• Дыхание нового времени
  • Разве они не люди?
  • Слова и дела
  • Насильно мил не будешь…
  • Лучше добро насильно…
  • Противостояние
  • Теория и законы конкисты

    Дыхание нового времени

    Если у автора спросят, какую черту конкисты он считает самой удивительной, то он не станет долго размышлять, хотя его незамедлительный ответ, возможно, вызовет недоумение. Эта черта — легализм, то есть озабоченность короны законностью своей политики в Новом Свете, стремление сделать так, чтобы все было честь по чести, чтобы комар носа не подточил. Похоже, ни одна империя в расцвете могущества так не комплексовала по поводу прав на колониальные владения и законности своих действий, не уделяла столько внимания вопросам политической и общечеловеческой морали, так не загружала работой теологов и юристов.

    Католические короли продали в рабство индейцев, которых Колумб привез из второй экспедиции, — но буквально на следующий день озаботились насчет моральности этого поступка и переадресовали свои сомнения многомудрым теологам и юристам; те посовещались и дали ответ: нет, незаконно вы поступили, ваши высочества; тогда короли выкупили индейцев из рабства и за свой счет отправили назад на Эспаньолу. Этот факт свидетельствует о колоссальных сдвигах в правовом сознании, возвестивших наступление новой эпохи в истории человечества.

    Стремление к законности подчас доходило до абсурда. Когда Мексика уже пятнадцать лет была под властью испанцев, вице-король Антонио де Мендоса собрал индейских касиков и попросил их в очередной раз признать себя вассалами Карла V. И это еще не все: в 1605 г. испанские колониальные власти разыскали наследников императора ацтеков Моктесумы и предложили им подписать отказ от всех своих прав и притязаний на Мексику, взамен чего им была обещана рента; — эти деньги исправно выплачивались вплоть до 1820 г., когда Мексика обрела независимость.

    Легализм испанских монархов, помимо всего прочего, имел и чисто материальное воплощение, чему не нарадуются историки. Речь идет об охватившей все испанское общество, сверху донизу, какой-то прямо болезненной страсти к бумагомаранию; и это обстоятельство, по мнению автора, достойно фигурировать наряду с прочими знаменательными событиями поворотного двадцатилетия конца XV — начала XVI в., изменившего судьбу страны. Причины этого новшества можно усмотреть прежде всего в становлении абсолютизма с его саморазмножающимся бюрократическим аппаратом и чиновничеством, но также и в знамении духа нового времени, крепнущем чувстве историзма, когда человек осознал себя плывущим в потоке времени и захотел оставить след в памяти потомства. Именно в ту эпоху в сознании европейца утвердилось само понятие «документ». Еще веком раньше для выполнения обязательства часто достаточно было устного слова — данного публично или даже наедине (у испанцев существовала традиция т. н. pleito homenaje, устной клятвы в верности, когда договоры заключались рукопожатием); а теперь договаривающиеся стороны всякое слово, всякое обязательство непременно стремятся закрепить на бумаге. Это что — девальвация устного слова? Скорее, это осознание непреложности и долговечности слова письменного, которое обретает официальный характер и сохранится на века. Как бы там ни было, в результате империя производила горы бумаг, переполнявшие архивы.

    Порождением духа нового времени стал и легализм — он-то в первую очередь и заставлял всякий пустяк фиксировать на бумаге. И все же, читая испанские документы той поры, невозможно отделаться от впечатления, что ко всему этому добавлялось еще что-то, трудноуловимое, как будто авторы тех документов получали неизъяснимое наслаждение от самого процесса заполнения бумаги закорючками букв и старались всячески растянуть его. Действительно, документы той поры отличались таким непомерным многословием, что к их смыслу подчас приходится продираться, как через сельву. Возможно, то был побочный эффект «культурной революции», связанной с распространением книги.

    Обложка знаменитой обличительной книги Бартоломе де Лас Касаса «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий»


    Вспыхнувшая в национальном масштабе страсть к бумаготворчеству имела положительным следствием тот факт, что испанское завоевание Америки стало первым в истории человечества масштабным историческим событием, столь основательно и подробно документированным. Издавались бесчисленные королевские ордонансы (распоряжения) и законы; колониальные чиновники посылали в метрополию каравеллы бумаг; всякая экспедиция требовала договора с властями, где подробнейшим образом оговаривалась каждая мелочь; командующим предписывалось вести дневник и ежедневно зачитывать его перед подчиненными, дабы они вносили свои коррективы; свои записи вели королевские чиновники, приставленные к войску; генерал-капитаны посылали королю письма и реляции с отчетом о ходе и результатах экспедиций; простые участники походов тоже в охотку брались за перо; а вдобавок к тому любознательные хронисты все вызнавали, обо всем расспрашивали и без устали писали свои многотомные сочинения.

    Легалистская установка монархии была в полной мере воспринята конкистадорами и во многом определила стиль их мышления и поведения. Впрочем, речь по большей части идет о формализме. А формалистами конкистадоры были преотменными — они нутром почуяли дух нового времени. Что бы ни делалось, — главное подстраховаться, задокументировать и легализовать свои действия, ведь недоброжелателей вокруг — пруд пруди. Но это все равно не спасало от потока кляуз. Индейских правителей сначала надо заставить признать себя вассалами короля — неважно, что они понятия не имеют, кто это такой и чего от них хотят. Если правителя надо взять в заложники или казнить — под это подведут юридическую базу и все будет запротоколировано при свидетелях. Устраивается резня индейцев — командующий изведет горы бумаги, дабы доказать, что индейцы злоумышляли или напали первыми, и война была «справедливой». Идет грабеж — в реестр вносится каждая золотая бусинка. Вся полнота ответственности, как говорилось, лежит на генерал-капитане, но тот при любом возможном случае старается представить свое решение принятым как бы коллективно, а еще лучше — под давлением большинства.

    Показательный пример: Гонсало Писарро послал отряд Орельяны на поиски провизии для войска, и по быстрому течению лодки сплавились на восемьсот километров вниз по реке. Любому понятно: возвратиться назад невозможно. И тогда Орельяна разыгрывает спектакль: он, дескать, рвется назад, но вынужден уступить давлению большинства. Мало того, он просит спутников составить бумагу под названием «Требование», где говорится, что его заставили плыть дальше; и этот документ, дошедший до наших дней, он пронес, как самое дорогое, через все ужасы многомесячного пути по реке Амазонке. Даже мятежники Гонсало Писарро и Лопе де Агирре, поднимая восстание, пишут письма королю — это тоже форма легализации своих действий.

    На формализм конкистадоров указывает и то обстоятельство, что нутром они смертельно ненавидели законников и постоянно жаловались на них королю. Слова из письма Бальбоа королю — это вопль души всех конкистадоров: «Христом богом умоляю Вас не посылать сюда бакалавров и лиценциатов, кроме тех, кто имеет сии степени в области медицины… ибо все они — сущие дьяволы и жизнь ведут дьяволу под стать. Мало того, что они отъявленные негодяи, так они еще непрестанно мутят воду и наносят неисчислимый вред своими бесконечными интригами, жалобами и расследованиями».

    Но вернемся к первоначалу — к тем временам, когда зарождается теория конкисты. А зародилась она фактически с открытием Нового Света, когда перед Европой, а прежде всего перед испанской короной, встал ряд моральных, религиозных и политических вопросов. Прежде всего о туземцах: кто они и как к ним относиться? Они — потомки одного из колен израилевых? А может, полулюди-полузвери? Надо ли их обращать в христианство и причащать? Можно ли их учить? Следует ли короне признать их своими подданными? Дозволено ли продавать их в рабство? Другой ряд вопросов (век спустя они покажутся смешными) касается туземных земель. Имеют ли испанцы право брать эти территории в свое владение? Имеют ли право лишать власти туземных правителей? Или речь может идти только о христианизации?

    Некоторые ответы на эти вопросы были даны в папской булле, выпущенной 4 мая 1493 г., то есть буквально через полтора месяца после триумфального возвращения Колумба из первой экспедиции. Прозорливые испанские монархи сразу поспешили узаконить открытия Колумба и обратились к папе, предвидя распри с Португалией, которая тоже пробивалась в Азию, только кружным путем. Что касается назревавшего политического конфликта, то папа Александр IV предложил поистине соломоново решение: провел меридиан от полюса до полюса в ста лигах к западу от островов Зеленого Мыса и сказал: пусть испанцы открывают земли к западу от этого меридиана, а португальцы — к востоку. Поскольку Земля кругла, это решение лишь отодвигало столкновение колониальных держав. Через каких-то три десятка лет они действительно встретятся в Индонезии и на Филиппинах.

    Впрочем, их нежданная встреча случилась намного раньше и притом в Америке. В ходе политических переговоров между Испанией и Португалией в июне 1494 г. был подписан Тордесильясский договор, согласно которому демаркационную линию отодвинули на триста лиг к западу от островов Зеленого Мыса. Если бы испанцы имели хоть какое-то представление о том, что их там ждет на западе, — ни за что бы не пошли на эту уступку. Потому как восточный выступ Южноамериканского материка подло высунулся за демаркационную линию, и надо же было такому случиться, что именно на этот выступ случайно занесло в 1500 г. португальца Алвариша Кабрала — в результате Бразилия и стала португальским владением. Но это уже другая история.

    А для истории и теории конкисты решающее значение имели прочие заявления папской буллы. В ее первых же строках сразу ясно указана главная цель свершенных и грядущих открытий — христианизация: «Среди прочих деяний, угодных всемогущему Господу и желанных сердцу нашему, наибольшее значение в наше время имеет возвеличение католической веры и христианской религии и ее укрепление и распространение ради спасения душ и ради смирения и обращения в эту веру варварских народов». Далее, говоря об открытиях Колумба, папа дает столь же ясный ответ в отношении индейцев: «И, судя по сообщениям Ваших посланцев, люди, обитающие на упомянутых островах, верят в единого Бога-творца, сущего в небесах, и кажутся достаточно способными к обращению в католическую веру и к усвоению добрых обычаев, и имеется надежда, что если они будут наставлены в вере, то имя Спасителя и Господа нашего Иисуса Христа легко проникнет в пределы названных земель и островов».

    Итак, де факто индейцы были признаны людьми и как таковые получали право спасти свои души в лоне христианства, что, в свою очередь, налагало на испанскую корону обязанность вести их к этому. И действительно, папа приказал испанским монархам послать на новооткрытые земли «людей добрых, богобоязненных, сведущих, ученых и опытных, дабы они наставляли упомянутых обитателей и жителей в католической вере и обучали их добрым обычаям…».

    Следующий важный момент папской буллы 1493 г. касается политических прав Испании владеть новооткрытыми землями. Историки спорят, действительно ли папа имел в виду политическую власть Испании или он говорил лишь о христианизации. Но строки буллы, похоже, не оставляют места для разночтений: «Даруем в вечное владение, уступаем и предоставляем Вам и Вашим потомкам все острова и материки, найденные и те, которые будут найдены, открытые и те, которые будут открыты, к западу и к югу от линии, проведенной и установленной от арктического полюса, то есть севера, до антарктического полюса, то есть юга…». И подтверждает этот дар оговоренный строжайший запрет кому бы то ни было под угрозой отлучения появляться там «без специального на то разрешения, данного Вами или Вашими наследниками и потомками».[16] Во всяком случае, испанские монархи поняли слова буллы вполне в определенном смысле, и когда европейские соседи начинали нервничать по поводу необозримых испанских владений за океаном, им тут же указывали на «папский дар».

    Индейский праздник


    Итак, какие-то важные акценты булла сразу расставила по своим местам и во многом изначально предопределила политику Испании в Новом Свете. Объявив туземцев людьми, способными воспринять слово Божие, а евангелизацию — главной целью и оправданием испанской власти, папа настроил испанских монархов на всесторонний контакт с индейцем, достойным войти в лоно западноевропейской цивилизации, что, в конечном счете, и привело к формированию метисных латиноамериканских этносов. И корона уже никогда не отступала от этой линии. Важно отметить, что гуманная — не побоимся этого слова — политика испанских монархов по отношению к индейцам установилась задолго до того, как развернулась дискуссия среди юристов и теологов, о чем речь пойдет ниже.

    В связи с этим не лишним будет упомянуть завещание королевы Изабеллы, умершей в 1504 г. Его заключительная часть посвящена, как ныне сказали бы, «индейскому вопросу». Сославшись на папский дар, королева утверждает, что принят он был единственно с целью христианизации индейцев, и далее обращается к своим наследникам с такими словами: «Слезно умоляю короля, господина моего, и обязываю принцессу, мою дочь, и принца, ее сына, поступать, как им велено, руководствоваться этой главной целью и приложить всевозможное старание для ее достижения; и наказываю им не допускать, чтобы туземцы, обитатели вышеупомянутых Индий, уже покоренные и те, что будут покорены, ни в чем не терпели притеснения, ни в личной свободе, ни в имуществе своем; напротив, приказываю обращаться с ними хорошо и по справедливости, а ежели они в чем понесут убыток, то пусть он будет им возмещен, дабы ничто не противоречило словам апостольского дара, ниспосланного нам».

    Разве они не люди?

    Не будем тешиться иллюзиями. Между добрыми намерениями и их воплощением пролегал океан, и на его американских берегах хорошие законы часто оставались на бумаге, что и вынуждало испанских монархов по несколько раз повторять уже утвержденные законы и принимать новые. По этому поводу замечательно высказался конкистадор Себастьян де Белалькасар: «Закон требует подчинения, но не исполнения». Ему же принадлежит еще одна знаменитая сентенция: «Бог на небе, король далеко, а здесь я хозяин». И хозяйничали конкистадоры как им вздумается, особенно первые три десятка лет после открытия Америки.

    Идея Колумба продавать туземцев в рабство, как упоминалось, сразу же была отвергнута (юридически же рабство будет запрещено в 1512 г.). Но при этом испанские монархи оставили лазейку, разрешив обращать в рабство злостных индейцев-людоедов и тех, кто оказывал ожесточенное сопротивление испанцам. И в эту лазейку скопом ринулись все конкистадоры и колонисты, да с таким напором, что повалили весь забор. Они устраивали рейды за рабами и хватали всех подряд. Действительно, ну кто докажет, что эти вот полсотни индейцев, пригнанные на продажу, не пробовали человечины? Кто докажет, что они не оказывали ожесточенного сопротивления? Во всяком случае, сами индейцы, не знавшие испанского языка, постоять за себя не могли. Фактически колониальная экономика с самого начала была основана на рабовладении и, видимо, никакой иной в то время и при тех обстоятельствах она быть не могла.

    Уже к 1500 г. на Антильских островах прочно установился очень близкий к рабовладению экономический институт энкомьенды (от испанского глагола «encomendar» — «поручать», «доверять») или репартимьенто (от глагола «repartir» — «распределять»). Энкомьенда возникла еще в эпоху Реконкисты как своего рода феодальный договор: свободные жители какого-то приграничного района добровольно шли в услужение феодалу и платили ему подати работой и продуктами, а тот взамен защищал их от набегов мавров. В Новом Свете о добровольности речи не шло: конкистадор, в зависимости от степени его заслуг в завоевательной компании, получал какую-то территорию и сколько-то индейцев в услужение, чьего согласия никто не спрашивал (отсюда второе название американской энкомьенды: «репартимьенто» — распределение).

    Официально энкомьенда считалась своего рода протекторатом над индейцами, которых заботливый патрон должен был отвращать от дурных обычаев и приобщать к ценностям христианской цивилизации. И он же обязан был защищать «подведомственных» ему индейцев от набегов их соотечественников, еще не приобщенных к цивилизованной жизни. Важно подчеркнуть: в строгом юридическом смысле энкомендеро не являлся владельцем бывших индейских земель, и тем более не имел никаких прав распоряжаться индейцами. Эти юридические тонкости, однако, никого не волновали: конкистадоры чувствовали себя полноправными хозяевами земель, а индейцев считали рабами. Тяжелый труд, жестокое обращение, эпидемии европейских болезней в считанные годы опустошили энкомьенды Эспаньолы и близлежащих островов и привели к нехватке рабочей силы; и тогда испанцы стали устраивать экспедиции за рабами на другие Антильские острова. В одной из таких экспедиций они добрались до Юкатана и принесли известия о цивилизации майя.

    Победители и побежденные: индейцы вынуждены работать на новых господ. Рисунок из индейского кодекса


    Надо признать, что испанские монархи не сильно заблуждались насчет реального положения дел в колониях и в 1502 г. попытались запретить энкомьенду. Однако добрые намерения — одно, а реальность — совсем другое, и в декабре 1503 г. указ был отменен. В 1509 г. корона предприняла новую атаку на энкомьенду, приняв указ о сокращении срока службы индейцев на хозяина с пожизненного до двух лет. И эта инициатива также с треском провалилась.

    В то время о золотых городах Нового Света никто еще не слышал, и энкомьенда была единственным, что могло привлечь колонистов. Да и впоследствии она оставалась самым реальным, самым основательным приобретением конкистадора, ведь даже в удачных экспедициях при дележе добычи простые пехотинцы получали крохи. Но дело не только в этом. Можно сколько угодно и вполне справедливо клеймить варварский и эксплуататорский институт энкомьенды, но, по здравом размышлении, все равно придется признать, что в условиях Америки, особенно материковой, он был самым эффективным средством колонизации.

    Действительно, с одной стороны, энкомьенда стала мирной формой завоевания дикого враждебного пространства и за пределами городских поселений становилась оплотом оседлости; с другой стороны, что не менее важно, она привязывала конкистадора к завоеванной земле, превращала его из бродяги, искателя приключений в оседлого жителя и обращала его взор с мифических богатств на те, что лежали у него под ногами. Это прекрасно понимали колониальные власти, издавшие в 1514 г. указ о том, что каждый, получивший энкомьенду, обязан в течение двух лет выстроить каменный дом, а если не сделает этого, то будет лишен индейцев. Идея понятна: каменный дом — это не наспех сложенная хибара, хозяин которой сегодня здесь, а завтра там. Каменный дом прочно врастет в землю и врастит в землю хозяина: так шаг за шагом будет одомашниваться дикое пространство.


    Никто из тех, кто в тот день 1511 года пришел на мессу в кафедральный собор города Санто-Доминго, не мог и предположить, что это будничное богослужение громким эхом отзовется в Испании и породит первый свод законов Индий. На кафедру взошел доминиканец Антонио де Монтесинос — и неслыханные доселе слова полились из уст его. «Аз есмь глас Христа, вопиющий в пустыне сего острова, — гневно возгласил проповедник. — И глас сей вещает вам, что живете вы в смертном грехе и умрете в оном, доколе не перестанете жестоко тиранить сих невинных туземцев… Или они не люди? Или у них нет разумения?» Он яростно клеймил энкомендеро, бессовестно пользующихся плодами чужого труда, жестокое обращение с туземцами, работорговлю и охотничьи рейды за рабами, захватнические войны, неприкрытый грабеж туземцев, разнузданное сожительство с индейскими женщинами…

    Одним из слушателей Монтесиноса был Бартоломе де Лас Касас, в то время священник, который имел собственную энкомьенду и, подобно прочим, относился к туземцам, как к орудию труда. Когда он шел на мессу, никак не предполагал, что этот день станет переломным в его жизни: потрясенный проповедью Монтесиноса, он вскоре откажется от энкомьенды и посвятит все свои силы защите индейцев. Зато другие колонисты, в том числе тогдашний вице-король Диего Колумб, впали в ярость и хотели немедленно выслать всех доминиканцев с острова, — но пока ограничились тем, что послали жалобу королю. Тот переправил ее магистру ордена доминиканцев, и вскоре на Эспаньолу пришло письмо с суровыми упреками в адрес Монтесиноса. Однако братья-доминиканцы, находившиеся в колониях, дружно вступились за проповедника. Разворачивался нешуточный скандал. Доминиканцы отправили Монтесиноса в Испанию, чтобы он лично засвидетельствовал правоту своих обвинений. Видя такой поворот дел, колонисты поспешили найти защитника своих интересов, монаха-францисканца, и тоже отправили его ко двору. Король Фердинанд, человек осмотрительный и благоразумный, в вопросах веры и закона не брал на себя лишней ответственности и любил передоверяться ученым мужам. И тогда он созвал в Бургосе хунту, ученые мужи выслушали представителей враждующих сторон, после чего начали, как водится, спорить и размышлять. Плодом этих коллективных размышлений стали так называемые Законы Бургоса, принятые в декабре 1512 г.

    Они составили основу колониального законодательства, поэтому стоит с ними познакомиться поближе. В дальнейшем к ним прибавлялись другие статьи, разраставшиеся в новые своды законов, но все эти нововведения неуклонно шли в двух направлениях. С одной стороны — облегчали положение индейцев, с другой, — ограничивали власть конкистадоров. Облегчали скорее на бумаге, а вот власть конкистадоров урезали вполне-таки ощутимо.

    Насильники и носильщики. Испанцы использовали индейцев в качестве тяглового скота. При строительстве флота на Тихоокеанском побережье Педро де Апьварадо заставлял индейцев перетаскивать детали судов почти на семьсот километров с побережья Карибского моря через всю Гватемалу. «Он угробил бессчетное количество людей на строительстве флота, — сообщает Бартоломе де Лас Касас. — Он гнал от Северного моря до Южного индейцев, нагруженных якорями, каковые несли они на своих хребтах; и таковым образом он переправил также множество артиллерийских орудий, и я сам видел, как, понурые и обнаженные, индейцы брели по дорогам, сгибаясь под тяжестью пушек»


    Доминиканцы требовали отменить репартимьенто, однако этот проект не прошел: ученые мужи понимали, что тем самым поставят крест на колониях. Но, сохранив энкомьенду, они украсили ее густым венком благоухающих гуманизмом законов. В законах Бургоса было ясно сказано, что индейцы — свободные люди, их нельзя обращать в рабство, за исключением тех, кого можно (см. выше), но и над рабами нельзя издеваться, и относиться к ним следует «с любовью и нежностию». Свободных индейцев нельзя обменивать и продавать, и обращаться с ними положено «с наименьшей суровостию и наивозможной бережностью и с соблюдением законов»: воспрещено не только бить их палками или плетьми, но даже словесно оскорблять. Жить они должны рядом с заботливым патроном, который обязан выстроить на каждых пятьдесят индейцев четыре боио[17] каждый тридцати шагов в длину и пятнадцать в ширину, и спать они должны в гамаках, а не на земле, как было до сих пор. Кормить их следует овощами и плодами, а по воскресеньям и в праздничные дни — мясом; тем же, кто работает на рудниках, мясо давать ежедневно, а за неимением мяса — рыбу. Индейцы имеют свои земельные наделы и возможность обрабатывать их. Кроме того, любая семья получает дюжину кур и петуха на развод и прокорм.

    Теперь об условиях работы. Нельзя поднимать индейцев до восхода солнца и заставлять трудиться в темноте. По воскресеньям и праздникам — выходные; после пяти месяцев работы — сорокадневный «отпуск»; на рудниках индейцев нельзя держать больше трех месяцев, а затем им положен двухнедельный «отпуск». Нельзя заставлять работать беременных женщин и женщин с детьми до трех лет, а также детей до четырнадцати; замужние женщины имеют право трудиться на плантациях хозяина лишь по собственному желанию и за плату. Развлечения: нельзя воспрещать индейцам развлекаться по-своему, то есть петь свои песни, плясать, устраивать игрища и соревнования и т. п. Запрещено лишь раскрашивать тела, приносить жертвы и пьянствовать.

    И конечно, огромное внимание в законах уделялось религиозному воспитанию. Энкомендеро должен выстроить часовню и ежедневно утром и вечером молиться с индейцами, обучая их молитвам и обрядам. По воскресеньям он обязан водить их в ближайшую церковь. А еще пусть он выберет самого смышленого мальчишку, научит его читать и даст ему в руки Священное Писание, чтобы тот просвещал своих соплеменников. Священники же обязаны бесплатно крестить, венчать и раз в год исповедовать индейцев. И последнее: если индеец умрет там, где есть церковь, то хоронить его следует как доброго христианина на церковном погосте.

    Мало того, как выяснилось, все эти законы носили временный характер и были предназначены лишь для того, чтобы ввести туземцев в лоно цивилизации и сделать их свободными подданными испанской короны, о чем свидетельствовали дополнительные распоряжения, принятые в июле 1513 г. Королевский указ гласил: когда туземцы научатся ходить одетыми и станут добрыми христианами, «приказываем и повелеваем и заявляем, ибо такова наша воля, чтобы тем из индейцев, кто ныне проживает и будет проживать на означенном острове и кто научится жить по собственному разумению, что будет освидетельствовано нашими судьями, дали возможность жить самостоятельно, дабы они обслуживали себя, как все прочие, и во всем уравнялись с нашими подданными, и платили те же подати, что платят остальные подданные своему повелителю».

    Педро Мартир писал: «Я сам ежедневно изучал эти законы со своими коллегами и могу засвидетельствовать: настолько они мудры и справедливы, что святее просто быть не может…». Автор без всякой иронии готов согласиться со знаменитым хронистом — с единственным дополнением: для того времени. Действительно, для того времени, да и не только, а в немалой степени и для трех последующих веков, испанское колониальное законодательство, повторим, отличалось подлинным гуманизмом. Однако приходится с горечью соглашаться и с тем, что Мартир написал вслед за приведенными выше словами: «Но что происходит? Отсюда переселенцы уезжают смирными овечками, а как только оказываются в том, столь отдаленном и необычном мире, вдали от властей, предаются слепой жажде золота и мигом превращаются в кровожадных волков. Многих из тех, кто забывает о распоряжениях короля, укоряют, штрафуют, наказывают; но чем больше срубают у гидры голов, тем больше их вырастает».

    Слова и дела

    В те же годы появился любопытный документ под названием «рекеримьенто» (букв. — требование). Его сочинил придворный юрист Хуан Лопес де Паласиос Рубиос с целью придать конкисте законный характер. Ведь что получается: приходят испанцы на новые земли, и ничего не объясняя, берут их во владение; индейцы же по невежеству не понимают всей законности прав нежданных гостей и оказывают сопротивление. Вот если им предварительно как следует все растолковать, то, может, поймут, кто здесь хозяин и по какому праву; а если не поймут подобру-поздорову, то пусть пеняют на себя, в таком случае война приобретает справедливый характер. И пусть потом не жалуются — ведь их трижды предупредили. Да, трижды — потому что распоряжением короля конкистадоры должны были три раза зачитывать вслух рекеримьенто, прежде чем начинать военные действия.

    Документ, как водится, отличался многословием, поэтому ограничимся его кратким пересказом. Но попросим читателя вообразить себя в роли индейца, который выслушивает все это пышнословие от невесть откуда явившихся чужаков. А еще призываем читателя проникнуться сочувствием к толмачу, который переводит все это на индейский язык. Итак, сначала генерал-капитан, как и положено воспитанному кабальеро, представляется сам, и представляет своих повелителей, короля Фердинанда и его сумасшедшую дочь Хуану.[18] Затем переходит к просветительной части «требования». Он рассказывает дикарям о том, как Бог создал небо, землю и человека, как люди расселились по земле и создали множество народов и царств и как из всех этих людей Господь лишь одному доверил верховную власть над всеми; и человек этот живет в Риме и зовется Святейшим Папой, ибо является отцом и покровителем всех живущих. Впрочем, следует оговорка, папа «мог бы утвердить свой трон в любой части мира и повелевать всеми, будь то христиане, мавры, евреи, язычники, какой бы веры они ни придерживались». И вот, сообщают пришельцы, один из Понтификов прошлого «подарил эти острова и материковые земли моря-океана со всем, что в них есть, вышеуказанным королям, их наследникам и потомкам»; а если не верите, говорится в рекеримьенто, так мы готовы вам показать те буллы, дабы вы сами убедились.

    Далее следует переход к практической части. Испанцы призывают туземцев «по доброй воле и безо всякого сопротивления» покориться вышеназванным сиятельным персонам и с радушием принять посланников Его Святейшества, которые исключительно из благоволения, не требуя ничего взамен, обучат их истинной вере; и если туземцы станут добрыми христианами, то с ними будут обращаться, как с прочими подданными королей. Далее следует настоятельная просьба уразуметь вышесказанное, взяв для размышления необходимое время, и признать своими властителями папу и королей. «И если сделаете так, то поступите хорошо…».

    Заключительную фразу рекеримьенто следует привести полностью, ибо в ней-то — самая суть. «А ежели не сделаете так или злонамеренно затянете с решением, то заверяю вас, что с Божьей помощью я насильно вторгнусь на ваши земли, стану воевать против вас повсюду и всеми доступными мне средствами и приведу вас к подчинению Святой Церкви и Их Высочествам; и возьму в плен вас, ваших жен и детей и сделаю вас рабами, и как таковых продам и буду распоряжаться вами, как сочтут нужным Их Высочества, и отберу ваше добро и причиню вам столько бед, сколько смогу, ибо так поступают с вассалами, которые не признают власть господина, противоречат и сопротивляются ему; и заявляю, что все смерти и беды, каковые из сего воспоследуют, произойдут по вашей вине, а не по вине Их Высочеств, моей или сих кабальеро, пришедших со мной, и прошу, чтобы все вышесказанное письменно засвидетельствовал присутствующий здесь эскрибано и все прочие также стали свидетелями».

    Текст рекеримьенто впервые был зачитан индейцам в 1514 г. во время экспедиции Педрариаса Давилы на Панамский перешеек. Хронист Овьедо, участник той экспедиции, оставил подробное описание этой дипломатической процедуры. На берегу застыли индейцы в угрожающих позах и с луками наизготове. Губернатор выслал к берегу три шлюпки; на одной из них находились испанец, разумевший язык карибов, и некий индеец с Твердой Земли, кое-как знавший испанский. Посланец генерал-капитана зычным голосом начал зачитывать текст рекеримьенто; толмачи кто во что горазд старались переводить. Индейцы, рассказывает Овьедо, вначале молча слушали, «хотя на самом деле понимали не больше, чем баск, с которым говорили бы на немецком или арабском». Им недостало терпения выслушать рекеримьенто не то что три, а хотя бы один раз: в воздухе засвистели стрелы; испанцам пришлось дать несколько холостых выстрелов из аркебуз, и туземцы в ужасе разбежались.

    В другой раз, вспоминает хронист, толмачей вообще не было, но Педрариас Давила все равно повелел ему зачитать рекеримьенто индейцам на испанском языке. На это Овьедо сказал ему: «Ваше превосходительство, мне думается, эти индейцы не захотят выслушивать теологию сего рекеримьенто, а у вас нет никого, кто изъяснил бы ее на их языке. Лучше прикажите поместить этих туземцев в клетку, дабы они постепенно постигали написанное, по мере того, как сеньор епископ им бы это растолковывал». И под всеобщий хохот вернул губернатору документ. Кортес, оказавшись в подобной ситуации, без толмача, просто послал индейцам текст рекеримьенто. Он так рассудил: индейцы увидят бумагу, поймут, что она от христианского короля, сообразят, что это приказ, и бумага возымеет желанный эффект. В общем, сами конкистадоры относились к рекеримьенто, как оно того и заслуживало, — с откровенной иронией; но с другой стороны, молились на этот документ, ибо фактически он позволял грабить, убивать и обращать в рабство кого ни попадя. Вместе с тем эта практика просуществовала до 1533 г., когда была отменена под давлением гуманистов.

    Виселица во славу Иисуса Христа и двенадцати апостолов


    Практика рекеримьенто и репартимьенто практически сводила на нет прекраснодушие законов Бургоса. К тому же еще в 1511 г., после ряда индейских мятежей, корона объявила тотальную войну карибам и разрешила поступать с ними, как заблагорассудится: «Вы можете брать их в плен, и привозить в любое место, и продавать, и использовать их по своему усмотрению… не выплачивая с этих продаж кинту или иных налогов…». Поскольку мир с карибами так и не был заключен, а Карибские племена обитали не только на Антильских островах, но и на Твердой Земле, то это развязывало руки конкистадорам: кто станет разбираться, карибы или нет — все краснокожие, все черноволосые, все дикари. Так что жизнь в колониях шла своим чередом, отчего в Испании и приходилось вновь и вновь поднимать одни и те же вопросы и принимать, казалось бы, давно принятые решения.

    Вспоминает Лас Касас, как в 1516 г. он беседовал с кардиналом Сиснеросом, тогдашним регентом Испании, и тот воскликнул: «Разве индейцы не свободные люди? Кто же сомневается, что они свободны!». С ревизорскими целями Сиснерос послал на Эспаньолу монахов-иеронимитов, предписав им опросить колонистов и решить, не пора ли освободить индейцев от энкомьенды, как было обещано в дополнениях в законам Бургоса. Стоило ли сомневаться, что колонисты в один голос уверяли, что туземцы не соблюдают христианских обычаев и никоим образом не созрели для самостоятельной жизни. Иеронимиты ограничились тем, что создали несколько поселений свободных индейцев, а вскоре страшная эпидемия практически покончила с туземцами Эспаньолы.

    В 1517 г. в Саламанке состоялся диспут тринадцати авторитетных теологов, которые обсудили способность индейцев воспринять христианство и уравняться в правах с прочими подданными испанской короны. Коллективный ответ был не только положительным, но и в своей заключительной части угрожающим, ибо заявлено было, что тот, кто станет утверждать противоположное и будет упорствовать в этом мнении, должен быть предан огню как еретик. Три года спустя кардинал Адриано, будущий папа, произнес в присутствии испанского короля пылкую проповедь в защиту индейцев, и король подтвердил, что индейцы — свободные люди и обращаться с ними следует соответствующе.

    Прошло шесть лет, прежде чем эти слова воплотились в юридический документ. Королевский указ, принятый в Гранаде в 1526 г., воспрещал брать индейцев в рабство, продавать и обменивать их; а кто будет уличен в этом, грозно предупреждал король, подвергнется штрафу в сто тысяч мараведи,[19] потеряет имущество и лишится поста. Впрочем, и в этом заслоне была оставлена лазейка: с теми, кто препятствует проповеднической деятельности миссионеров и мешает испанцам разведывать и разрабатывать залежи драгоценных металлов, разрешалось «поступать, как дозволяет в таковых случаях наша святая вера и христианская религия». А святая вера в таких случаях дозволяла не церемониться с противниками, как о том еще будет сказано.

    Два года спустя, Карл V отдал приказ аудьенсиям[20] провести, так сказать, генеральную ревизию рабов и решить, кто был обращен в рабство по заслугам, а кто попал под горячую руку; чиновники исполнили наказ короля, кого-то освободили, но большинство рабов так и осталось в колодках.

    Между тем злоупотребления в колониях не прекращались, о чем свидетельствует поток жалоб королю, главным образом от священнослужителей. Терпение Карла V лопнуло, и 2 августа 1530 г. он издал указ о запрете рабства, не оставив в нем ни малейших лазеек для рабовладельцев. Император решительным жестом отменил все предшествующие оговорки и разрешения короны касательно рабства и жестко заявил: «Отныне и впредь, доколе наша милость по своей воле не решит пересмотреть и отменить сказанное, никому во время войны, даже если она справедлива и ведется по нашему повелению или приказанию представителя нашей власти, не разрешается обращать индейцев в рабство». Тогдашний папа Павел III горячо одобрил это решение, однако радость его, увы, оказалась преждевременной.

    Какой тут переполох поднялся среди конкистадоров и колонистов! Какие силы были брошены на то, чтобы заставить его милость «пересмотреть и отменить сказанное»! В своих посланиях и при личных аудиенциях конкистадоры самыми черными красками малевали туземцев, взахлеб рассказывали об их дикости, кровожадности, каннибализме, сексуальной распущенности, зверином образе жизни, колдовстве; и по всему выходило, что перевоспитать их нельзя иначе как в колодках. Четыре года длилась эта атака, и в конце концов император сломался. В феврале 1534 г. он подписал новый указ, в котором, в частности, говорилось: «… От многих ревностных служителей наших и из различных, в том числе главнейших, частей Индий получили мы немало писем и реляций, в коих сообщалось, что исполнение послания нашего, запрещающего обращать в рабство плененных в справедливой войне, привело к большему числу жертв среди туземцев означенных Индий, ибо, видя, что не берут их в плен и не обращают в рабство, как было принято раньше, стали они с большей дерзостию сопротивляться христианам и воевать противу них, в то время как наши подданные христиане, видя, что терпят убытки, ранения и убийства и сами убивают всех подряд, никакого прока для себя оттого не имея, и что не могут даже завести асьенды[21] для возмещения своих трат и убытков, стали бояться сей войны и перестали вести ее по причине вышеуказанного запрета…». Как видим, экономическая подоплека конкисты предельно ясна, а экономика, как было подтверждено не раз, увы, оказывается сильнее добрых намерений. И потому король восстановил право обращать в рабов пленников, взятых в «справедливой войне», хотя и запретил брать в рабство подростков моложе четырнадцати лет и женщин, а также продавать пленников на сторону.

    На сей раз терпение лопнуло у папы, и в 1537 г. Павел III издал знаменитую буллу об индейцах, в которой гневно осудил тех, кто «под предлогом неспособности индейцев к восприятию христианского вероучения держит их в рабстве и угнетает и тиранит так, что со скотами и то обращаются лучше». Папа решительно заявил: «Индейцы, будучи полноценными людьми, не токмо способны воспринять христианскую веру, но и, как сообщили нам, приобщаются к оной с чрезвычайной охотой и быстротою». И потому, говорит папа, «данной нам апостолической властью мы приказываем и повелеваем, чтобы никого из индейцев ныне известных, ни тех, кого еще обнаружат христиане, даже если они пребывают в язычестве, не лишали свободы, их личного имущества и не обращали в рабство…».

    Карл V в зрелости


    Казалось бы: яснее не скажешь и не прикажешь. Однако главные баталии предстояли впереди.

    Насильно мил не будешь…

    Полемика ученых мужей об индейцах, о которой речь пойдет ниже, конечно, началась не в обозначенный период, а гораздо раньше, но пика своего достигла именно в 40-е годы XVI в. В немалой степени ее подстегнули завоевания Кортеса и Писарро, придавшие полемике особый ракурс. Действительно, до тех пор, пока речь шла о диких племенах под властью вождей и колдунов, можно было особенно не задаваться вопросом насчет испанских прав на власть. Но совсем иное дело — мощные государства со сложившимся аппаратом управления: по какому праву испанцы лишают власти тамошних правителей?

    Полемика о Новом Свете сосредоточилась вокруг трех узловых проблем: власть папы, права туземцев и доктрина справедливой войны. Эти вопросы имели долгую и богатую предысторию в средневековой мысли и были предметом давних споров. Мы не станем погружаться в эти дискуссии, обозначим лишь их суть. Духовную власть папы над всеми христианами рискнул бы отвергать лишь тот католик, кто не боялся костра. А духовная власть над нехристианами? Как и в чем она выражается, если ее практически нет? Что же касается светской власти, то сказано было в Священном Писании: богу богово, а кесарю кесарево; и светские властители во все времена эту формулу весьма успешно доказывали на практике, вплоть до знаменитого Авиньонского пленения папы, когда французский король насильно удерживал папу во Франции в течение многих лет. Если же папа не обладает светской властью, то — уже применительно к Америке — по какому праву он подарил испанским монархам Новый Свет «со всем, что в нем имеется»?

    Теперь о правах туземцев, то есть неверных. Английский теолог Джон Виклифф (1324–1384) утверждал, что с появлением Христа всякое человеческое владение справедливо лишь в том случае, если освящено Богом; в противном же случае оно противозаконно, из чего следует, что неверный или грешник не имеет права владеть чем-либо, в том числе не имеет и права на власть. Между тем еще папа Иннокентий IV (ум. в 1254 г.) признавал, что неверные на законных основаниях могут иметь владения и власть, и нельзя отбирать их добро, если они владеют им без греха. Чуть позже это мнение обосновал теолог Фома Аквинский (1225–1274), отделивший право божественное от права человеческого: последнее, говорил он, есть продукт всякого разумного существа, независимо от его вероисповедания. На Констанцком соборе (1415–1416) воззрения Виклиффа были осуждены. Но тогда выходит, что Моктесума, Атауальпа и прочие индейские правители и вожди владели властью, землями и добром по естественному праву, и получается, что Испания противозаконно лишила их этого, ссылаясь на противозаконный же папский дар.

    Доктрина войны являлась одной из острейших проблем средневековой философии: ведь Христос проповедовал ненасилие, а вокруг только и делали, что воевали. С реальностью приходилось считаться, и потому пацифизм был не в чести. Не отвергая войну как таковую, средневековые мыслители требовали, чтобы она велась на законных основаниях и носила справедливый характер. А таковой, по мнению авторитетнейших теологов средневековья Фомы Аквинского и Августина Блаженного, она становилась при соблюдении следующих условий. Первое: легитимной считается война лишь между верховными правителями, законно облеченными властью; что же касается вассалов, то они со своими разногласиями должны обращаться к тому, кто стоит над ними. Второе: война справедлива, когда все мирные способы исправить заблуждения противника были исчерпаны. И третье: справедливая война ведется единственно с целью возместить ущерб, причиненный противником, но не для наказания и не для грабежа. Ко всему этому добавляется главное: конечная цель войны — мир, что и дает оправдание войне. Эта средневековая доктрина войны сохранилась и в XVI в.; позже она радикально изменится: на первый план выйдет защита национальных интересов, а вопросы общечеловеческой морали при этом отойдут в тень.

    Вновь обратим взор на Америку: если ставится под сомнение легитимность папского дара, то и с законностью и справедливостью конкисты тоже получается не совсем гладко. Зато реальность индейской Америки дает новые и подчас весьма неожиданные обоснования войне.


    Начало полемике о Новом Свете положил преподававший в Сорбонне шотландский теолог Джон Мэйр (1469–1550), которого на латинский манер называли Иоанн Майор. Специально о конкисте он не писал, но затронул эту проблему в своих «Комментариях» (1510). Позиции шотландца во многом противоречивы; он скорее поставил вопросы, чем дал ответы. Впрочем, на вопрос, является ли папа владыкой мира, он дал вполне определенный отрицательный ответ. А это означало, что папский дар Испании противозаконен. По вопросу о праве на владение Мэйр выделяет два типа неверных: те, кто завладел христианскими землями, как, например, турки, занявшие Грецию; и те, кто владеет своими землями испокон века, ни в чем не ущемляя интересов христиан. К последним относятся индейцы, а значит, в принципе, они имеют наследственное право владеть этими землями.

    Однако все не так просто. Отрицая политические права Испании, Мэйр абсолютизирует право миссиональное — то есть необходимость насаждать христианство. И если язычники сопротивляются евангелизации, то теряют право на владение землей. Индейский правитель может сохранить власть, лишь если обратится в христианство; но сам Мэйр понимает, что это возможно только в теории, а на практике оправдывает смещение индейских царей, «поскольку они не понимали испанского языка и не допустили бы миссионеров без большого войска». В целом получается так, что язычники вообще-то имеют права на владение, но при этом их не имеют — в силу того, что они язычники.

    Для христианизации индейцев священники пользовались пиктографией. «Отче наш»


    Это противоречие снял кардинал Кайетано (1469–1534) в своих «Комментариях» к сочинениям Фомы Аквинского (1517). Кардинал выделил три типа неверных: тех, кто юридически и фактически являются подданными христиан (например, евреи, живущие на христианских землях); тех, кто являются ими юридически, но не фактически (арабы, занявшие Святую Землю); и тех, кто ни юридически, ни фактически не могут быть подданными христиан — то есть обитатели тех земель, где о Христе слыхом не слыхивали. Так вот, они (речь идет прежде всего об индейцах), по убеждению Кайетано, нисколько не виновны в своем язычестве и не могут быть лишены своих земель. Против них нельзя вести войну, ибо для нее нет «справедливой причины»; разумеется, их надо приобщать к истинной вере, но только мирными средствами, только словом, но не мечом. И эта принципиально важная идея ненасильственной христианизации составила стержень гуманистической тенденции в полемике о Новом Свете.

    Идеи Кайетано воспринял и обогатил блестящий испанский теолог и юрист Франсиско де Витория (1486–1546), который считается основателем международного права. Его лекции в университете Саламанки пользовались таким успехом, что их посещал даже император Карл V. Первые мысли о конкисте Витория изложил в 1534 г., а в целостную концепцию они оформились в работе «Размышление об индейцах» (1539) и в трактатах. Не стоит повторять идеи Кайетано в интерпретации Витории, добавим к ним лишь одну энергичную цитату: «Ни грех язычества, ни прочие смертные грехи не лишают варваров права быть подлинными хозяевами своего личного имущества и осуществлять общественную власть, и на этом основании христиане не могут законно отбирать их добро и владения…». Это высказывание из «Размышления об индейцах» фактически вводит нас в содержание трактата «Семь нелегитимных обоснований конкисты».

    Итак, вот они, все семь, в самом кратком изложении. Император Священной Римской империи не является владыкой мира ни по естественному праву, ни по божественному, ни по человеческому. А это значит, что он не имеет политической власти над землями Америки, он может лишь патронировать их, следить за порядком. Точно также и папа не имеет духовной власти над индейцами и уж тем более светской власти над ними. И потому, если индейцы отвергают власть папы, нельзя им чинить насилие и отбирать их земли (вспомним рекеримьенто). Если нельзя навязывать власть Христа, то тем более нельзя навязывать власть его наместника на земле. Далее, ссылка на право первооткрывателя законна лишь тогда, когда речь идет о необитаемых землях, а в отношении Америки она абсурдна. Четвертое и пятое нелигитимные обоснования фактически содержатся в вышеприведенной цитате: оправданием конкисте не могут служить ни язычество, ни смертные грехи индейцев. Проповедь должна быть только мирной и, веруя в силу разумных доводов, Витория считает, что они рано или поздно дойдут до сознания туземцев. Считалось, что конкиста способствует разумному выбору индейцев; но, утверждает Витория, не может быть разумного выбора под воздействием страха. И наконец, седьмое нелегитимное обоснование конкисты выражено предположением, будто бы Бог карает индейцев за их грехи. Бог карает всех, кто этого заслужил, в том числе испанцев, заявляет Витория; и судьбы большинства конкистадоров подтверждают его правоту.

    Индейский мир. Гравюра фрая Диего Валадеса из книги «Христианская риторика». Перуджия, 1579


    Диву даешься, насколько иные из идей Витории опередили его эпоху. Однако сам он, будучи человеком своего времени, с какой-то прямо-таки средневековой тягой к симметрии уравновесил семь нелигитимных обоснований семью же легитимными, изложенными в трактате с соответствующим названием. Итак, первое обоснование — естественное право человека пребывать там, где ему вздумается, и пользоваться природными богатствами земель, некогда данных Господом всем людям без различия национальности и вероисповедания. Если индейцы этому препятствуют, испанцы могут применить оружие, но речь идет только о самозащите. Если же индейцы не одумаются и будут упорствовать, то испанцы имеют право сместить туземных правителей. А если бы, скажем, французы десятками тысяч ринулись в Испанию и стали пользоваться ее природными богатствами, — как бы Витория на это посмотрел?

    Второе легитимное обоснование конкисты — защита проповеди. Да, нельзя обращать в христианство силой; но у проповедников есть право быть выслушанными, и если индейцы препятствуют этому — можно и должно заставить их слушать силой. Далее — защита новообращенных христиан, которые подвергаются преследованиям. Если большинство данного народа обратилось в новую веру, то у папы есть право в интересах веры, не спрашивая о том, дать индейцам нового правителя.

    Пятое легитимное обоснование широко использовалось противниками гуманистов: речь идет о тирании индейских правителей и о власти неправедных законов, позволяющих людоедство и человеческие жертвоприношения. Это соображение придавало легитимный и справедливый характер войнам против ацтеков, майя и людоедов-карибов. Также можно нападать, если индейцы в большинстве своем добровольно попросятся стать подданными испанского короля, а местный правитель не подчинится их воле. Наконец, возможно силой навязать туземцам разумного правителя, если они сами не способны выбрать себе такового.

    Все эти соображения отразили глубокую, двойственность позиции Витории. С одной стороны, он высказывал убежденность в праве индейцев на владение и самоуправление, а также в том, что они разумные люди, коль скоро установили порядок и определенную систему управления. С другой стороны, он допускал, что они не способны создать цивилизованное государство и потому испанские короли имеют право взять на себя задачу управлять ими. То же и с конкистой: он решительно отвергал те формы, в каких она сложилась, но ведь все «легитимные обоснования» фактически служили оправданием этих форм.

    Бартоломе де Лас Касас был верным последователем идей Витории, расходясь с ним лишь в некоторых пунктах. Главный из них состоял в том, что, в отличие от Витории, разумность индейцев и их способность к самоуправлению не вызывали у него ни малейших сомнений. Он заявлял, что все люди, потомки Адама и Евы, схожи между собой, а значит, разумны, и потому «сколь бы варварскими и грубыми они ни были, как люди они обладают разумом и способны воспринимать разумные вещи и обучаться…». Индейцы же, утверждал он, «в большинстве своем люди хорошо сложенные, сильные, статные, тонко чувствующие, приятной наружности и обликом похожи на отпрысков благородных родов; у них есть свои короли и властители, мудрое общественное устройство, при котором они избирают своих королей; у них есть законы, коим они подчиняются, есть боязнь наказаний, есть порядок в общественной жизни, и по всему по этому они не являются рабами по натуре».

    Лас Касас считал, что Испания может осуществлять протекторат над заморскими территориями, но исключительно в целях евангелизации, при том что индейцы сохранят свои владения и своих правителей. Лас Касас пошел дальше Витории и в том, что оставлял за индейцами право не только не принимать христианскую веру, но и не выслушивать проповедь. Лишь когда они препятствовали другим ее выслушивать — тогда только, по его мнению, возникал повод для справедливой войны. Другим поводом он считал защиту христианина и допускал войну в качестве наказания за обиду, причиненную христианину.

    Главной сферой приложения сил великого гуманиста стала критика конкисты и практическая защита индейцев. Лас Касас без устали обличал жестокости и злоупотребления конкистадоров, в запальчивости прибегая и к явным преувеличениям: так, например, он утверждал, что на каждом из Антильских островов проживало по два-три миллиона индейцев, а на Эспаньоле — все тридцать, а сейчас остались сотни — вот, значит, каковы масштабы геноцида. Ему было ненавистно само слово конкиста — как он писал, «слово тиранское, магометанское, злодейское, непристойное, адское» — и это Лас Касас добился, чтобы оно исчезло из официальных документов. Он признавал только путь «убеждения мягким божественным словом и примерами святых деяний и святой жизни».

    Бартоломе де Лас Касас. Гравюра Хосе Лопеса Энкиданоса


    В отличие от Витории, не бывавшего в Америке, Лас Касас провел в Новом Свете большую часть своей подвижнической жизни. Здесь он на практике пытался воплотить свои убеждения, однако не очень удачно. В 1520–1522 г.г. он решил опробовать мирные методы колонизации и привез на Южноамериканский материк сотню крестьян из Испании без воинского охранения. Кончилось это трагически: индейцы, на чью «естественную добродетель» так уповал Лас Касас, перебили почти всех колонистов. В 1546 г. в Мексике он пытался проводить в жизнь Новые законы (о них еще будет сказано) и был вынужден бежать, ибо жизнь его подверглась реальной угрозе со стороны испанцев. Куда больше пользы он принес в самой Испании, участвуя в разработке законов, полемиках и диспутах, и при любом возможном случае выступая перед королем и чиновниками в защиту коренного населения Америки, за что и получил прозвание Апостола индейцев.

    Однако История, любительница корчить гримасы, сыграла с Лас Касасом злую шутку. В ревностной заботе об индейцах великий гуманист предложил испанским властям завозить в Америку в качестве рабов африканских негров — словно забыв, что они тоже потомки Адама. Идея была принята, поскольку на Антильских островах к середине XVI в. просто некому стало работать. А в результате это привело к чудовищному и беспрецедентному по продолжительности геноциду: по разным подсчетам, за три с половиной века из Африки было вывезено от двенадцати до двадцати миллионов человек, четверть из которых погибла по пути через океан. Как видим, Лас Касас тоже был человеком своего времени.

    Будет несправедливым не упомянуть еще двух видных последователей гуманистической линии. Васко де Кирога (конец 1480-х — 1565) еще до Витории начал размышлять о законности конкисты и в 1531 г. отправил письмо в Королевский Совет по делам Индий, в котором изложил идеи, обоснованные четыре года спустя в трактате «Информация о праве» — идеи, уже нам знакомые. Кирога оправдывает конкисту лишь в том, что она убрала препятствия для евангелизации, но резко осуждает жестокость конкистадоров, грабеж и порабощение индейцев. Вместе с тем он поддерживал институт репартимьенто и выступал против расового смешения индейцев и испанцев.

    Кирога заслужил признание прежде всего как практик, и на этом поприще он оказался куда удачливее Лас Касаса. Поклонник Томаса Мора, основателя утопического социализма, став в 1538 г. епископом мексиканкой провинции Мичоакан, он начал создавать для индейцев так называемые поселения-приюты, организованные, в сущности, по коммунистическим принципам, и благодарная память о нем до сих пор сохраняется в Мексике. Первый архиепископ Мексики Хуан де Сумаррага (1468/1469-1548), судя по дате написания его трактата о проблеме рабства (1536), самостоятельно пришел к тем идеям, что высказывал Витория.

    Лучше добро насильно…

    Гуманистам (сами себя они, конечно, так не называли) противостоял очень сильный лагерь апологетов конкисты: его основу составляли, так сказать, «практики», то есть сами конкистадоры, энкомендеро и колониальные власти, дружно саботировавшие благие начинания монархов; а во главе этой колонны стояли мощные теоретики, которые — надо отдать им должное — ни в образованности, ни в убедительности аргументов нисколько не уступали своим идейным противникам. «Жесткую» линию в отношении индейцев и евангелизации проводили упомянутый юрист, автор рекеримьенто, Паласиос Рубиос, главный хронист Индий Овьедо, мексиканский хронист францисканец Торибио де Бенавенте Мотолиниа (?— 1569) и многие другие. Их идеи нашли самое яркое и концентрированное выражение в «Трактате о причинах справедливой войны против индейцев» (написан в 1546) крупнейшего идеолога конкисты Хуана Хинеса де Сепульведы (1490–1573).

    Добро насильно. Под присмотром конкистадоров индейцы принимают крегцение


    Часть жизни он провел в Италии, в Болонье, где воспринял ренессансную духовность. В 1536 г. Карл V назначил его своим личным капелланом, так что влиянием при дворе он пользовался немалым. Хинес де Сепульведа был великолепным знатоком античности и лучшим переводчиком Аристотеля на испанский язык. Неудивительно, что свой трактат он пишет на латыни в классическом жанре диалога и постоянно ссылается на непререкаемый авторитет Аристотеля.

    Беседа происходит между двумя вымышленными персонажами. Некий Леопольдо, который несколько дней назад виделся с Кортесом и наслушался рассказов знаменитого конкистадора о подвигах его воинов в Мексике, размышляет, насколько эти деяния соответствуют понятиям справедливости и христианского милосердия. Свои сомнения он поверяет другу по имени Демократес — последний является резонером, то есть выражает позицию самого Хинеса де Сепульведы, и, понятное дело, в пух и прах разбивает все возражения Леопольдо.

    Начинается спор с христовой проповеди ненасилия. Демократес, являя чисто ренессансную изворотливость ума и способность к сильному интеллектуальному маневру, приводит ряд примеров из жизни Христа, кои никак не сообразуются с заповедью насчет правой и левой щеки. В Евангелиях, фактически говорит он, уйма противоречий, что дозволяет множественность истолкований. Как тут быть? Единственный здравый путь — найти некую основу, базовую идею, снимающую все противоречия и приводящую множественность к бесспорному единству. Демократес знает, в чем эта идея состоит. Это естественный закон, сформулированный Аристотелем, закон подчинения слабого сильному. «Естественный закон, — внушает Демократес, — есть проявление извечного закона в существовании разумного создания. А извечный закон есть воля Бога, который стремится сохранить заведенный порядок вещей и воспрещает нарушать его». Значит, естественный закон тождественен Божественному закону.

    Тогда остается лишь доказать, что индейцы во всех отношениях стоят намного ниже испанцев, и потому должны им подчиняться. Аргументов у автора трактата — хоть отбавляй: тут и человеческие жертвоприношения, и каннибализм, и содомский грех, и многоженство, и язычество, и тираническая власть касиков, и дикость нравов… Что же касается испанцев, то Демократес прямо-таки поет гимн испанскому народу и заключает: «… по правде говоря, немногие народы способны сравняться с ним».

    Д. В. Конхерт. Покорение индейцев-людоедов войсками Карла V (1555). Эта гравюра как бы иллюстрирует правоту тезиса о насильственной христианизации индейцев. Надпись на латыни, испанском и французском: «Прежде пожиравшие человеческую плоть индейцы, ныне укрощенные, дрожат пред непобедимым оружием цезаря»


    Отсюда вывод: «Они, туземцы, настолько ниже испанцев, насколько дети несравнимы со взрослыми, а женщины — с мужчинами, и между ними существует такая же разница, как между обезьянами и людьми». Раз так, то в действие вступает неумолимый естественный закон: «По извечному закону справедливости и по естественному закону эти люди должны подчиниться более культурным и гуманным властителям и народам, дабы усвоить добродетели и мудрые законы последних, отвратиться от варварства и предаться более достойной жизни и культу добродетели». А кроме естественного закона, существует еще один неотразимый аргумент — дар Святейшего Папы, который «дал легитимное право Испании владеть землями этих варваров».

    По вопросу о рабстве индейцев Хинес де Сепульведа придерживался убеждения, что индейцы — рабы по натуре и абсолютно не способны к разумному самоуправлению. Эти идеи также не отдавали свежестью. Упоминавшийся Джон Мэйр первым применил концепцию Аристотеля к Америке и предположил, что индейцы — рабы по своей человеческой природе, и этот тезис получил широчайшее распространение в философии и юриспруденции эпохи конкисты. Паласиос Рубиос исходил из того, что рабство — продукт греховной человеческой природы и оправдано различиями способностей людей: одним предназначено повелевать, другим — покоряться. Фрай Бернардо де Меса из ордена проповедников обосновывал тезис Мэйра географическими факторами: дескать, рабская натура индейцев обусловлена природной средой их обитания, ибо есть земли, кои Божьим промыслом предназначены быть отданы в пользование более разумных. Эти идеи развивал Овьедо: по его убеждению, сам природный мир Нового Света — дикий, «ущербный», «слабый» — порождает рабов по природе. Надо признать, что по вопросу о рабстве индейцев Хинес де Сепульведа проводил менее жесткую линию, чем иные из его единомышленников: по его убеждению, нельзя обращать в рабство тех из туземцев, кто добровольно подчинился испанцам; вот если они сопротивлялись «более культурным и гуманным» — тогда другое дело; но и в этом случае рабство — прощение, ибо злоумышленнику даруется жизнь.

    Вернемся к названию трактата. К средневековой доктрине справедливой войны, изложенной выше, автор добавляет два легитимных повода для войны, имеющих самое непосредственное отношение к американской реальности. Первый — все то же культурное превосходство, какое позволяет, «если другого пути не остается, покорить оружием тех, кто по естественному закону должен подчиняться другим, но отказывается признать их господство». Другой повод — наказание за злодейства и грехи. На словах Хинес де Сепульведа не считал индейцев виновными в язычестве и даже признавал, что они не обязаны принимать христианство вопреки своей воле. В этом отношении, например, Мотолиния выступал с жестких позиций насильственной евангелизации, ссылаясь на поговорку «лучше добро насильно, чем зло добровольно».

    Вместе с тем, полагал Хинес де Сепульведа, язычество индейцев порождало такие богомерзкие обычаи, с которыми уже никак нельзя было мириться. «Так что не столько неверность является справедливейшим поводом для войны против варваров, сколько их гнусная распущенность, их массовые человеческие жертвоприношения, крайние притеснения, какие они чинят множеству невинных, чудовищные людоедские пиршества, мерзкое идолопоклонство». Справедливых поводов для войны оказывалось более чем достаточно, чтобы признать полную правомерность конкисты, а самих конкистадоров — благороднейшими людьми, выполняющими высокую цивилизаторскую и христианскую миссию. Надо ли пояснять, что прекраснодушный Леопольдо был покорен железными доводами Демократеса.

    Убедить воображаемого оппонента оказалось куда легче, нежели реальных. Примечательна в этом отношении судьба самой книги Хинеса де Сепульведы. Трактат сначала был одобрен к публикации Советом Кастилии, но, как полагалось, отдан на рецензию в Королевский Совет по делам Индий. А вот там возникли сомнения, и книгу, как нынче говорят, притормозили. Автор пожаловался Карлу V, тот повелел как можно скорее рассмотреть вопрос о публикации трактата.

    И тут, на беду Хинесу де Сепульведе, в 1547 г. в Испанию явился Лас Касас и настоял, чтобы книгу обсудили еще раз и на высоком ученом уровне. Эту задачу возложили на авторитетные университеты Саламанки и Алкала-де-Энарес; там прошли обсуждения, и в результате трактат запретили к публикации. Удивительные все-таки вещи творились в тогдашней инквизиторской Испании! Книгу, которая превозносит испанскую нацию, утверждает права короны на Новый Свет и оправдывает ее колониальную политику, — эту книгу официально запретили! А трактаты, отрицающие власть папы и легитимность испанских владений и действий в Америке, издавались.

    Пройдет всего несколько лет, и Лас Касас опубликует «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» (1552), и эта яростная обличительная книга, породившая «черную» легенду о конкисте, будет использована европейскими странами в их антииспанской политике. И еще одна гримаса Истории — по отношению к Хинесу де Сепульведе: пройдет три с половиной века, и не где-нибудь, а в самой Латинской Америке будет опубликовано множество трудов латиноамериканских же ученых, где в открытую будет говориться о расовой неполноценности индейца и метиса и о превосходстве европейца, и никто эти книги не станет запрещать.

    Противостояние

    Однако с историей книги Хинеса де Сепульведы мы забежали вперед, упустив ряд важных событий. В 1540 г. в Вальядолиде собралась хунта во главе с кардиналом Лоайсой, тогдашним президентом Королевского совета по делам Индий, чтобы в очередной раз решить наболевшие вопросы колониальной политики. Двухлетняя говорильня ни к чему путному не привела.

    Мирная христианизация индейцев. Гравюра фрая Диего Валадеса из книги «Христианскаяриторика». Перуджия, 1579


    Между тем Лас Касас, приехавший в Испанию в 1539 г., не дремал и со свойственной ему энергией будоражил общественное мнение, выступая в защиту индейцев. Когда в 1542 г. из Германии в Испанию вернулся Карл V, Лас Касас добился высочайшей аудиенции, и по императорскому повелению изложил перед комиссией прелатов и королевских советников основные положения своего труда «Средства спасения Индий». Главным же из этих «средств» (хотя оно и фигурировало под номером восемь) он считал уничтожение энкомьенды, обосновав оное двадцатью «обоснованиями» с обилием пунктов и подпунктов. Вдобавок он заказал множество копий этого текста и распространил его среди высших королевских чиновников.

    Усилия Лас Касаса привели к тому, что император повелел созвать очередную хунту, и ей было предписано выработать новые законы Индий. Под таким названием — Новые законы — они и вошли в историю, утвержденные в Барселоне 20 ноября 1542 г. и дополненные в Вальядолиде в июне следующего года. Формально Лас Касас не участвовал в работе хунты, но все знали, что вдохновителем этих законов был именно он.

    В Новых законах выделяются три тематические части. Первая касается организации и регламентации деятельности Королевского Совета по делам Индий — но мы не станем углубляться в бюрократические дебри. Вторая определяет функции и юрисдикции аудьенсий, судейских коллегий, которые были призваны ограничить власть конкистадоров. Первая аудьенсия была создана в 1526 г. в Мексике, ее президентом стал злейший враг Кортеса Нуньо де Гусман. В Новых законах была утверждена аудьенсия в Перу, в Лиме, и переведена аудьенсия из Панамы в Гватемалу и Никарагуа; таким образом, вместе с двумя прежними, в Мексике и в Санто-Доминго, судейских коллегий стало четыре. Третья, и самая обширная часть (пункты с двадцатого по тридцать девятый) касается обращения с индейцами, чему стоит уделить особое внимание. Ибо каждый из этих пунктов был как удар, один сильнее другого, по жизненным интересам конкистадоров.

    Закон двадцатый гласил: «Приказываем и повелеваем, чтобы отныне и впредь ни под каким предлогом, будь то война, восстание либо выкуп, не разрешалось обращать в рабство какого бы то ни было индейца, и желаем, чтобы со всеми индейцами обращались, как со свободными подданными короны Кастилии, благо таковыми они и являются». Затем — предписание аудьенсиям освободить всех индейцев, ранее незаконно обращенных в рабство. Далее — запрет брать индейцев в услужение против их воли, включая запрещение насильно использовать их в качестве носильщиков и на добыче жемчуга. Все королевские чиновники, начиная с вице-королей, а также священнослужители должны передать под власть короны всех индейцев, каких имеют в личном услужении, — то есть, попросту говоря, лишаются своих энкомьенд. «…И даже если чиновники и губернаторы скажут, что желают покинуть свои посты, дабы оставить при себе индейцев, они все равно обязаны выполнить данное распоряжение».

    Кроме того, наслышан король о том, что многие конкистадоры имеют слишком крупные энкомьенды, и посему приказано аудьенсиям провести ревизию и урезать их владения. И еще предписано аудьенсиям провести тотальную ревизию энкомьенд на предмет обращения их владельцев с индейцами, и если те плохо с ними обращаются, то энкомендеро следует лишить всех индейцев и передать их в подданство короне. И наконец, самый страшный, сокрушительный удар — закон двадцать девятый: «Также приказываем и повелеваем, чтобы отныне и впредь ни один вице-король, губернатор, член аудьенсии, первооткрыватель и кто бы то ни был не получал в услужение индейцев, будь то по распоряжению, передаче имущества, дарственной, продаже, наследованию или в какой иной форме, а если умирает владелец энкомьенды, то его индейцы передаются под власть короны».

    В 1544 г. император послал в Индии эмиссаров с предписанием огласить Новые законы и строго следить за их соблюдением. Какой стон, какой плач поднялся в колониях! Какими проклятиями конкистадоры осыпали ненавистного Лас Касаса! Хронисты живо описывают, как богатые колонисты рвали на себе одежды, ходили в таком виде по улицам и рыдали: они честью и правдой служили королю, рисковали жизнью, чтобы получить достояние, а теперь, выходит, после их смерти их жены и дети по миру пойдут! В Перу в 1544 г. поднял восстание Гонсало Писарро, и первый вице-король Перу, присланный огласить Новые законы, лишился головы. Конкистадоры воздели его голову на пику, плевали в лицо, выдергивали из бороды седые волосы и «украшали» ими шлемы.

    В Мексике народ оказался разумнее и не стал прибегать к столь крайним мерам. Здесь собрались высшие чиновники и прелаты и порешили послать ко двору комиссию с просьбой пересмотреть законы. В 1545 г. делегация из Мексики добралась до Германии, где в то время находился император, и слезно воззвала к его монаршему благоразумию.

    Но вразумлен император был не столько их просьбами, и даже не горами петиций от колонистов, сколько восстанием в Перу. Тут было над чем призадуматься. И Карл V повелел созвать очередную хунту, перед которой в июне 1545 г. выступили посланцы из Мексики. В результате в октябре самые одиозные из Новых законов, в том числе пункт двадцать девятый о наследовании, были отменены. Надо ли объяснять, что пересмотр нескольких законов и остальные делает необязательными к исполнению. В колониях известие об этом было встречено с ликованием; в Мексике устроили пышное празднество с боем быков, и хотя формально оно было приурочено к религиозному празднику, все понимали, что святые тут ни при чем.


    Итак, Новые законы фактически пришлось отменить, в Индиях творилась неразбериха, споры ученых мужей ужесточались, а тут еще история с трактатом Сепульведы наделала много шума. И тогда в 1549 г. Королевский совет по делам Индий принял радикальное решение: временно запретить все исследовательские и завоевательные походы, созвать хунту авторитетных теологов и юристов, и пусть они выработают «наилучшие распорядки, в соответствии с коими открытия, завоевания и заселения совершались бы разумно и по справедливости». Король предложение принял и, как нынче сказали бы, наложил на конкисту временное вето. Вдумайтесь, читатель: мыслимо ли было когда такое, чтобы империя, находящаяся в зените своего могущества и на пике своих завоеваний, вдруг взяла да и приостановила победное шествие, озаботившись праведностью своего пути? Не было такого — ни до, ни после.

    В августе 1550 г. в Вальядолиде собрались в полном составе чиновники Королевского Совета по делам Индий, а к ним вдобавок видные теологи и юристы. Настал момент истины, когда противоборствующие стороны должны были в открытом диспуте решить, на чьей стороне правда. Лицом к лицу столкнулись и главные идеологи враждующих лагерей — Хинес де Сепульведа и Лас Касас. Их поединок стал самым ярким эпизодом полемики и вошел в историю.

    Центральный пункт полемики формулировался следующим образом: имеет ли право король сначала покорять индейцев силой оружия, а затем обращать их в истинную веру и делать своими подданными? Но этот вопрос, как за ниточку, вытягивал весь клубок моральных, этических и юридических проблем, о которых говорилось выше. В первый день дебатов Хинес де Сепульведа за три часа представил резюме своего «Трактата о причинах справедливой войны против индейцев». На следующий день перед комиссией предстал Лас Касас с объемистой рукописью в руках и заявил, что прочтет ее от первого слова до последнего. Трактат на латыни назывался «Апология» и содержал основные выводы ранее написанной «Апологетической истории Индий». Чтение трактата заняло пять дней — то ли пока не кончилась последняя страница, то ли, как утверждал Хинес де Сепульведа, пока у коллегии не иссякло терпение.

    «Каким образом индейцы торгуют». Гравюра из пятой части книги «Америка» Теодора де Бри


    Лас Касас хорошо подготовился к предстоящему сражению и направил атаку, фигурально выражаясь, в самый центр вражеского войска. Как было показано, все выкладки и положения Хинеса де Сепульведы основывались на теории Аристотеля о подчинении низшего высшему достаточно подорвать этот фундамент — и все здание рухнет. Конечно, Лас Касас не решился посягать на античный авторитет — это было бы для него самоубийственно. Он заявил, что его оппонент либо не понял Аристотеля, либо сознательно исказил его концепции — ведь почтенный грек, говоря о варварах, отнюдь не стрижет всех под одну гребенку, а различает по меньшей мере три их разновидности.

    Есть варвары — разумные, но жестокие люди («Разве греки и римляне, а ныне испанцы не отличались жестокостью? — вопрошал Лас Касас); есть варвары, говорящие на заимствованном языке и не имеющие письменности (между прочим, отмечал полемист, испанский язык возник из латыни); наконец, есть варвары неразумные от природы и не способные к самоуправлению: только они, по мнению Аристотеля, подлежат обращению в рабство. А еще, добавлял от себя Лас Касас, есть четвертая разновидность «варваров» — нехристиане, в том числе язычники по незнанию, не виновные в своем язычестве. Лас Касас доказывал, что индейцы не относятся к третьей разновидности варваров, а являются разумными людьми.

    Аргументов было такое великое множество, что комиссия поручила одному из своих членов, авторитетному теологу и юристу Доминго де Сото, суммировать их и представить Хинесу де Сепульведе. После того, как это было сделано, Хинес де Сепульведа ответил возражениями на каждый пункт резюме, и на том комиссия решила прервать заседания, договорившись собраться в январе 1551 г. для окончательного решения.

    Об этой второй сессии диспута, проходившей с середины апреля по середину мая 1551 г., известно немногое, и в основном со слов Хинеса де Сепульведы, поскольку протоколы заседаний были утеряны. Известно, что Лас Касас не терял времени даром и в перерыве между заседаниями подготовил возражения на ответы оппонента — надо полагать, достаточно пространные и аргументированные. Впрочем, Хинес де Сепульведа ничем не ответил на эту атаку, полагая, что «в этом не было необходимости», и перевел диспут в иную плоскость, подняв вопрос о папских буллах. Как раз в то время он написал диатрибу «Против тех, кто недооценивает и отвергает буллу папы Александра IV…» — не будем воспроизводить все ее непомерно длинное название. Обсуждение легитимности папского дара испанским королям составило главную тему второго заседания, а чем оно закончилось, неизвестно. Скорее всего, как и первое, — решением продолжить диспут.

    Впрочем, отсутствие формального окончательного вердикта еще не говорит о том, что диспут был бесплоден. Он еще раз поставил очень важные вопросы, важные не только для испанцев или индейцев, а для духовного развития всей западноевропейской цивилизации. Ибо в центре полемики стояла проблема «я» и «другой», проблема отношения менталитетов и культур, отнюдь не утерявшая своей актуальности. Сам факт проведения такого диспута на самом высоком государственном уровне обозначил наступление новой эпохи в истории человечества. Это был первый шаг на том долгом пути, который в конце XX в. привел многие государства к сознательному и добровольному отказу от колониальных владений. Наконец, нельзя сказать, будто в этом диспуте не было одержавших верх — хотя Хинес де Сепульведа остался при своем мнении, а споры не кончились и продолжались еще века, меняя формы и аргументы, да и, наверное, не прекратились до сих пор. Победителя указали королевские ордонансы 1556 г., которые подтвердили отмену рабства индейцев и вычеркнули слово «конкиста» из официального обихода.


    Примечания:



    1

    Из имеющихся на русском языке материалов по данной проблематике автор с благодарностью упоминает комментарии и предисловия Я. Света к изданиям ряда хроник, «Очерки по истории географических открытий» И.П. и В. И. Магидович (том 2, 1983), первый том «Истории литератур Латинской Америки» под редакцией В. Земскова (1985), главы С. А. Созиной в первом томе «Истории Латинской Америки» (1991) и ее же книгу «На горизонте Эльдорадо» (1972).



    2

    Нынешний остров Гаити.



    16

    Фрагменты буллы даны в переводе Я. Света.



    17

    Боио — большой дом из веток, крытый пальмовыми листьями, где проживало несколько индейских семей.



    18

    Хуана Безумная — получила корону после смерти своей матери Изабеллы Кастильской в 1504 г., но когда было установлено, что она страдает умственным расстройством, регентом сначала стал ее супруг Филипп, а с 1506 г., после его смерти, — ее отец Фердинанд. В 1516 г. Хуана передала власть своему сыну Карлу по достижении им совершеннолетия.



    19

    Мараведи — старинная мелкая денежная единица в Испании.



    20

    Аудьенсия — судейская коллегия, представляющая королевскую власть в колониях и призванная ограничить власть конкистадоров. Первая аудьенсия была создана в Мексике в 1526 г.



    21

    Асьенда — поместье.





     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх