал порох и оружие превращалось в обузу. А тащили они это оружие, скорее, в качестве погремушек, для психологического воздействия. И надо признать, психологический эффект оно оказывало мощный. Вот как, со слов Саагуна, описывали Моктесуме его послы пушку: «И когда падает выстрел, словно каменный шар вылетает из ее нутра и летит, проливаясь огненным дождем, и летит, сыпля искры, а дым, что выходит из нутра ее, очень едкий и воняет протухшей тиной и доходит до самого мозга, вызывая тошноту. И если попадет тот каменный шар в гору, ее он расколет, а если в дерево попадет, то в щепы его обращает, и это воистину чудо, как будто бы с силою дует кто у нее изнутри».

    Основное огнестрельное оружие конкисты — аркебуза (иногда на русском это слово употребляют в мужском роде — аркебуз). Длина ее — от метра до полутора, вес — около девяти килограммов; стрелять из нее на весу крайне затруднительно, поэтому используется подставка для ствола — рогулька, воткнутая в землю. Заряжалась аркебуза, как и все огнестрельное оружие того времени, со ствола, что было отнюдь не безопасно, а после каждого выстрела требовалось прочищать дуло шомполом. Дальность стрельбы — от восьмидесяти до ста пятидесяти метров.

    Кого стоит пожалеть из «индийского войска», так это аркебузира. Представьте себе этого каторжника в походе: на плече он несет аркебузу и подставку, на груди у него портупея, к ней привязано десять-двенадцать мешочков с отмерянным количеством пороха для каждого заряда и пороховница для запала, на боку — рог с запасом пороха и мешок с пулями, вокруг запястья обмотана веревка-фитиль с двумя запаленными концами, и надо время от времени дуть на них, чтобы, на случай внезапной атаки, не потухли. И не приведи Бог доверить что-либо из этого снаряжения индейцу-носильщику; запрещалось даже заряжать аркебузу на глазах туземцев — как бы не выведали секретов «волшебного оружия».

    О скорострельности аркебузы говорить не приходится — как явствует из «военного пособия» того времени, чтобы зарядить аркебузу и сделать выстрел, требовалось произвести ровно сорок три «движения». Убойная сила ее тоже невелика. Впрочем, для повышения убойной силы конкистадоры иногда использовали хитроумный заряд: хронисты называют его «проволочной пулей» или «сросшимися пулями». Это два железных полушарика, которые вместе составили бы обычную круглую пулю, соединенные между собой железной проволокой длиной сантиметров десять-пятнадцать; при выстреле пуля «раскрывалась», насколько позволяла длина проволоки, и «срезала» все на своем пути. Рассказывают, что некий аркебузир одним таким выстрелом умудрился убить пятерых индейцев, плывущих в каноэ. Однако несмотря на все эти ухищрения, аркебуза в конкисте оставалась второстепенным оружием.

    То же самое можно сказать об артиллерии. В XVI в. существовало огромное множество разновидностей пушек, которые различались по длине ствола, калибру и заряду; у каждой было свое имя, часто по названию змей, хищных птиц и мифических животных: фальконет (сокол), кулеврина (гадюка), сакре (кречет), серпентина (змея), аспид, василиск, дракон и т. п. Все они заряжались со ствола, куда артиллерист насыпал порох длинным деревянным «половником», который вмещал в себя отмеренное количество взрывчатой смеси, и стреляли каменными или металлическими ядрами. Скорострельность их была ничтожной, и они использовались преимущественно как осадные орудия или при защите крепостей.

    Но чем могли быть полезны пушки в Новом Свете, скажем, при внезапной атаке индейцев? Или в сельве, где стрелы летят из-за деревьев? Или в плотном бою, в котором «смешались в кучу кони, люди…»? Вот при осаде Теночтитлана пушки действительно сыграли важную роль; и в бойницах форта они оказывались на нужном месте. Но в исследовательских и завоевательных экспедициях они находили мало применения: так, разве, время от времени пальнуть в воздух, чтобы напугать индейцев. В одной из битв в начале экспедиции Сото у испанцев взорвался весь порох; ставшие ненужными пушки они зарыли, но медным ядрам нашли применение: дарили индейским вождям, к их восторгу. Главное же, пушки были тяжелы (к их весу добавим вес ядер) и неудобны в транспортировке. Поэтому если конкистадоры и брали пушки, то лишь в крупномасштабные экспедиции и притом самые легкие орудия. В заключение сошлемся на мнение специалиста, Альберто Марио Саласа, написавшего фундаментальный труд об оружии конкисты: «Если оценивать оружие конкистадора, то думаем, ни аркебуза, ни различные артиллерийские орудия XVI в. не сыграли такой роли в конкисте, как конь, меч и доспехи».

    Доспехи

    Те из читателей, кто интересовался испанским завоеванием Америки, наверное, держат в памяти иллюстрации, изображающие рыцарей, с ног до головы закованных в железо, которые преследуют обнаженных дикарей. Но предлагаем задуматься: а каково было этим рыцарям в сорокаградусную жару да под палящим тропическим солнцем? Не иначе как чувствовать себя куском мяса в железной кастрюле на огне. А шагать по сельве в такой экипировке, весившей около тридцати килограммов? А ежедневно очищать доспехи от ржавчины в сезон дождей? А если внезапная ночная атака индейцев? Доспехи надевать — целая история, но не спать же в них!

    Нет, конкистадоры не были себе врагами, и потому в Америке им пришлось отказаться от рыцарского облачения и подыскивать куда менее красивые, но более удобные средства защиты тела. А полный рыцарский наряд надевался лишь по торжественным случаям, например, при актах овладения землей, — надевался для будущих иллюстраций.

    Конечно, конкистадоры сохранили шит, но не тот, громадный, что таскали воины средневековья, а небольшой, круглый, полуметра в диаметре для пехоты (родела) и овальный, сантиметров восьмидесяти, для всадников (адарга), которым те прикрывали себя и коня. В тяжелом рыцарском шлеме, закрывавшем все лицо, конкистадор задохнулся бы, не пройдя и мили, поэтому шлем был заменен железной каской, внутри смягченной хлопком или шерстью, чтобы не натирала голову. Иногда к каске приделывались железные пластины для защиты ушей. На начальных этапах конкисты широко использовался облегченный нагрудник: кираса, закрывавшая грудь и спину, и прикрепленные снизу две железные пластины для защиты бедер. Наколенники, ручные пластины, железные перчатки были выброшены на свалку истории — руки и ноги оставались открытыми. Однако даже этот облегченный нагрудник вызывал огромные неудобства: все равно тяжел, идти в нем неудобно, надевается с помощью слуг, которые должны были сзади завязать завязки и застегнуть застежки. Одно дело в цивилизованной Европе, где герольды заранее оповещают о битве, и совсем другое дело в Америке, где дикари могут внезапно напасть в любой момент.

    Родела — щит пехотинца. Диаметр 59,9 см, вес — 4,180 кг. Сзади щита приделана петля для руки; Адарга — щит всадника; Доспехи конкистадоров: шлем, кольчуга, перчатки, нагрудник. Но и эти, облегченные, доспехи оказались неподходящими для американской жары и влажности и, за исключением шлема, вместо них стали использоваться хлопковые накидки


    Более удобна в обращении кольчуга. Но она ржавела, а главное, далеко не всегда сдерживала удары индейских стрел. В экспедиции Сото провели эксперимент: натянули кольчугу на корзину и попросили индейца выстрелить в нее из лука. Стрела пробила ее насквозь «и с такой силой, — пишет хронист, — что если бы с другой стороны корзины стоял человек, она бы и его пронзила». Натянули на корзину две кольчуги — с тем же результатом.

    И тогда конкистадоры, отбросив испанскую гордость, позаимствовали у индейцев майя и ацтеков их защитную одежду из плотного простеганного хлопка толщиною в три пальца, которая прекрасно защищала от стрел. С этими доспехами испанцы познакомились во время злосчастной экспедиции Кордовы на Юкатан, когда от индейских стрел погибло полсотни человек. Уже на следующий год в экспедиции Грихальвы конкистадоры облачились в хлопковую защиту, которую назвали «эскаупиль». Это что-то вроде безрукавки с высоким воротником, она доходит до колен и спереди застегивается на крупные пуговицы и петли.

    Шлем испанского всадника. Изготовлен ок. 1500 г


    Там, где индейцы использовали отравленные стрелы, эскаупиль опускался ниже колен, а на ноги надевались «гольфы» из того же материала — они назывались «антипаррас». Эскаупиль легок, не стесняет движений, одевается быстро, и хотя при дожде намокает и тяжелеет, по крайней мере, не ржавеет. Правда, выглядит довольно безобразно, особенно когда напитается грязью и потом. Чапетоны, прибывавшие в Новый Свет, щеголяли в своих новеньких доспехах и свысока посматривали на ветеранов, облаченных в вонючие хлопковые рубища; но после первых же переходов и битв быстро поняли что к чему. Испанцы скроили эскаупиль и для коней — это уже была их собственная модель: попона, закрывавшая тело коня от шеи до крупа.

    Во время боя индейские стрелы застревали в эскаупиле, и конкистадоры становились похожи на дикобразов. А после битвы они развлекались тем, что подсчитывали застрявшие стрелы — у кого больше. По свидетельству хрониста Педро де Агуадо,[27] один испанец насчитал в своей защите и в защитной попоне коня около двухсот стрел. Пусть он же, Агуадо, завершит этот раздел, дав подлинный портрет рыцаря Нового Света: «Человек, водруженный на коня и вооруженный всем этим оружием, представляет собой нечто самое уродливое и бесформенное, что только можно себе вообразить, ибо всадник и конь, чьи очертания искажены до неузнаваемости толстыми накидками из хлопка, становятся похожи на башню или на что-то вовсе несуразное…».

    Оружие индейцев

    Спору нет, оружие индейцев во многом уступало испанскому; однако туземцы отнюдь не были беззащитны перед нашествием чужеземцев. У них был свой военный арсенал, с помощью которого они нередко весьма успешно сопротивлялись завоевателям. Даже на Антильских островах испанцы, случалось, обращались в бегство, а уж материковая конкиста и вовсе не была избиением младенцев — и не только в случае с майя и ацтеками она превращалась в жестокую войну с большим количеством жертв с обеих сторон.

    Итак, что могли индейцы противопоставить конкистадорам? Прежде всего лук — их главное оружие. Для изготовления лука подбирались специальные сорта древесины, прочной и упругой. Наконечники стрел делались из камня, гладкие или зазубренные, из рыбьих костей, змеиных зубов и шипов ската, или дерево закалялось в огне, что придавало ему твердость железа. Кстати, индейцы, можно сказать, изобрели принцип нарезного оружия (в Европе оно появится лишь в XIX в.): они иногда делали спиралевидное оперение стрелы, и это заставляло ее вращаться и значительно увеличивало дальность полета. Индейцы использовали также стрелы с двойными и тройными наконечниками. Часто к оперению прикрепляли пустую скорлупу ореха, чтобы в полете стрела издавала леденящий душу свист.

    Прицельность стрельбы из лука — около восьмидесяти метров, убойная сила достигала ста сорока метров. Скорострельность была невероятная: моментальным движением руки лучник выхватывал стрелу из колчана за спиной и выпускал десяток стрел в минуту; есть свидетельства, что иные могли пускать в минуту и до двадцати стрел. И видимо, не такая уж это метафора, когда конкистадоры пишут, будто стрелы заслоняли солнце. Меткость была тоже поразительна — впрочем, искусству стрельбы из лука индейцы обучались сызмальства. Рассказывали, что мексиканские индейцы подбрасывали кукурузный початок и удерживали его в воздухе стрелами до тех пор, пока не вышибали из него все зерна. В это трудно поверить. Но, безусловно, правдив, например, такой факт: в одной из битв во время экспедиции Сото восемнадцать испанцев, защищенных доспехами и эскаупилями с ног до головы, погибли от попадания стрелы в глаз или в рот.

    Убойная сила лука тоже изумляла конкистадоров, особенно тех, кто побывал во Флориде. «Некоторые наши люди клялись, — свидетельствует Кабеса де Вака, — что видели в этот день два дуба, каждый толщиной с бедро в нижней его части, и оба эти дуба были пронзены насквозь стрелами индейцев; и это совсем не удивительно для тех, кто знает, с какой силой и сноровкой пускают индейцы стрелы, ибо сам я видел одну стрелу, которая вошла в ствол тополя на целую четверть». Во время экспедиции Сото, рассказывает Гарсиласо, пал конь. Хозяин внимательно осмотрел его и обнаружил лишь крохотную ранку в крупе. «Подозревая, что это была рана от стрелы, кастильцы взрезали коня и следовали за следом стрелы, которая прошла через бедро, кишки, легкие и застряла в груди, чуть-чуть не высунувшись наружу. Испанцы были поражены, уверенные, что даже аркебузная пуля не смогла бы так прошить тело коня».

    Индейское войско


    Речь до сих пор шла о стрелах, какие конкистадоры называли «чистыми». То есть — без яда. Испанцам несказанно повезло в том, что ацтеки и прочие индейцы Северной Америки, а также майя, инки, муиски и арауканы, видимо, полагаясь на свою силу, не использовали отравленных наконечников стрел. С этим страшным и коварным оружием конкистадоры впервые столкнулись в Дарьене (Панама), а затем в Венесуэле и в Колумбии, в Аргентине и в Парагвае, где, кроме того, индейцы стреляли отравленными шипами, выдувая их через тростниковые трубки (сербатаны), и цепляли обмазанные ядом колючки на деревья и кусты. Отравленные стрелы вызывали у испанцев панический ужас — и было отчего. Конкистадор-поэт Хуан де Кастельянос видел, в каких страшных мучениях умирали раненные «травой» (так испанцы называли яд), и в своей эпопее писал: мол, возблагодари Бога, если тебе довелось погибнуть в честном и открытом бою, а не от «травы», ибо «это худшее зло из тысяч зол». Любое ранение такой стрелой, пустяковая царапина, приводили к смерти в мучительной агонии, длившейся от суток до недели. По свидетельству Агуадо, яд «вызывает у человека дрожь и сотрясение тела и потерю разума, из-за чего он начинает говорить ужасные, устрашающие и святотатственные слова, неподобающие христианину при смерти». Бывали случаи, когда раненый не выдерживал пытки и, нарушив церковный запрет, кончал жизнь самоубийством.

    Конкистадоры настойчиво искали противоядия, пытали индейцев, стараясь выведать тайну, но те и сами не знали защиты от собственного оружия. Оставалось только два средства спасения — и оба крайне жестоких. Первый — вырезание стрелы с корнем из тела; на этот случай хирург носил с собой остро заточенный нож и моментально производил раненому болезненную операцию. Если же стрела задевала, скажем, ухо или палец, то конкистадор, не дожидаясь хирурга, сам отрубал их. Второй способ — прижигание; поэтому иногда перед боем испанцы накаляли докрасна в жаровне кинжалы. Увы, и эти жестокие средства помогали далеко не всегда.

    У горных индейских народов в качестве метательного оружия, наряду с луком, широко использовалась праща. Это согнутая пополам веревка, посередине с утолщением из кожи, куда вкладывался камень; веревку брали за два конца, раскручивали над головой, затем один конец отпускали и камень летел в заданном направлении. Не бог весть какое мудреное оружие, но неприятностей оно могло причинить немало. По отзывам конкистадоров, меткость индейских пращников была невероятной, а сила полета камня немногим уступала аркебузной пуле. Один из испанцев вспоминает, как камень, выпущенный из пращи, угодил в голову коню и уложил его замертво; другой рассказывает, как камень попал в его меч и разломил его. Правда, меч был старый и, верно, не толедской стали.

    Луки хороши для дальнего боя. Когда же противники сближаются, наступает черед дротика. Он летит не так далеко, как стрела, зато он прочнее и мощнее, и если попадет в противника с близкого расстояния, то может пробить и доспехи. Ацтеки, инки и муиски использовали для метания дротика особое приспособление, которое значительно увеличивало дальность его полета. Это что-то вроде деревянного рычага, прикрепленного к запястью руки, куда вкладывался конец древка дротика; при броске рычаг распрямлялся, тем самым как бы продлевая движение руки. Такое же приспособление знали римляне (аментум), только оно представляло собой кожаную петлю.

    Длинных копий индейцы не имели, да они им были как бы ни к чему при наличии лука и дротика. И вот здесь индейцы заблуждались, ибо длинные копья могли служить эффективным противодействием кавалерии. Это, в конце концов, поняли арауканы, отбросили свои луки и дротики, сделали семиметровой длины копья и стали сбиваться в эскадроны на манер древнегреческих и римских фаланг. И об эти эскадроны бесславно разбивалась испанская конница.


    И вот противники сходятся в ближнем бою и выхватывают палицы. Индейские палицы были самых различных форм и размеров. Среди этого разнообразия можно выделить три основных типа. Первый — палицы деревянные, то есть попросту дубины, утолщавшиеся от рукоятки к концу. Но, в отличие от русской дубины, индейские сработаны из фантастически крепких американских сортов дерева, таких, например, как парагвайское кебрачо. Название этому дереву дали испанцы, и происходит оно от двух слов: «кебрар» (ломать, разбивать) и «ача» (топор). Рассказывают, как один индеец на свою беду поспорил с чапетоном, что тот за сто ударов топором не перерубит деревце с руку толщиной. Испанец нанес по дереву девяносто девять ударов топором и оставил на стволе зарубку, а сотый удар он вне себя от ярости обрушил на голову ни в чем не повинного туземца. Стоит ли удивляться, что такие деревянные палицы с легкостью крушили железные нагрудники и каски испанцев?

    В Перу наибольшее распространение получил другой тип палицы — каменный шар, часто с зубцами и зазубринами, вставленный в деревянную рукоятку. Он тоже не сулил противнику ничего хорошего. А в Мексике ацтеки применяли в бою особый вид палицы под названием «макауитль», которую испанцы называли деревянным мечом. Она, действительно, была похожа на широкий меч, только без острия, с двумя лезвиями, куда вставлялись заостренные куски обсидиана, стекловидной горной породы, но не сплошным рядом, а через короткие промежутки. Таким вот оружием, свидетельствуют хронисты, индеец мог одним ударом отрубить голову коню. Макауитль да каменные топоры — иного рубящего оружия индейцы не знали. Это удивляет, ведь они прекрасно владели плавкой бронзы и меди, металлов вполне пригодных для выделки топоров и мечей. Но почему-то до металлического оружия индейцы так и не додумались. Еще один парадокс цивилизации, которая создала самый точный в мире календарь, но не изобрела колеса.


    Настало время сказать об одном необычном оружии индейцев Перу, Аргентины, Парагвая и Чили, которое оказалось самым эффективным средством против испанской конницы. Не подкопы и завалы, что устраивали индейцы на пути продвижения конкистадоров, не семиметровые копья, — нет, всего-то два каменных шарика с кулак величиной, связанных веревкой, — оружием не назовешь! — преградили путь кавалерии. Гениальное — просто. Инки именовали это приспособление «айлью», а испанцы назвали «болеадорас» (от «bola» — шар). Это — пусть оружие — было известно еще задолго до появления испанцев и применялось для того, чтобы пленить убегающего врага. Преследователь бросал веревку с шариками бегущему под ноги, шарики обкручивались вокруг ног, и человек падал. Неизвестно, кому из индейцев пришла в голову мысль использовать айлью против конницы, зато конкистадоры надолго запомнили, когда и где их кавалерия полегла и была уничтожена в считанные минуты — это случилось 15 июня 1536 г. неподалеку от Буэнос-Айреса. Как обычно, испанцы бросили на индейское войско кавалерию, надеясь сокрушить его одним махом. Индейцы кидали шарики на веревках под ноги коням, те, стреноженные, моментально летели на землю, а всадника тут же приканчивали деревянными палицами. И никакого противодействия этому оружию испанцы найти так и не смогли. Пройдет два века, и болеадорас, обогатившись третьим шариком, станут неразлучным спутником знаменитого аргентинского гаучо, скотовода пампы.

    И в заключение скажем о самом необычном и самом «современном» оружии индейцев — газовой атаке. Да, изобретатели нарезного оружия, они, можно сказать, предрекли и Сомму первой мировой войны. Впервые с газовой атакой столкнулись конкистадоры экспедиции Ордаса на Ориноко; вот как это описывает Овьедо со слов участников: «Впереди войска карибов шли подростки и несли каждый в одной руке горшок с горящими углями, а в другой — молотый перец, и кидали его в огонь, а поскольку они находились с подветренной стороны, то дым шел на христиан и причинил им немалый ущерб, ибо, вдохнув того дыма, они начали беспрерывно чихать и оттого едва не потеряли рассудок». Газовые атаки использовались также при осаде форта, но это средство было ограничено в применении, так как целиком зависело от направления ветра.

    Битва

    Итак, наступает момент истины: сражение решит, кто сильнее. Забудем «психологические эффекты» — боязнь коней и аркебузных выстрелов: все эти страхи, сильные поначалу, давно преодолены. Индейцы научились бестрепетно побивать коней стрелами и ударами палиц, умеют столь же проворно отклоняться от пуль, как и от стрел враждебных племен, с презрением смотрят на арбалеты и знают, что перед ними не боги, а обыкновенные люди, которых можно и нужно убивать.

    Армии сближаются. Индейцы, как это у них принято, пытаются запугать противника шумом — испанцев оглушают вопли, свист, грохот барабанов, завывание труб (этот обычай даже оставил след в американской топонимике: Долина Крика в Колумбии). При этом туземцы осыпают противника угрозами, оскорблениями, насмешками. В этом оре комариным писком тонет голосок пунцового от натуги эскрибано, который зачитывает рекеримьенто. Законы Индий запрещали начинать битву первыми; право нападения испанцы получали, только трижды зачитав рекеримьенто. Что ж, коли так, извольте не беспокоиться, Ваше Величество, все будет законно. На оскорбления индейцев хочется ответить словесно, благо кастильский язык крепкими выражениями не обделен, но опять-таки запрещено: за ругань могут и язык отрезать. Ладно, потерпим, ответим не словом, а делом. Капеллан читает молитву, и все получают отпущение грехов — теперь и умереть не страшно. Аде-лантадо отдает приказ к атаке, и до сих пор безмолвное войско испанцев взрывается кличем: «?Santiago! ?Cierra Espana!» («Сантьяго! Замкни Испанию!» — боевой клич, сохранившийся со времен Реконкисты).

    Как видно, преимущества испанского вооружения были отнюдь не абсолютны. Индейцы находили, чем ответить на удар, а мужества им тоже было не занимать. При том неравенство в вооружении во многом уравновешивалось количественным превосходством индейцев над испанцами: десять, двадцать, тридцать, а то и пятьдесят на одного… Чем же тогда объяснить чудесные победы испанцев? Не вмешательством же Сантьяго, как их истолковывали сами конкистадоры!

    Иные историки и беллетристы указывают на индейских союзников конкистадоров: мол, если бы не они… Спору нет, испанцы всегда старались извлечь для себя максимум выгоды из междоусобиц народов и племен и, чтобы привлечь на свою сторону какое-то племя, могли устроить карательную экспедицию против его исконных врагов. Особенно преуспел в политике «разделяй и властвуй» Кортес, которому при осаде Теночтитлана помогало свыше ста тысяч союзных индейцев. Был, однако, драматический момент, когда все союзники, запуганные пророчествами ацтеков, на десять дней покинули испанцев. Ацтеки, пользуясь случаем, всеми силами обрушились на осаждавших, не прекращая атаки ни днем, ни ночью, но так и не смогли опрокинуть их. Так что списывать успехи конкистадоров на индейских союзников просто смешно. Большинство побед испанцев в Новом Свете одержано без союзников; и даже если союзники имелись, в сражениях испанцы предпочитали обходиться без них, поскольку те создавали неразбериху и только мешали слаженным действиям «индийского войска». Час индейских союзников наступал, когда вражеская армия была повержена и пускалась в бегство, — тогда их выпускали преследовать и добивать побежденных.

    Обратим внимание на парадоксальный факт, давно подмеченный историками: над сильными государственными регулярными армиями конкистадоры одерживали более легкие победы, чем над кое-как сколоченными межплеменными воинствами. Из-за этого крепкие, казалось бы, государства пали в короткий срок, а полудикие племена долго и небезуспешно сопротивлялись завоевателям, где-то сохранив независимость. О чем это говорит? О том, что причину побед и поражений следует искать отнюдь не в преимуществах вооружения. Ее следует искать прежде всего в различиях организации армий и военных действий, иначе говоря — в тактике. Действительно, именно тактическое превосходство испанцев в первую очередь и определило успех конкисты. В чем оно состояло?

    Прежде всего — в железной дисциплине. Капитана или солдата ждала смертная казнь, если он обращался в бегство, — но в этом была лишь малая часть дисциплины. Смертная казнь его ожидала и в том случае, когда он без приказа бросался в атаку или же по приказу не начинал отступления. Испанское войско было единым организмом, все органы которого действовали слаженно, подчиняясь мозгу — то есть воле генерал-капитана.

    Личная инициатива, личная храбрость, разумеется, приветствовались, но лишь в той степени, в какой они не выходили за рамки общей боевой задачи.

    Совсем на иных принципах действовало индейское государственное войско. Да, у него тоже имелся главнокомандующий, имелись и командиры воинских подразделений, но их функция состояла лишь в том, чтобы привести людей на поле боя и отдать приказ об атаке. Воины бросались в бой, а дальше наступал безраздельный простор личной инициативы — сражались кто как мог и каждый сам за себя. У инков, муисков, майя и особенно ацтеков установился своего рода культ личного мужества, персональной доблести, которая выделяла его из воинской массы, давала ему почетные чины и регалии, славу и почести. А доказательством личной доблести становился трофей — либо отрезанные уши поверженного врага, либо, что еще лучше, сам пленный. И когда индейский воин одолевал испанца, он забывал обо всем и занимался трофеями, даже не помышляя прийти на помощь своему сотоварищу, которого в этот момент одолевали враги. За что сам же часто бывал наказан. У ацтеков, например, строго воспрещалось приходить на помощь соратнику — в этом случае его могли бы обвинить в стремлении присвоить чужой трофей. Даже инкская армия, самая организованная из всех индейских армий, и та сохраняла строй лишь до начала битвы.

    Кортес, при всей своей вере в Божью помощь, очень точно указал вполне земные причины поражения индейцев в битве при Отумбе после катастрофического отступления испанцев из Теночтитлана: «Они накинулись на нас со всех сторон столь яростно, что мы, вовлеченные в гущу схватки, перемешавшись с индейцами, едва могли друг друга различить и, право же, думали, что пришел последний наш день — так велико было превосходство индейцев и недостаточны наши силы для обороны, ибо были мы до крайности измучены, почти все ранены и еле живы от голода. Однако Господу нашему было угодно явить свое могущество и милосердие, ибо при всей нашей слабости нам удалось посрамить их гордыню и дерзость, — множестве индейцев было перебито, и среди них многие знатные и почитаемые особы; а все потому, что их было слишком много, и, мешая друг другу, они не могли ни сражаться как следует, ни убежать, и в сих трудных делах мы провели большую часть дня, пока Господь не устроил так, что погиб какой-то очень знаменитый их вождь, и с его гибелью сражение прекратилось».[28]

    Главнокомандующие. Генерал-капитан возглавляет «индийское» войско и разделяет с солдатами все тяготы похода. Совсем иначе держит себя индейский вождь — его несут в паланкине


    Последние слова приведенного фрагмента указывают еще одно преимущество испанской военной организации. Действительно, принципиальное, можно сказать и фатальное, различие «индийского» и «индейского» войска состояло в отношении подчиненных к военачальнику. Аделантадо и капитаны, как правило, пользовались непререкаемым доверием и авторитетом, их приказы выполнялись беспрекословно, однако для подчиненных они оставались людьми, причем людьми заменимыми на своем посту. Мало того, всякий аделантадо и капитан назначал заместителя, который в любой момент мог принять бразды командования. А если случится так, что выбыли из строя и капитан, и его заместитель, — любой солдат с радостью готов возглавить подразделение. Поэтому смерть или ранение военачальника для испанцев не означали катастрофы. У конкистадоров не было незаменимых.

    Совсем иное дело у индейцев. Вождя, военачальника они воспринимали своего рода полубогом: средоточием силы и мудрости, высшим избранником — на нем одном держалась армия, ее боевой дух. Он был, как та иголка из русской сказки, в которой заключалась вся сила Кощея. При том что на поле боя каждый дрался за себя, воин чувствовал за спиной присутствие обожествляемого вождя, и это придавало ему сил. Стоило убить вождя — и армия разваливалась. Это быстро поняли конкистадоры и выработали соответствующую тактику: молниеносный рейд кавалерии в самый центр войска по направлению к военачальнику; после его гибели битва была фактически выиграна, а дальше начиналось избиение беспорядочно бегущих. Отыскать взглядом главнокомандующего труда не составляло, ведь он всегда выделялся самым пышным нарядом. Некоторые сражения кончались в считанные минуты. Так, например, одна из битв при восстании индейцев на острове Сан-Хуан, где сошлись триста испанцев и десять тысяч туземных воинов, вылилась в единственный выстрел: аркебузир подстрелил вождя, и туземцы обратились в бегство.

    Третье существенное различие тактик состояло в том, что собственно тактики как таковой, то есть военного маневра, индейцы не знали. Сражения между войсками индейцев почти всегда состояли в лобовом столкновении «стенка на стенку», притом на поле боя выставлялись сразу все силы. Индейцам не приходило в голову, что можно ударить во фланг, и, опрокинув его, выйти в тыл; можно взять войско противника «в клещи»; заманить противника ложным отступлением, а затем нанести неожиданный удар; можно не выставлять сразу всех людей на поле боя, а оставить «засадный полк» и т. д. — словом, всех этих премудростей европейской военной науки они не знали и не признавали. А испанцы, имевшие за плечами многовековой опыт Реконкисты и двадцатилетний опыт войн в Италии (1495–1521), весьма поднаторели в военной науке, и все эти тактические ходы и ловушки они с успехом применяли против индейцев. В чем особенно им помогала конница, позволявшая нанести быстрый и мощный удар, откуда его меньше всего ждал противник.

    Так, при завоевании Гватемалы Педро де Альварадо постоянно и очень эффективно применял прием ложного отступления, если индейцы укрывались на лесистых холмах, окружавших равнину. Киче, как и многие прочие индейские народы, были приучены к честному бою, когда спину врагу показывает слабейший; и вот с победным кличем они простодушно кидались преследовать испанцев. В своей реляции Альварадо сообщает: «…Я с другими всадниками бросился в бегство, чтобы выманить их на равнину, и они побежали за нами и уж готовы были схватить лошадей за хвосты, когда я приказал кавалерии перестроиться, мы развернулись, ударили на них и учинили им превеликое наказание…». В целом же тактика боя конкистадоров соответствовала стратегии всей конкисты: одним броском — сразу в глубину, в центр, чтобы обезглавить армию или государство.

    А к преимуществам испанской тактики добавлялось еще одно немаловажное обстоятельство — мифологическое мышление индейцев, которые всецело полагались на помощь своих богов и поражение могли расценить как наказание свыше либо как «слабость» или «измену» божеств, в чем лишний раз убеждались, видя, как чужеземцы безнаказанно крушат их святилища. В эти моменты они испытывали настоящий психологический шок, и от него не так-то легко было оправиться.

    Много писалось и о воздействии конкретных мифов на самосознание и поведение индейцев, прежде всего ацтеков и инков: речь идет о предсказаниях насчет возвращения с востока белых бородатых богов Кецалькойотля и Виракочи, о дурных предзнаменованиях, завершении временных циклов и т. п. Некоторые историки и беллетристы склонны явно преувеличивать влияние этих мифов на ход конкисты, представляя дело таким образом, будто индейцы были просто «психически парализованы» сбывшимися пророчествами. Будь оно так, не случилось бы ни страшного избиения испанцев в Теночтитлане в «Ночь печали», ни трехмесячной осады столицы ацтеков, ни восстания Манко Капака в Перу. Однако бесспорно: мифологическое сознание предрасположено к фатализму, и он играл на руку завоевателям.

    Что же касается последних, то не только превосходство в вооружении и тактике дало им победу. Ко всему этому добавилось главное, о чем говорилось ранее, — необыкновенная энергия конкистадора, порожденная временем и пространством.

    Экспедиция на марше

    Отгремела битва. Индейцы разгромлены и обращены в бегство. Конкистадоры оказывают помощь раненым и подсчитывают потери. Редко бывало, чтобы они превышали полсотни человек, как правило, десяток-полтора. Потери индейцев всегда несравнимо больше: конкистадоры, склонные к преувеличениям, исчисляют их в тысячах, но их, действительно, могут быть сотни — убитых не столько в бою, сколько при беспорядочном бегстве.

    Победа обычно ведет к перемирию или, как говорили тогда, замирению: оно подразумевает полное и безоговорочное признание местным вождем власти пришельцев. По их требованию вождь согласится стать подданным неведомого ему дона Фердинанда или дона Карлоса, примет крещение, предоставит чужеземцам пропитание и носильщиков и отдаст все золотые побрякушки, какие есть у него и у его соплеменников, а взамен получит восхитительные колокольчики с цветными ленточками и заверения в дружбе. Но в длительной экспедиции эта победа будет лишь одной из многих, она ничего не решает — и надо снова трогаться в путь.

    Аделантадо отдает приказ о выступлении, и войско строится. Построение «индийского войска» зависит прежде всего от характера местности. На равнинах можно идти торжественным маршем — стройной колонной и со штандартами, соблюдая четкий распорядок. В авангарде едут всадники, за ними идут арбалетчики, затем пеоны, потом аркебузиры и артиллерия, а в арьергарде — вновь всадники. Впрочем, порядок может быть иным, это уж как решит генерал-капитан, — главное, чтобы войско с фронта и с тыла было защищено конницей. Вслед за войском идут индейцы-союзники (если они есть), далее плетутся сотни, а то и тысячи индейцев-носильщиков и слуг (если они еще не повымерли и не поразбежались), за ними — стадо скота под охраной погонщиков (если скот еще не съеден). В результате караван растягивается на мили и напоминает великое переселение народов. Один конкистадор вспоминал: «Всякий раз, когда мы вставали лагерем и снимались с места, казалось, будто закладывается город или город переселяется».

    В сельве так красиво не пройдешь. В сельве приходится семенить по узкой тропе друг за другом, след в след: именно со времен конкисты в испанский язык вошло выражение «a la fila india», «индийским рядом», то есть гуськом. Впереди войска пускают собак — они вынюхивают засады; путь прокладывает индеец-проводник в сопровождении испанца-следопыта, его называли «адалид» (букв, «командир», «глава»). Это не просто ветеран, а человек, набравшийся в Индиях такого опыта, что нюхом и наблюдательностью нисколько не уступит индейцу: он способен заметить на тропе или в кустах отравленный шип, по сломанной веточке догадается, что впереди засада, разглядит туземца, схоронившегося в ветвях дерева с луком наготове, и даже унюхает запах татуировки. Вслед за проводниками идет «куадрилья» — четверо с мачете, которые прорубают тропу для войска или оставляют зарубки на деревьях, указующие путь тем, кто идет сзади. Войско рассредоточивается небольшими группами, которые двигаются на некотором отдалении друг от друга. Сначала пойдут арбалетчики с заряженным оружием, и они же будут прикрывать войско с тыла, а конница, бесполезная в лесной чащобе, будет помещена в центр «индийского ряда», где всего безопаснее.

    Один из способов переправы, коней через реку


    Если читатель глянет на карту Америки, то увидит, что вся земля испещрена прожилками рек. А в сезон дождей любой ручеек превращается в ревущий поток. Как конкистадоры со всем их скарбом пересекали эти бесчисленные водные преграды — уму непостижимо, но они их преодолевали. Упорства и изобретательности им было не занимать. Но каждая река надолго задерживала экспедицию, поскольку приходилось всякий раз строить лодки и плоты для переправы. Коней часто переправляли так: связывали две лодки бортами и ставили лошадь передними ногами на одну лодку, а задними на другую.

    Но хуже всего приходилось конкистадорам, когда они поднимались в горы и пересекали горные хребты. А такая необходимость возникала постоянно, ибо гор в Америке не меньше, чем рек, и к тому же, как выяснилось, богатые государства почему-то располагались именно в горной местности. Конкистадоры безрассудно штурмовали кручи, кажется, не представляя, что их ожидает там, наверху. Удушающая жара равнин сменялась ледяными ветрами и снежными бурями, а у испанцев даже не было теплой одежды. Что же говорить о полуобнаженных индейцах-носильщиках, которых выдернули с низин и бросили в непривычный для них климат! Некоторые из них впервые видели снег, и им казалось, будто снежные хлопья обжигают кожу. Индейцы погибали в первые же недели, а это значило, что часть снаряжения конкистадорам приходилось бросать, а часть — взваливать на свои плечи. Леденящие душу подробности сообщают хроники о беспримерном переходе Альмагро через Анды Вспомогательный отряд, шедший за основным, находил путь по окоченевшим трупам; из трупов людей и коней испанцы складывали стенки, чтобы укрыться от пронизывающих ветров.

    Для лагеря старались выбрать место ровное, удаленное oт леса, откуда можно было ожидать внезапной атаки. Палатки из холста ставили кругом, лагерь из конца в конец пересекали две «улицы» — крест-накрест, а в месте их пересечения находилась «площадь», где ставили свои шатры аделантадо, его заместитель, королевские чиновники, священники. На оконечностям каждой «улицы» находились часовые, собаки и лошади — последние своим ржанием могли предупредить о приближении индейцев и отпугнуть их. Часовой, заснувший на посту, подлежал публичной порке. Если экспедиция вставала на длительный отдых, то лагерь обносили частоколом или земляным валом. В сельве, понятное дело, обо всех этих изысках диспозиции приходилось забыть: ночевали в шалашах, сложенных на скорую руку, в гамаках, подвязанных к деревьям, или просто на земле. Спали, как правило, одетыми, оружие всегда под рукой. Берналь, по его признанию, настолько привык спать одетым и на земле, что даже на склоне лет, став благополучным энкомендеро, предпочитал такую ночевку постели.

    Экспедиции конкистадоров можно подразделить на два типа: те, которые имели целью обосноваться на новом месте или приводили к основанию новых поселений, и те, что носили чисто исследовательский характер. Для конкистадоров принципиальная разница состояла в том, что первые доводили их куда-то, к какой-то цели, а вторые чаще всего приводили в никуда, и приходилось возвращаться в исходный пункт. Вот этот момент, когда надо было поворачивать в обратный путь, оказывался невыносимо тяжел в психологическом отношении. Только представьте, каково это: год или два идти в неведомое, прорываться вперед с боями, преодолевать бесчисленные препятствия, терять людей — и поворачивать назад, чтобы снова проходить через все эти мучения. Путь туда намного легче: есть силы, есть амуниция и припасы, а главное, есть надежда, что впереди ожидает удача. Путь назад — ужасен: надежды испарились, силы на исходе, припасы кончились, оружие проржавело, одежда истлела. Неоднократно в писаниях хронистов возникает образ: немногие возвратившиеся из экспедиции были похожи на выходцев с того света. То были выходцы из Нового Света. И выходили они, чтобы собраться с силами и вновь уйти в неведомое.

    Раздел добычи

    А для тех, кто выжил, наступал, наконец, сладостный миг раздела добычи. Насчет добычи у конкистадоров были приняты строжайшие правила. Всякая золотая бусинка отправлялась в казну под присмотр тесореро, а утаивание ценностей каралось вплоть до смертной казни. Разумеется, раздел добычи осуществлялся под надзором королевских чиновников, фиксировался на бумаге, и архивы донесли до нашего времени эти пространные документы с точным указанием, кому сколько и за что причитается. Возможно, читателю будет любопытно узнать в общих чертах, как происходил раздел добычи.

    Индейское селение


    В ходе экспедиции обычно велись два реестра: один вел генерал-капитан, другой — тесореро. Раздел начинался с того, что веедор сверял оба реестра. Очередь жаждущих добычи возглавлял, как и положено, его величество: ему сразу отделялась пятая часть драгоценных металлов и камней. В законах было прописано, чтобы в кинту не включали «то, что шьется иголкой и может быть разрезано ножницами», ибо не достойно испанского монарха носить одежду с чужого плеча. Далее составлялся список долгов: всякий, кто потерял в походе коня или что-либо ценное из личного имущества, заявлял о том эскрибано, подкрепляя свое заявление свидетельскими показаниями; утерянное имущество оценивалось и вносилось в специальный реестр. После сложения эта сумма выделялась из добычи; также сразу откладывалось золото на церковные пожертвования и на оплату поминальной мессы за упокой душ погибших во время экспедиции. Затем генерал-капитан предъявлял «смету» своих расходов на экспедицию; если же она финансировалась «в складчину», то каждый представлял соответствующий документ, и контадор все это подсчитывал.

    Оставшаяся сумма (если что-то еще оставалось), собственно, и составляла «чистую» добычу. Иногда из нее выделяли «премиальный фонд» — вознаграждение тем, кто проявил особое мужество. Далее начиналось самое главное. Войско разделялось на три группы по рангам — капитаны, всадники, пехотинцы — и каждая выбирала своего «наблюдателя». Королевским чиновникам и командованию «доверяй, но проверяй».

    Когда конкистадор записывался в экспедицию, он заранее знал, кто и сколько долей получит, так что спорить не приходилось. Цифры могли варьироваться, но обычно генерал-капитан получал десять долей, его заместитель восемь, капитан четыре, сержант три, всадник две и пехотинец, будь то арбалетчик, аркебузир или пеон, одну. После этого исчислялось общее количество долей (разумеется, тех, кто остался в живых): например, доли генерал-капитана плюс его заместителя плюс пяти капитанов составят в сумме тридцать восемь и так далее. Положим, всего получилось триста долей. Теперь чистую добычу делят на сумму долей и исчисляют эквивалент одной доли в золоте, серебре и в драгоценных камнях. А дальше идет совсем простая арифметика: если доля составляет, положим, сто песо золота, то генерал-капитан получит тысячу, капитан четыреста и т. д. Вся процедура дележа добычи иногда занимала несколько дней.

    За всю историю конкисты очень крупная добыча перепала в руки конкистадоров всего трижды — в результате экспедиций Кортеса, Писарро и Хименеса де Кесады. Довольно внушительные суммы золота удавалось награбить конкистадорам Центральной Америки. Добыча Кортеса в целом составила около тысячи семисот килограмм золота; однако под его началом в разные периоды кампании находилось от шестисот до полутора тысяч человек, поэтому доля пехотинца составила всего около ста песо, и некоторые солдаты, разобиженные, отказывались принимать ее. Сумма награбленного Хименесом де Кесадой в стране муисков была почти в два раза меньше, но и солдат у него оставалось значительно меньше, чем у Кортеса, поэтому одна доля составила пятьсот десять песо чистого золота, пятьдесят семь низкопробного и пять изумрудов.

    Доля пехотинца при завоевании Перу составила четыре тысячи четыреста песо, но и это богатство обернулось иллюзией. Конкистадоры ничего не знали об экономике, зато она дала о себе знать. Дело в том, что при таком обилии золота оно моментально обесценилось. Предоставим слово секретарю Писарро Франсиско де Хересу, написавшему хронику знаменитого похода: «Не могу не сказать и о ценах, существовавших на этой земле в повседневной торговле, многие не поверят, насколько цены те высоки, но я рассказываю об этом достоверно, ибо видел все своими глазами, а некоторые вещи и сам покупал. Одну лошадь продавали за тысячу пятьсот песо, а других продавали и за три тысячи триста. Обычная же цена на лошадей была две тысячи пятьсот, но за такие деньги и не найдешь. Кувшин вина на три асумбре[29] стоит шестьдесят песо, а я отдал за два асумбре сорок песо; пара башмаков — тридцать или сорок песо, штаны — то же самое; плащ можно купить за сто-сто двадцать песо, а шпага стоила сорок-пятьдесят песо; головка чеснока — полпесо… Можно многое рассказать о поднявшихся ценах на все, но нельзя забывать, насколько низко ценились золото и серебро. Дошло до того, что если кто-то кому-то задолжал, то вместо денег возвращал слиток золота на глазок, не взвешивая, и хоть иногда отдавал вдвойне, никто с этим не считался; из дома в дом в поисках кредиторов переходили должники в сопровождении индейца, нагруженного золотом, чтобы рассчитаться с долгами».[30]

    Что же касается большинства экспедиций, то чаще всего речь шла о ничтожных количествах золота: например, будущий хронист Педро де Сьеса де Леон, после года мучений в экспедиции Вадильи в Колумбии получил на руки один песо золота. А бывало и так, что экспедиция возвращалась вообще с пустыми руками.

    В Америке золото чаще всего оборачивалось фикцией. Даже капитаны, получавшие изрядные суммы, тратили их на организацию собственных экспедиций — и прогорали. Что не было фикцией — так это энкомьенда. Поэтому настоящий раздел добычи начинался уже после дележа золота, когда солдаты, чтобы получить энкомьенду, расписывали эскрибано свои подвиги и заслуги в присутствии свидетеля, который подтверждал его слова. Генерал-капитан и королевские чиновники, разумеется, не собирались лишать конкистадора заслуженной награды, благо индейцев и земель вокруг было немеряно, а главное, надо же было «заселить» завоеванные земли и закрепить их за испанской короной. Солдату определяли место энкомьенды, ее размер и количество индейцев в услужение, и, довольный, он отбывал по назначению.

    Наконец-то, после стольких бурь и трудов конкистадор приплыл в спокойную гавань и живет себе на полном обеспечении. Проходит год-два, и спокойное благополучие отчего-то не радует. Гложет мысль: а может, я стою большего? И непознанная земля так влечет, так бередит душу, что, бывает, не спишь по ночам. Хватит. Засиделся. Пора в путь. В неведомое.


    Примечания:



    2

    Нынешний остров Гаити.



    3

    В античности и в средние века география в нашем понимании входила составной частью в более широкий свод знаний под названием «космография» — науки почти всеобъемлющей, куда, наряду с топографией, включались зоология, ботаника, метеорология, геология, этнография.



    22

    Лига кастильская равна приблизительно 5,5 км.



    23

    Коррехидор — правитель, полномочный представитель королевской власти, как правило, в провинциальных городах и селениях.



    24

    Песо равен 4,7 грамм золота.



    25

    Перевод А. Созиной.



    26

    Бернардино де Саагун (1500–1590) — монах-францисканец, автор монументальной хроники «Всеобщая история вещей Новой Испании», неоценимого источника для изучения истории и культуры ацтеков.



    27

    Педро де Агуадо (1503–1588) — автор исторических трудов «История Санта-Марты и Нового королевства Гранады» и «История Венесуэлы».



    28

    Перевод Е. Лысенко.



    29

    Асумбре — мера жидкости, равная 2,6 л.



    30

    Перевод Л. Яковлева.





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх