Глава 10

Венеды

Тем, кто не лег под бастарнскими мечами и не остался на месте под оккупацией, не оставалось ничего иного как смещаться на север, в леса. И вести там неуютную жизнь. И чтобы выжить, им необходимо было к кому-то примыкать. К кому?

А у нас как раз тут, на лесном севере, есть некие «гуляйпольцы», до сих пор не определившиеся со своим местом на планете:

Венеты многое усвоили из их нравов, ведь они обходят разбойничьими шайками все леса и горы между певкинами и феннами. [327]

Действительно. На юге — ненавистные оккупанты, против которых они, однако, бессильны. На севере — отгороженный непонятными языками и морозящими кожу легендами мир финнов. На северо-западе и частично тоже на севере — близкие по языку и культуре, но далекие по замкнутому своему менталитету балтские племена.

Уйти к ним? Там надо серьезно побороться за место под солнцем. Точнее — под деревьями.

Конечно, законы исторического процесса заставляют быть уверенным, что часть «пахарского» населения попыталась прислониться к жизни и там. Но там же она должна была постепенно и раствориться. Ибо образ жизни — а значит, культуру и верования — приходилось неизбежно менять, ибо количественно уцелевшие скифы вряд ли могли представлять собой массу, которая обладает собственным притяжением для местных культур.

Зато к востоку от Одера — прав Тацит! — нет постоянного оседлого населения. Во всяком случае, археология не смогла обнаружить здесь комплексы местных культур, начиная с середины — второй половины III века до н. э. и далее. Лишь венеты-венеды бродят. И значит, затеряться в медвежьем углу меж германцами на западе и юге и балтами и финнами на севере и востоке, по пути соединившись с венедами неопределенной этнической ориентации, — это как раз дает шанс на самосохранение. Более того — даже на главенство. Ибо хотя теперь скифы-земледельцы и мирными людьми стали, но все равно за плечами — опыт государственной жизни, ведения сельского хозяйства, ношения больших щитов, столь удобных, когда надо выстоять против атаки лихой сарматской конницы.

Косвенно эту возможность формирования некогда кельтизированных венетов в качестве праславянского этноса под влиянием скифов-потомков ариев подтверждает… сам славянский язык, всеми лингвистами однозначно признающийся сохранившим наибольшее количество архаичных санскритских черт и действительно до сих пор впечатляюще сходный с тем, на котором говорят в Индии.

И тогда же, где-то во временном пространстве вокруг «нулевого» года, стали развиваться —

— процессы перераспределения изоглоссных областей в балто-славянском континууме диалектов, приведшие к выделению тех из них, которым через некоторое время предстояло стать славянскими. [381]

При этом кто-то —

— принес в балто-славянскую среду тот кентумный элемент, который отличает балтские языки от славянских.

Мы об этом говорили раньше. Вот теперь и обнаружилось, кто — принес.

Вообще венеды — очень странное образование. Весьма значительное и одновременно незаметное. Оставившее в языках балтских и финских — и даже германских! — народов понятие о себе —

— д.-в.-н. Winida (> н.-в.-н. Winden «словенцы», но Wenden «сорбы»), д. — исл. Vin?ar, д.-а. Winedas, Weonedas.

И в то же время не оставившее после себя явной археологической культуры. Упоминаемое античными и раннесредневековыми авторами, но не оставившее заметных следов в исторических событиях…

Чтобы получше разобраться в этой теме, посмотрим, что древние говорили о венедах, воспользовавшись для этого прекрасным обзором великолепного исследователя К. Егорова.

Этноним «венеды» впервые появляется у Тацита в работе «О происхождении германцев и местоположении Германии», написанной в 98 году н. э. В последней главке написано:

Здесь конец Свебии. Отнести ли певкинов, венедов и феннов к германцам или сарматам, право не знаю, хотя певкины, которых некоторые называют бастарнами, речью, образом жизни, оседлостью повторяют германцев. (Плиний Старший твердо относит певкинов и бастарнов к пятой, из пяти, группе германцев.) Неопрятность у всех, праздность и косность у знати. Из-за смешанных браков их облик становится все безобразнее, и они приобретают черты сарматов. Венеды переняли многие из их нравов, ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами. Однако их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой; все это отмежевывает их от сарматов, проводящих всю жизнь в повозке и на коне. У феннов — поразительная дикость, жалкое убожество; у них нет ни оборонительного оружия, ни лошадей, ни постоянного крова над головой; их пища — трава, одежда — шкуры, ложе — земля; все свои упования они возлагают на стрелы, на которые из-за недостатка в железе насаживают костяной наконечник. Та же охота доставляет питание как мужчинам, так и женщинам; ведь они повсюду сопровождают своих мужей…

Тацит в конце I века н. э. застал и описал следующую ситуацию в Центральной и Восточной Европе. Прибалтийское побережье занимают эстии (летто-литовские племена, имя которых перешло финским эстам), у которых римские купцы берут янтарь. На самом севере Ботнического залива живут фенны — лопари-лапландцы (тоже относящиеся к финской группе, но не финны, которые в это время уже перешли к земледелию). На южном побережье Балтики уже высадились новые германские племена из Скандинавии: от ругов на левобережье Одера до готонов (будущие готы) на правобережье Вислы. Южнее почти всю территорию центральноевропейских равнин между Одрой и Вислой занимают лугии. От восточных отрогов Карпат на юго-запад до устья Дуная — бастарны. На самих Карпатах обитают котины и осы, которых различают уже по языку — у одних галльский (т. е. кельты), у других паннонский (т. е. фракийцы). Таким образом, венедам достается место в среднем и верхнем течении Вислы.

Кроме висленских венедов и адриатических венетов известно еще одно племя с таким же названием. Юлий Цезарь сообщает о населявших современный полуостров Бретань галльских племенах венетов. Объясняя ситуацию с многочисленными венедами-венетами, В. Я. Петрухин предположил, что —

— венеды — традиционный для античной историографии этикон, во многом условное название некоего народа, живущего за пределами собственно «античного» греко-римского мира.

Но это скорее не так, чем так. Венеты Бретани — не некий неведомый и загадочный народ, где-то там живущий, а вполне конкретные племена, оказавшие самое решительное сопротивление утверждению Рима в Галлии и самым жестоким образом за это поплатившиеся — казнью всего общинного совета и продажей в рабство всех граждан венетского округа. И вся история этих венетов-галлов рассказывается не понаслышке, а непосредственным участником — Юлием Цезарем:

Это племя пользуется наибольшим влиянием по всему морскому побережью, так как венеты располагают самым большим числом кораблей, на которых они ходят в Британию, а также превосходят остальных галлов знанием морского дела и опытностью в нем. При сильном и не встречающем себе преград морском прибое и при малом количестве гаваней, которые вдобавок находятся в руках именно венетов, они сделали своими данниками всех, плавающих по этому морю.

Так что есть полное основание считать, что название «венеты» у галлов Бретани — это именно самоназвание, такое же как белги, гельветы, эдуи и другие, о которых пишет Цезарь. То же самое относится и венецианским венетам — народу с собственной письменностью и государственностью, торговыми связями с Римом, которые инкорпорировались в римское государство и принадлежность которых «античному» миру подтверждается комплиментарностью их верховного божества Марса Латобика римскому Марсу же. Таким образом, оба этих народа, и бретонские и венецианские венеты, вполне принадлежат к «античному» миру, и для обоих эти названия являются именно самоназваниями.

Один из первых читателей этих заметок, замечательный лингвист, выступающий в интернете под именем wiederda, добавляет, что —

— по мнению академика И. М. Тронского, *weneto — принадлежит к индоевропейским этнонимам, рассеянным по различным территориям в результате доисторических миграций. То есть его уже исторические носители (в Арморике, Сев. Италии, Прибалтике) вряд ли представляли собой генетическую общность.

Таким образом, у Тацита описание образа жизни венедов и окружающих их народов слишком общее, делает вывод К. Егоров. В нем есть только те признаки, по которым венедов можно отнести либо к кочевникам, подобным сарматам, которые не имеют домов, а ездят в кибитках и на конях, либо к оседлым варварам, подобным германцам, которые дома имеют и передвигаются пешком. Здесь нет никаких специфических характеристик, могущих проявить этническую принадлежность венедов.

Другое, очень краткое упоминание венедов есть у Плиния, который причисляет их к сарматам. Плиний, в отличие от Тацита, не анализирует характеристики, присущие собственно венедам, а навешивает на них «этикетку», основываясь на внешних по отношению к ним соображениях. Для Плиния вся территория восточнее Вислы — это Сарматия, и, следовательно, племена, там живущие, — это племена сарматские.

Кроме Тацита и Плиния венетов, скорее всего, тех же самых, упоминает и Клавдий Птолемей в своем «Географическом руководстве» (II в. н. э.):

…занимают же Сарматию большие племена: венеды вдоль всего Венедского залива и севернее Дакии певкины и бастерны (бастарны), а вдоль всего побережья Меотиды языги и роксаланы, и глубже —

— то есть внутри, между —

— этих гамаксобии и аланы-скифы.

Птолемей, будучи более поздним автором, информативен гораздо меньше Тацита и к тому же ошибочно выводит венедов на побережье Балтики, которое в I–V веках занимали высаживающиеся волнами одно за другим германские племена.

Таким образом, остается сделать вывод и нам: какую-либо этническую принадлежность венедов-венетов, опираясь на свидетельства древних авторов, установить нельзя. Правда, интересную пищу для размышлений дает такое указание:

Форма этнонима у Тацита (Germ. 46: Venethi), как и соответствующие его формы у Плиния (Nat. Hist. 4. 97: Venedi) и Птолемея (III. 5. 7, 8: ????????), говорит о германском источнике. Написание — th-/-d-(-?-) отражает — ?-/-?-, с чередованием по закону Вернера, получившееся из и.-е. — t — в результате общегерманского передвижения согласных. Эта германизированная форма встречается у античных авторов только при обозначении венетов восточноевропейских. [27]

Получается, античным писателям про венедов рассказывали германцы? Не бастарны ли, в античных землях воевавшие?

Возможно. Позиционное сужение [e] > [i] было характерно для многих древнегерманских языков в разное время. Вероятно также, что это название могло пойти как раз непосредственно от пшеворцев. Если предположить, что те говорили на диалекте прагерманского языка, то это предположение, конечно, ничего не дает с научной точки зрения, но зато позволяет еще с одной стороны взглянуть на лингвистические параллели в немецком и русском языке.

Во всяком случае, есть о чем подумать. Ведь Тацит писал в промежутке между 55 — около 117 гг. н. э. (то есть когда жил). И упоминает еще готонов, что живут меж лугиями и ругиями. Таким образом, фиксируется момент, когда готы-готоны вклинились меж пшеворцами и оксывцами. Но венеды в это время у Тацита уже существуют и рыщут по лесам. Есть и бастарны, которые языком «повторяют германцев». Поскольку они из одной культурной общности (германской ясторфской) происходят, то венеды должны тоже говорить на каком-то германском диалекте. А следовательно, этот этноним может быть и их самоназванием. Может быть, от —

— *oeny-, V., стремиться, желать, любить, выигрывать, побеждать?

При суффиксе *-eto— лингвистических возражений это не вызывает. Но вызывает исторические:

Но был язык. Если он был прагерманским, то венеды — прагерманцы вне зависимости от того, осознавали ли они этот факт или нет. А вот это-то как раз плохо согласуется с тем, что в известных нам древне— и новогерманских языках их этноним в круг германских этнонимов не входит, а традиционно обозначает негерманское население на восток от основного ареала. То есть сами германцы венедов таковыми не считали и, видимо, имели для этого основания. А единственным основанием для отнесения к. — либо группы к «своим»/«чужим» в отсутствие прочих маркеров идентичности был, как уже замечено, язык. Таким образом, венеды Тацита et al., скорее всего, говорили не по-германски.

И дальше wiederda делает интереснейшее предположение:

По-каковски, в таком случае? Праславянский — очень сомнительно. Весьма вероятно, что их язык относился к некой индоевропейской группе, впоследствии исчезнувшей. Может, они были иллирийцы, как некоторые полагали. Или кельты.

Что ж, не лишено оснований, как говорится. Пшеворцы — культура-то кельтизированная. А о том, что иллирийские венеты могли «достаться» пшеворцам через лужицкую культуру, мы уже говорили…

Но все это, увы, зыбкие гипотезы и предположения. Потому я лично сделаю примерно такой вывод: венеды — это часть населения пшеворской культуры, еще не разошедшегося по будущим национальностям. Нам трудно такое представить, но ведь национальности не формировались каждая сама по себе от далеких племен питекантропов, а возникали почти что на наших глазах. Поэтому сейчас бессмысленно спорить, чьими предками были пшеворцы — германцев или славян. И тех, и тех. А сами были третьими. С этнической точки зрения это была еще глина. К кому пристанут, в каких природных условиях окажутся — на тех и похожи станут. Ибо нет еще национального сознания и самосознания.

Поэтому я так упорно хочу держаться подальше от этнического сопоставления археологических культур. Прежде всего, повторюсь, потому, что люди тогда не жили в понятиях этноса-народа. Народом считался volk (folk) — та группа достаточно близких географически хозяйств, которая совокупно могла выставить сотню-другую-третью воинов. Полк. Остальные опознавались по принципу своего или чужого языка. И те, кто говорил на непонятном языке, были «не мы» и не «люди». Следовательно, даже «полк» в сотню-две копий, уйдя со своей земли и победив другой «полк», сам становился вскоре другим «фольком». А если уходил достаточно далеко, чтобы начиналась языковая дивергенция — то через какое-то время превращался в «других», «не нас». При этом, вполне возможно, неся с собою по-прежнему признаки своей археологии, ибо продолжать делать свои вещи было привычно и удобно.

Точно так же — ясторфцы, лужичи и так далее. Они и не знали, что образуют единую культуру, общность: их собственной верхней национальной единицей был род, а все остальные — так, раз в год на тинг соберутся… Но не совсем чужаки, конечно, ведь на одном языке говорят…

Так вот, еще до разделения на племена часть пшеворских родов получила какое-то влияние, отличное от других. Может, в процессе латенского движения до них действительно какой-то осколок кельтских венетов добрался. И курсировали они где-то по Висле — Бугу — Припяти, где относительно пусто было.

А что собою представляли, собственно, венеты?

Тут можно только реконструировать, так как археологии по себе они фактически не оставили. Лес, что тут оставишь. А за четыреста лет жизни здесь они именно к лесу приспособились.

Например.

Нет нужды в долговременном доме. Все равно расчищенная от леса и удобренная его же золою земля хорошо родит не долее трех-пяти сезонов. А дальше отправляйся на новую раскорчевку и золение. Так лет за тридцать вокруг хуторка зона в буквальном смысле выжженного пространства остается. И надо сниматься всем родом-селением и на новое место перекочевывать.

Кстати, интересны в этой связи исследования, проведенные на Украине. На другом, правда, материале, на пеньковском, но принципиальной разницы с тем, что я тут описываю, нет:

Тщательное изучение стратиграфии ранних славянских землянок, построенных на Украине, показывает, что они существовали недолго. Д. Т. Березовец установил, что землянки могли простоять не более пятнадцати-двадцати лет, а каждые шесть-семь лет им был необходим капитальный ремонт. В каждом жилище могли разместиться семьи не более чем из шести или семи человек, как только число жильцов увеличивалось, приходилось строить новое жилище. [102]

Жилище на шесть-семь лет. А значит, что? Никакого фундамента. И долго, и дорого, и камня нет. Проще квадрат в земле вырезать, стены из бревен в него вставить, пол укрыть тесом да и жить в этой полуземлянке. Сверху соломой или дерном прикрыл — хорошо! Печку поставил — тоже недолговременную — каменки достаточно, почти что в виде очага.

Еще раз повторим вопрос: а значит, что? И повторим ответ: никакого фундамента. Ни в доме, ни в душе, ни в обществе. Нет долговременной собственности. Нет своей родины. Кстати, именно поэтому, как мы постоянно будем убеждаться, эти лесные жители станут снова и снова упорно возвращаться туда, где у них родина есть, но — сакральная. Где они были скифами-пахарями и им с неба упал золотой плуг.

Ничего не жалко, кроме нескольких орудий, необходимых для труда, но дорогих в силу технологии изготовления. Никого не жалко, ибо кроме нескольких своих, родных, прочие просто не нужны, поскольку расчистить гектар леса своими силами вполне возможно, а вот кормиться с него всяким посторонним совершенно незачем.

Ничего долговременного, ничего родного. Земля дарит лишь за счет ее опустошения, а не векового ласкового возделывания. А потому норма твоего потребления находится в прямой зависимости от нормы ее эксплуатации. И всего остального, следовательно, тоже.

Укреплений не строится. Зачем? Даже солдату тут взять нечего, кроме разве что корчажки глиняной. Да и той грубо лепленной. От зверя тын ухоронит. А одиночка какой сам не придет. Плохо тут к пришельцам относятся. Боятся их. А потому сразу убивают. Дабы худого не случилось.

Торговать нечем. Чтобы что-то купить, надо что-то продать. А для этого нужно сперва прибавочный продукт произвести. А что ты тут произведешь, когда на сотке полпуда зерна посеешь, а пуд по осени снимешь? Так что если железный топорик имеется — это хорошо, это богатство…

Нет собственности — слабые общественные связи. Ибо общество — это закон, а в дебрях закона нет. Все, что нужно от соседей — чтобы у них были мальчишки, готовые взять замуж девок из твоего рода. И, соответственно, девчонки, ибо и твой род должен прирастать детьми. Соседи располагаются не так чтобы близко — километрах в пяти-шести. Но и недалеко, так что несколько селений находятся в постоянном контакте, образуя «вервь», противопоставляя ее уже совсем дальним соседям из других вервей. Хотя признавая и за ними некую общность — один язык.

Воевать тут тоже не с кем. Разве что набредешь на такое же унылое селеньице. Но что там взять? А потому молодежь из нескольких селений сбивается в ватажки и ходит «щупать» чужих. Совсем дальних. Или совсем чужих, не своего языка. Подчас хорошо получается.

Через некоторое время этот опыт организации полупрофессиональных дружин из ищущей добычи, но базирующейся на собственные роды молодежи будет весьма продуктивно использован славянами…

Кстати, этот тип общины можно видеть и сегодня:

Опираясь на собственные материалы, собранные в Герцеговине и Черногории, Отто Шредер описал протоиндоевропейскую структуру родовой семьи.

Основной единицей этой структуры является задруга. В горных районах, где основным занятием было выращивание скота, ее размеры были невелики. Задруга возникла на основе рода — экзогамного клана, члены которого были связаны прямым кровным родством. Более крупное объединение было необходимо для совместного владения скотом, лесами и пастбищами, а также для их защиты от захвата.

Задруги, в свою очередь, объединялись в племена. Каждое племя занимало определенную территорию — жупу и возглавлялось жупаном или старшиной (старейшиной). За ним сохранялась личная власть, но все принципиальные вопросы решались на совете старейшин. [102]

При этом попытки связать венедов со славянами, «сделать» их славянами К. Егоров остроумно и бесспорно опровергает.

И тем не менее какая-то связь тут есть, раз у соседних со славянами народов существует традиция такой связи. Раз в сознании этих народов венеды каким-то образом «превращались» в славян.

Каким?

Для прояснения этого вопроса вернемся ненадолго к нашим днепровским бастарнам. Которых… уже нет!

«Днепровская» зарубинецкая культура закончилась максимум во II веке н. э. И довольно драматически. И связано это все с теми же сарматами. Которые, конечно, не собирались менять свой образ жизни из-за того, что скифов-пахарей сменили некие пришельцы. Как повадились налетать на земледельцев ранее и брать с них добычу, так и не прекращали позднее.

Иное дело, что постепенно усилились сарматы! И от тактики набегов перешли к тотальному уничтожению лесостепного населения:

Около середины I в. н. э., где-то в интервале 40–70 х гг., прекращаются захоронения на всех крупнейших могильниках этой культуры — Зарубинецком, Корчеватовском, Велемичи I и II, Отвержичи, Могиляны, Чаплин и пр. Полесье полностью запустевает, а в Среднем Поднепровье сохранившееся население меняет места обитания, спустившись с открытых холмов в болотистые и заросшие кустарниками поймы, труднодоступные для конников. [381]

Вина сарматов в этих разрушениях несомненна:

Южные пограничные крепости-городища носителей этой культуры в районе Канева погибают в пожарах, в слоях разрушений найдены характерные сарматские стрелы. На территориях, занятых прежде зарубинецкой культурой в Среднем Поднепровье, появляются сарматские могильники и курганы, достигающие почти что широты Киева.

Из этого следует, что от грабежа сарматы перешли к завоеванию.

Любопытно, что при этом от набега сарматов не пострадали нижнеднепровские скифские городища. Зато вокруг них плотным кольцом появляются сарматские погребения, а сами населенные пункты хорошо укрепляются. Значит, это захват, это уже сарматские города.

В результате в междуречье Днепра и Прута после 49 года возникло сарматское государство. Как говорят нумизматические и эпиграфические источники, возглавил его царь Фарзой. Серьезное, видимо, государство образовалось, коли даже собственную валюту выпускать начало! И прошу отметить: чеканил Фарзой свои монеты в Ольвии. То есть царство его оказалось в зоне притяжения эллинистических центров Северного Причерноморья, отчего сразу приобрело значение. Похожую историю впоследствии пережили готы со своим государством.

Но к этой теме мы перейдем чуть позже. А пока отметим, что «зарубинцам» нашим деваться было некуда. Их товарное производство должно было оставаться ориентированным на эллиннские города, а значит, любое базирующееся на них степное государство неизбежно обязано было заинтересоваться собственным контролем над поставками.

Бастарны же — точнее, уже местные их потомки, не будем путать с теми, кто поселился возле римского лимеса, — видимо, имели серьезные возражения по этому поводу. Потому к взаимоприемлемому компромиссу с сарматами не пришли. А посему вынуждены были эмигрировать, повторив путь, что проделало «скифо-пахарское» население после вторжения еще тех, «старых» бастарнов.

Кстати, тут есть смысл еще раз припомнить, куда уходила от скифов часть киммерийцев. В одних и тех же природных и военных условиях и реакция — одна и та же.

Так что часть зарубинецкого населения пожелала вернуться на историческую родину. Но не дошла. Там сидели какие-то пшеворцы. И, вероятно, это они вместе с носителями пшеворской культуры образовала постзарубинецкую зубрецкую группу на Волыни.

Часть разбежалась дальше по лесостепи. Этих людей связывают с постзарубинецкой группой Рахны на Южном Буге, а также похожими памятниками под Воронежем и на Хопре.

Некоторые археологи считают, что часть зарубинцев откочевала даже в Самарское Поволжье. Это нам интересно, потому что позже мы увидим аналогичный процесс, приведший к появлению там же именьковской культуры.

Основная же масса зарубинецкого населения сместилась на север и северо-восток — на Сулу, Сейм, Десну, в брянские леса:

На место отступивших к северу юхновцев в это время приходят из Среднего Поднепровья племена венедов, известные археологам как позднезарубинецкая культура.

Кое-кто, видно, проник и дальше на север:

не без их воздействия происходит в это же время трансформация днепро-двинской культуры в среднетушемлинскую, появляется небольшая примесь чернолощеной керамики и сосуды с насечками по венчику, что характерно для «памятников киевского типа». Местные днепро-двинские традиции, впрочем, тоже сохраняются. [381]

Днепро-двинская культура считается балтской. Но важно не это, а то, что вновь, как и при бастарнском завоевании, мы видим ту же картину: лесостепное население в случае войны бежит в северные чащи. Где у нас по-прежнему —

венеты, бродящие ради грабежа между бастарнами и феннами…

И это, пожалуй, единственное время, когда пшеворские венеды, возможные наследники иллирийских венетов, могли дать окружающим ассоциацию именно с будущими славянами — носителями R1a1. Убежавшие поначалу от бастарнов, но не имевшие возможности вернуться в родные края из-за того, что те не ушли дальше, а закрепились, дозарубинецкие лесостепные земледельцы могли поступить только так же, как постзарубинецкие: уйти на север — в леса и поймы, где могли или образовать собственную культуру, или слиться с кем-то из местных обитателей. Собственной культуры скифов-пахарей в лесах, насколько я знаю, не отмечено. Слиться же можно было либо с балтами — и превратиться в балтов, придав им, возможно, некий свой отблеск (благодаря которому, возможно, и различаются восточные балты с западными), либо с финнами — и превратиться в финнов.

Либо с венедами.

С соответствующей трансформацией в глазах окружающих.

ИТАК:

I–II века н. э. В результате попытки сарматов повторить успех скифов, образовавших мощную общность с местным населением лесостепной полосы, зарубинецкая культура разрушается. При этом отдельные части ее различного происхождения «разлетаются» в разных направлениях, образуя ряд постзарубинецких культур. Население «скифо-пахарского» происхождения традиционно подалось в северные леса. Там оно встретилось с уже родственным конгломератом древних выходцев из пшеворской культуры и бежавших от бастарнов «ранних» скифов-пахарей и слилось с ними. Тогда у окружающих народов и должна была возникнуть идентификация постоянно инфильтруемых волнами лесостепного населения венедов со славянами как потомками этого самого лесостепного населения (см. рис. 21).


Рис. 21. Генеалогическое древо






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх