IV. Замечательные личности из новгородских владык


Некоторые из личностей владык выказываются более других характерными чертами; они унесли с собой в потомство память об особенном уважении к ним народа. Таковы были из древних епископов известный своим поучением Лука, Никита и Нифонт. Никита был в начале инок печерский. Откуда он был родом — неизвестно. В Печерском монастыре он выдержал искушение от бесов, одно из самых характеристических. Сделавшись новгородским владыкой, кроме благочестивого и строгого жития, Никита прославился двумя чудесами. Было знойное лето; дождя ни капли не было. Земля была суха, как камень; былинки не выростало. Собрались новгородцы к владыке и стали просить его, чтоб он помолилися. Никита изрек им учительные словеса об исправлении жития, а потом воздвиг руки горе, — и вдруг дождь полился на землю. В другой раз было такое чудо. Сделался пожар. Сбежались люди гасить, но поднялся сильный ветер. Пламя разливалось во все стороны. Люди были в смятении, сами не зная куда деваться от угрожающего огня. Слышался плач и рыдание. Сказали об этом Никите. Никита помолился, и пламя внезапно угасло; и люди остались без вреда и прославили Бога. Никита ознаменовал себя и духовной бранью против врагов Церкви, которые в тот век должны были быть не кто другие, как сторонники язычества, еще неискорененного на севере.

Владыка Нифонт отличался своим энергическим характером, показанным тогда, когда, при избрании в сан русского митрополита Клима Смолятича без патриаршего посвящения, защищал власть константинопольского иерарха надо всей русской Церковью против возникшего стремления утвердить независимость русской Церкви самобытно и отдельно.

Память Иоанна тесно соединилась с эпохой славы Новгорода, с чудом Знамения Пресвятыя Богородицы и защитой свободы от покушения рождающегося самовластия в Восточной Руси. Как памятник его духовных подвигов, переходила в Новегороде из рода в род легенда о борьбе его с искусителем. Подражая древним аскетам, Иоанн изнурял себя молитвой и постом, запирался в узкую впадину или чуланчик, где едва мог поворотиться, и там предавался богомыслию, презирая неудобства и томления, которые претерпевала его плоть. Бес, который, как известно, всегда старается развлечь и отвлечь от молитвы благочестивых тружеников, делал ему разные споны (помехи). Был у владыки круглый медный сосуд, с двумя носками, висевший на цепи в маленькой впадине с внешней щелью для стока воды. Этот сосуд служил для владыки умывальником. Впадина затворялась дверцами от холода, проникавшего в щель. Все это и теперь показывается в Новгороде. Однажды, когда святой муж ночью стоял на молитве, бес вошел в сосуд и начал плескаться водою, чтобы перервать молитву старца праведного. Иоанн уразумел бесовские козни, подошел ко впадине и осенил крестным знамением сосуд; бесу некуда было выскочить; он пробил дыру в сосуде, но крестное знамение крепче меди: все-таки не выскочил бес и стал проситься: тяжело было отверженному духу под крестным знамением. Иоанн потребовал, чтоб он превратился в коня и свозил его в Иерусалим так скоро, чтобы в одну и ту же ночь можно было воротиться в Новгород. Велика была сила крестного знамения у праведника. Бес повиновался. Он явился в образе черного коня перед кельей Иоанна. Владыка сел на него и помчался быстрее ветра по воздушному пространству. Он прибыл в Иерусалим к церкви Воскресения. Церковные двери сами собой отворились; лампады сами собой зажглись в храме; святой поклонился гробу Христову и прочей святыне, и опять сел на своего волшебного коня, и на рассвете конь принес его в Новгород. Святой отпустил беса. "Смотри же, отче, — сказал бес — никому об этом не разсказывай! А то я тебе великую пакость сочиню!" Верно, бесовское самолюбие не могло выносить, как над ним, духом гордыни, будут смеяться и радоваться тому, что он попался впросак.

Однажды владыка был с честными игуменами и священниками на беседе и сказал: "Я знал единаго человека в Великом Новеграде, который в одну ночь был во Иерусалиме, поклонился гробу Христову и воротился назад". Хотя он и не сказал, что это был он сам, и ничего не упомянул о бесе, но лукавый и к этому придрался, и стал творить великие пакости Иоанну. Стало новгородцам представляться, будто из кельи честного архиепископа выбегает блудница; а некоторым, когда приходили они в келью владыки, воображалось то девичье монисто, то башмаки и женские одежды. Все это бес им в мечте показывал. Когда многие видели подобное, и во всем Новгороде стали думать дурно о поведении владыки, новгородское вече решилось наконец прогнать его. "Как можно — вопили новгородцы — на апостольском престоле терпеть блудника! Изгоним его!" Толпа с таким намерением бросилась ко владычному дому, а бес в это самое время в образе девицы выбежал из дома. Народ бросился в погоню, но не догнал; однако, все видели девицу, и этого казалось достаточно. Вытащили святого мужа из кельи. Напрасно он в недоумении вопил: Что это значит, дети мои? " Новгородцы поругались над владыкой и потом произнесли над ним такой приговор: посадим его на плот и пустим по Волхову; пусть выплывет из города нашего вниз по реке, куда волна занесет его". И вот владыку привели на большой (Великий) Волховский мост, подогнали к мосту плот и спустили его на плот. Бес был очень доволен. Владыка, ставши на плоту, поднял очи кверху и произнес: "Господи, не поставь новгородцам этого в грех: они сами не ведят, что творят!" Вдруг плот понесло против течения вверх по Волхову. Как только увидали новгородцы такое чудо, тотчас и догадались, что Иоанн невинен, что все виденное ими есть одно босовское мечтание. Толпа пошла к св. Софии и поручила всему освященному собору идти с крестами и образами по берегу Волхова за владыкой и просить его возвратиться на свой святительский престол. Духовенство немедленно пошло с крестами и образами; несли икону Пресвятой Богородицы. Весь Новгород — старые и малые — выбежал на берег с обеих сторон. Новгородцы кричали: "Возвратись, честный отче, великий святителю, Иване! Возвратись на престол свой, не оставь сиротами чад своих, не поминай нашего согрешения пред тобою!" Плот, на котором стоял владыка, плыл по воде тихо и торжественно в уровень с крестным ходом. Напротив выходил другой крестный ход из Юрьева монастыря, где увидали грядущего к ним владыку и спешили с честью встречать его. Какой-то юродивый известил о том архимандрита, прибежал к нему и сказал: "Скорей ступай встречать; святитель Божий Иоанн, архиепископ Ве-ликаго Новагорода и Пскова к нам плывет". Плот остановился, не доходя до Юрьева у левого берега. Духовенство и все новгородцы стали просить усерднее, слезами омывали ноги его, брали в руки концы одежды его и творили ими на себе крестное знамение. Святой был незлобив душой, простил всех и благословил всех. После того владыка отправился в Юрьев монастырь со всем духовенством, и весь народ последовал за ним. Там совершил он молебствие и воротился в Новгород с великой честью и славой. Тогда он рассказал перед всем новгородским народом от начала до конца свою дивную историю с бесом и кончил рассказ таким мудрым нравоучением: "Чада! творите всякое дело с испытанием; да не будете прельщены диаволом, чтобы не судить добродетели по зависти злобы. Тогда и сами будете повинны суду Божию; а впасть в руки Бога живаго страшно". Все новгородцы приговорили на том месте, где владыка на плоту пристал к берегу, поставить каменный крест на память грядущим поколениям. Радость была всеобщая, а бесу скорбь и безмерное пострамление.

В XIV-м веке владыка Моисей приобрел уважение современников строгой жизнью, благочестием; смирением и деятельностью. Родом он был новгородец. Получив в детстве книжное воспитание, которое располагало созерцательные натуры к монашеству — тогдашнему идеалу совершенства, он ушел из Новгорода в Тверскую Землю и постригся в Отроче-монастыре в Твери. Его родители и родные, узнавши, где он, убедили его перейти, по крайней мере, хоть на родину. Моисей поселился в Богородицком монастыре на Коломце, а потом перешел в Кол-мово, где уже спасался его родной дядя, Макарий. Здесь Моисей положил начало Колмовской обители. Отсюда, за постнические добродетели, взяли его архимандритом в Юрьев монастырь. Будучи архимандритом, Моисей был нелюбоначален и склонялся к уединению и молитве. По смерти архиепископа Давида его избрали владыкой. Его посвящал святой митрополит Петр. По известию жизнеописателя Моисеева, во время своего владычества он нанимал книжных писцов переписывать священные книги и распространял по церквам, созидал монастыри и церкви, наделял их иконами и утварью, и в то же время был помощник и заступник нуждающимся, не боялся говорить правду сильным и богатым, и всех учил пребывать в мире и единении. В 1329 г. Моисей отдался своей склонности к созерцательной жизни, оставил престол св. Софии и удалился в Кол-мовский монастырь. Место его заступил Василий Калека из белых священников, принявший монашество уже после своего избрания в сан владыки, человек деятельный, известный тем, что построил каменный город около Детинца. Через двадцать три года после смерти Василия Моисей снова призван был на престол св. Софии. Маститый старец с энергией защищал свободу новгородской Церкви от притязаний московского митрополита. Ему не суждено было и он сам не хотел окончить жизнь в звании владыки. В 1359 г. он снова удалился в монастырь Михаила Архангела на Сковородке и умер в 1362 г. По смерти признали его святым. Оба раза, когда он покидал управление, новгородцы убедительно просили его остаться, и так дорожили им, что в первый раз после его удаления восемь месяцев не решались выбирать другого архиепископа.

В конце XIV-го и в начале XV-ro века выдается резко личность Иоанна III-го. Он был пастырь энергический, имел влияние на политические дела, защищал независимость новгородской Церкви и Великого Новгорода и претерпел за то временное заточение в Москве. Великий князь злобился на него за благословение, дарованное новгородцам на войну против него.

В XV-м веке светлеются, одна за другой, личности Евфимия II-го и Ионы. Эти личности замечательны для нас и потому, что о них сохранились довольно подробные жизнеописания, составленные современником Пахомием Сербом, представляющие много интересных подробностей о тогдашней жизни вообще.

Евфимий был сын новгородского служителя у церкви св. Фе-одора — по имени Михея и жены его Анны. Рождение Евфимия описано в его жизнеописании наподобие многих древних рассказов, где представляется, что богоугодившие мужи рождаются от престарелых родителей, и посылаются им, по силе их молений, от Бога, как милость. Михей и Анна дожили до старости и грустили, что у них нет детей; они беспрестанно ходили просить о чадородии Пресвятую Богородицу к одному из образов ее в своей церкви. По таким молитвам, Анна родила сына, окрещенного под именем Ивана. Родители принесли младенца в ту церковь, где до его рождения долго молились о его существовании. Положили его перед образом, отдавали его в дар Пресвятой Богородице и так говорили: "Вот тебе, царица Владычица, то, что ты нам даровала, приносим тебе; как прежде мы изрекали устами нашими печаль свою пред тобою, так теперь приносим тебе и радость нашу! Соблюди его". Черта эта, вероятно, указывает на существовавший у благочестивых людей обычай отдавать детей Богу в самом их младенчестве. Бывало же, что родители продавали детей в рабство; после того они уже теряли над ними свои родительские права. Подобное было и здесь: ребенок, положенный таким образом перед иконой, не принадлежал более своим родителям, а делался собственностью того, кому власть родительская передавала свое естественное право над ним. Собственно родители, отдавши дитя свое Богу подобным образом, не должны были уже и брать его назад; и потому жизнеописатель Евфимия счел нужным пояснить, что младенец не мог существовыать без матери, и, следовательно, только необходимость заставила родителей взять к себе то, что уже было им более не свое. Когда ребенок подрос, родители отдали его в научение. Чтение божественных и церковных книг было его исключительное духовное воспитание, так что он не читал ничего, кроме книг духовного содержания, и ни в чем более не упражнялся, кроме такого чтения и вообще занятий, ведущих к богомыслию (обыче же во инех не упражнятися, разве еже в божественная ведущих). Настроенный таким чтением, молодой Иван в пятнадцать лет возраста пожелал удалиться в монастырь. Это было естественно, когда он с нежного возраста должен был сродниться с той мыслью, что родители тотчас после рождения уступили его Богу, и он не мог избрать никакого другого жизненного пути, кроме монашеского, считавшегося наиболее богоугодным. Жизнеописатель, для придачи своему святому большей степени небесного влияния на его жизнь, говорит, будто он не знал о призвании, приготовленном для него родителями во младенчестве.

Перед тем не задолго как-то иноки Евфросин, Игнатий и Галактион, по частому обычаю того времени, вышли из монастыря, где были, и основали пустыню или киновию в Вяжищах посреди лесов и болот. Высшая сила руковыодила ими. Когда они пошли искать удобного места для пустынно-жительства, то дали себе зарок, что будут странствовать, пока им не будет указано свыше, где им оставаться. И вот, проходя по лесу, ощутили они приятный запах; то было им знамение, что в этом самом месте Богу угодно указать им приют; тут скитальцы построили себе келью и часовню. К ним пришел священник, по имени Пимен. Так как после этого было кому у них совершать богослужение, то деревянная часовня перестроена была в церковь и посвящена во имя святителя Николая. Обыкновенно, вновь заводимые уединенные пустыни никак не укрывались от взоров человеческих, как того хотели основатели. Напротив, туда-то народ и приливал под впечатлением тогдашней набожности, любившей новые пустыни. Это было тем естественнее, что место, где они поселились, находилось в двенадцати верстах от Новгорода. Этим четырем подвижникам жизнеописатель Евфимия приписывает основание Вяжищенской обители; но из межевой границы Юрьевского монастыря 1321 г. существование Вяжи-щенского монастыря видно еще в XIV веке, и следовательно, если эти иноки действительно были основателями обители в Вяжищах, то разве обители некогда уже существовавшей, но разоренной или оставленной в запустении. Кругом были малые поселения и имения новгородских бояр. Один из таких бояр, живший в своем селе, стал посылать братии пищу; потом случился у него на теле веред; он помолился Николаю чудотворцу, — веред прошел. Боярин пришел в Вяжищенскую киновию, — а церковь в ней посвящена св. Николаю. Боярин заключил, что он исцелением своим обязан чудодейственному покровительству святого над этим храмом и записал в монастырь свои села, прилегавшие к месту, где стояла обитель. Когда монастырь, таким образом, получил обеспечение, стали приходить в него подвижники. Братия множилась. Туда-то пришел и молодой Иван (Евфимий). Пимен, бывший в монастыре уже игуменом, постриг его. Евфимий, живучи там, скоро приобрел известность по своему уму и познаниям. В том веке умственное дарование под монашеской рясой легче всего привлекало к себе уважение, потому что все интересовались тем, что происходило в монашеском кругу необыкновенного. Достигла весть о Евфимий до владыки Симеона.

Симеон потребовал его к себе, полюбил молодого человека и сделал его своим казначеем — звание очень важное. До того времени, — говорит жизнеописатель, — звание это давалось мирянам; а над Евфимием был первый пример, когда оно дано монаху. После смерти Симеона возведен был на архиепископство Евфимий Первый. Инок Евфимий, видно, не сошелся с новым владыкой: он оставил должность и удалился в Хутынский монастырь; но через несколько времени старцы монастыря на Лисьей Горке пригласили его к себе в настоятели. Такие примеры призвания на игуменство из чужого монастыря были исключением из обычая, по которому игумен монастыря выбирался братией из среды себя. Вероятно, Евфимий был приглашен или потому, что личность его стала везде известной, или же оттого, что, быть может, монастырь на Лисьей Горке зависел от Хутынского. Приобревши уважение между новгородцами, как умный и ученый, по тогдашним понятиям, духовный, по кончине Евфимия I-го игумен лисьегорский поставлен был в число трех кандидатов на достоинство преемника умершему. По обыкновенному порядку, стали выносить из св. Софии запечатанные жребии; Евфимиев остался на престоле. Толпа народа с духовенством отправилась на Лисью Горку и с торжеством привезла его во владычные палаты. Евфимий отрицался, говорил, что недостоин такого высокого сана. Это нравилось народу, считалось добродетелью; очевидно, каждый владыка должен был говорить таким тоном.

Евфимий II был единственный владыка, избегнувший посвящения от московского митрополита, с тех пор как московские митрополиты стали русскими первопрестольниками. Евфимий, как уже было сказано, посвящался в Смоленске от Герасима, киевского митрополита. Во все время своего управления этот архиепископ показывал ум в делах и располагал народ к себе приветливостью и щедростью. В делах политическх ничто без него не делалось. Но ничем так не отличался Евфимий, как построением множества церквей в городе. Жизнеописатель, восхищаясь этим, говорит: "Если ты хочешь видеть нечто малое от великих, прииди к великой Софии Премудрости Божией и возведи окрест очи твои, и узришь пресветлые храмы святых, как звезды или как горы, им созданные; не голосом, но вещью вопиют они о Евфимий; один храм показывает красоту своей утвари и вещает: это достояние архиепископ Евфимий даровал мне! Другой показывает благолепие своего построения и говорит: вот как он меня украсил! Третий же говорит: а меня от основания воздвиг! Св. Иоанн Златоуст вещает в горнем месте: он мне храм создал на земли; а я умолю Творца даровать ему храмину на небеси! А великий храм Софии Премудрости Божия стоит посреди храмов новгородских, как град царя великого; он обветшал от времени многовечный, а владыка Евфимий обновил его в прежнее благолепие и украсил многою добротою и иконами. Сей храм красотою своего создания как бы перстом указывает на него и говорит: се красота моя и похвала церкви — Евфимий великий. И похваляясь Богу о нем, вещает о себе и о церквах Великаго Новгорода к Богу: "се аз и дети, яже ми дал еси!" — Кроме церквей, Евфимий состроил владычные каменные палаты, вместо деревянных, и при них разные каменные службы, поварни, хлебные сушильни, кельи для монахов и ру-кодельников, а в своем саду построил высокую башню с часами, возбуждавшими удивление. Во всех этих постройках действовал его казначей Феодор, большой художник. Вспомнил он и свою Вязищенскую пустынь, где протекла его юность; там построил он каменную церковь и приказал расписать. Новгородцы, зная, что их любимый владыка особенно расположен к этой обители, содействовали своими приношениями ее благолепию. Уже к старости в Вяжищенском монастыре владыка построил каменную трапезу, расписал ее и учредил, по случаю ее освящения, пре-светлый и многорадостный праздник; и никогда не видали его таким веселым, как в этот день.

В числе заслуг его жизнеописатель ставит ему то, что он громил своим пастырским словом гордость богатых и сильных, обличал их неправду, останавливал их несправедливые действия, надзирал за святостью браков, преследовал незаконные совокупления, и ни для каких просьб не изменял своих решений. Составилось о нем такое верование, что если кто его не послушает, а он возложит суд на Бога, то Бог исполнит волю святителя, — непокорный понесет наказание.

Через год после освящения трапезы в Вяжищах Евфимий стал ослабевать. Было последнее воскресенье перед великим постом. В вечерни собрался народ: приходили по обычаю прощаться с владыкой у св. Софии. Попрощавшись с ним, миряне, в его присутствии, целовались друг с другом: так наблюдалось тогда в Новегороде. Последний раз прочитал им владыка обычное постовое поучение о том, чтобы они во святые дни четыредесят-ницы соблюдали чистоту и удалялись пьянства, от него же все зло начинается. Покончив такое поучение, благословил владыка паству, и поехал на Лисью Горку; народ толпами провожал его. На Лисьей Горке Евфимий в тот же вечер учредил братии трапезу, просил у всех прощения, а потом удалился в келью: там он после того пробыл безвыходно неделю в посте и бдении. От таких усиленных трудов старик, уже слабый здоровьем, спал в недуг и скончался 11-го марта в 9 часов ночи, правивши паствой | своей 29 лет и четыре месяца. Он отошел от мира в совершенной памяти, торжественно простился со всеми и всему Великому Новгороду даровал свое предсмертное благословение. Уже тогда началась распутица: разлилась вода. Тело его привезли в св. Софию на лодке, а после отпетия отвезли, по его завещанию, в Вяжищенский монастырь. К большему уважению его памяти послужило то, что когда стали обмывать его тело, то нашли на нем железные вериги. Они были положены на его гробе.

Не задолго до смерти Евфимий отправил священника Евмена к митрополиту просить от него прощальной грамоты. Может быть, тут действовало желание вполне примириться для своих преемников с митрополитом московским, от которого он не получил посвящения, и от которого, как кажется, во все время своего архиепископства он почитал себя независимым. Евмен привез желаемую грамоту уже шестнадцать дней спустя после его погребения. А между тем, прощальные грамоты давались в руки умершим при положении в гроб. Решились вскрыть гроб владыки. Тело оказалось нетленным, когда подняли крышку. Руки находились в благословляющем положении. "Еще хранит Господь Великий Новгород!" — сказали тогда новгородцы. Прочитавши над мертвым прощальную грамоту, положили ее в руку усопшему, опять закрыли гроб и опустили снова в землю. С тех пор над этим гробом творились чудеса; а железные вериги, висевшие над гробом, исцеляли от лихорадки тех, которые к ним прикасались и возлагали их на себя.

Преемник Евфимия, Иона, был родом из Новгорода. Биограф его, подобно большей части из своей собратьи, старается указать, что в детстве своем Иона был предъизбран к своему поприщу. Еще дитятей он осиротел: какая-то вдовица взяла его на воспитание, обходилась с ним как мать родная и отдала дьякону для научения священным книгам. Иона был сирота, терпел бедность, был слабого сложения и часто хворал. Мальчик всегда кроткий и грустный, он не резвился со школьными товарищами: г, после ученья ребятишки выходили тотчас играть на улице, а он стоял себе вдали от них.

Однажды вечером, когда дети играли на улице, а сирота стоял вдали и не принимал участия в играх сверстников, проходил по улице юродивый Михаил Клопский. Он творил свое первое шествие по Новугороду. Ребятишки как только завидели, что идет по улице какой-то чудак, стали над ним дурачиться, кидали ему сор в лицо и катали камешки под ноги. Михаил, не обращая внимания на шалунов, побежал к углу улицы, где стоял сирота.

"Дневной свет" — говорит жизнеописатель — "уже оскудевал; а внутренния очеса Михайловы были пресветлы". Подошедши к сироте, юродивый взял его за волосы, поднял выше себя и закричал: "Иване! учи книги прилежно! Будешь архиепископом в Великом Новегороде!" Потом он обнял его и ушел.

Грустная сиротская судьба, меланхолическое настроение нрава, наконец, быть может, и пророчество юродивого — все это расположило юношу сделаться иноком. Он поступил в Отенский монастырь, верстах в сорока пяти от Новгорода, неизвестно когда и как. Там он был со временем избран в игумены, а после смерти Евфимия наречен владыкой Великого Новагорода и Пскова. Много лет прошло: Михаила юродивого не было уже на свете; мальчик-сирота стал старик; а пророчество юродивого сбылось.

Как предшественник его Евфимий заботился о Вяжищенской обители, откуда был возведен в архиепископский сан, так Иона любил и украшал Отенскую обитель: построил в ней церковь, расписал ее, снабдил сосудами и книгами, купил ей рыбные ловли и села. Он приказал себе заранее приготовить гроб в созданной церкви трех святителей. Жизнеописатель заметил, что он тратил на это не церковное имущество, необходимое для содержания священников и нищей братии, а свое особное. При нем-то и по его побуждению стали сочинять жития и службы разным русским святым. Так захожий серб Пахомий написал жития св. Ольги, Варлаама, архиепископа Моисея, митрополита Алексия, преподобного Саввы Вишерского и архиепископа Евфимия.

Чрезвычайно замечателен рассказ о поездке Ионы в Москву. Князья Василий и Иван и митрополит потребовали к себе архипастыря. Уже стар и дряхл был Иона, тяжко было ему поднять долготу путную; но жалость над людьми своими побудила его все преодолеть (видяше бо ков на люди свая, зависти ради). За три версты от Москвы его встречали высланные великим князем бояре, а митрополитом — архимандриты и игумены. В Кремле ему устроено было несколько почетных встреч, одна за другой — перед великокняжеским двором и потом внутри двора; на ступенях великокняжеских хором встречали его княжеские сыновья, а в предверии сам великий князь ввел его в дом свой. За архиепископом несли дары великому князю от Великого Новагорода; митрополиту также привезены были дары. Несмотря на такие почести, архиепископ скоро увидел, что великий князь не расположен к Великому Новгороду. Его самого как будто задерживали в Москве. Московские бояре, приходя к нему, жаловались, что Великий Новгород держит великокняжеское имя не по лепоте, и намекали, что великий князь хочет воздвигнуть руку свою на строптивый город. Однажды были все вместе — и великий князь, и сын его, и митрополит Иона, и наш архиепископ. "Я презираем от Новгорода! — сказал великий князь: — а мне Бог даровал власть великаго княжения над всеми князьями русскими, — хочу поднять руки на Великий Новгород". Иона стал защищать новгородцев, но князь приходил от того в пущую досаду и говорил с сердцем. Тогда владыка, обратясь к митрополиту, сказал: "Если ты не отведешь зависти от моего града, не преложишь вражды на любовь, презришь моление наше о граде нашем; если великий князь занесет руку на кротких людей, ничем его не обидевших, то знай — зависть и разделение узрятся в чадах его! " Обратясь к великому князю, Иона сказал: "Ныне услыши молитву мою и избери благое; ты, князь, благочестив, силен, над князьями меньшими поставлен, ты можешь добро творить; не воздвигай же неправды на праведных, не доверяй клевете нечестивых языков, взирай тихими очами на повинующихся тебе, и не покушайся порабощать свободных! Тебе самому приближаются дни! Сыну твоему Ивану придется держать хоругви русския; да не нарушит он свободы Великаго Новгорода, а я со всеми своими буду молить за него всесильнаго Бога; я испрошу ему свободу от ордынских царей за свободу града моего. Я буду молить Господа, да возвысит десницу сына твоего над всеми, и покорит ему всех супостатов его; да прославится он властью паче своих прародителей; да укрепится княжение его в руках его, и да прострется сила его над многими и примет он под власть свою великия страны; пусть только живет благочестно и смотрит тихими очами на подвластных".

Великому князю очень понравилось обещание свободы сыну своему от ордынских царей. Иона говорил так, что великий князь верил его словам, или по крайней мере боялся не поверить речам старика святой жизни. И великий князь обещал архиепископу хранить свободу Великого Новгорода, отложил гнев и даровал мир, утвердил свое слово перед митрополитом, и просил святителя помнить свое обещание. А Иона повторил свое обещание: за хранение свободы Великого Новагорода выпросить ему у Бога обещанную сыну его свободу от ордынских царей и начальство над русскими хоругвями. Старец заплакал. Князь и митрополит удивились этому внезапному плачу. "Кто в силах озлобить людей моих толикое множество? Кто может смирить величество града моего? — сказал владыка: — усобицы смя-тут их; разделение между ними низложит их; лесть неправды расточит их, и неправда зависти развеет их! Но по крайней мере я не увижу этого; во дни мои даст Бог мир и тишину, и благословение моим людям!" Он выпросил у князя судебную свободу своему монастырю от всякого насилия. Так Иона, защищая свободу своего града, в то же время заискивал покровительство великого князя над своим любимым монастырем. "Он духом прозревал, — говорит биограф, — что недолго будет держаться свобода его града, ради множества неправды и насилий в нем, и потому-то выпросил навеки свободу своей Отенской пустыни". Василий с радостью дал ему грамоту; с честью возвратился Иона и, исполнив обещание, данное им на пути в Москву, построил храм препод. Сергию. Через несколько времени пришло ему письмо от митрополита; последний просил архиепископа прибыть к нему, ибо сам чувствовал себя нездоровым и хотел посоветоваться с новгородским владыкой о преемничестве по себе. Но архиепископ отговорился болезнью и вскоре услышал, что митрополит скончался. Тогда он повелел своему монаху Пахомию, составителю житий, написать житие и службу Ионе митрополиту.

Житие говорит об архиеп. Ионе, что его уважали не только князья московские, но и в се соседние — тверские, смоленские, полоцкие, литовские, владетели немецкие. Все соседи хранили союз с Новгородом; глубокий мир почивал на пределах его. Новгородские граждане, внимая поучениям своего архипастыря, воздерживались от междоусобий; плодороднее, чем в прежние годы, стали поля в Новгородской и Псковской Землях; изобиловала страна овощами; благодать почивала над ней молитвами архипастыря Ионы; радость, веселие, тишина, мир, любовь царствовали повсюду; не слышно было голоса вражды и мятежа: таковы были лета его владычества. Однажды только постигла при нем Новгород смертоносная болезнь. Тогда он утешал скорбящих людей своих златоустовскими словесами и так поучал их: "язва сия постигла нас за то, что мы упитались как тельцы и, живучи в довольстве, забыли страх Божий. А все же и тут видна милость к нам Божия: не подвиг на нас Господь иноплеменников, не отдал страны нашей на расхищение и пленение; кого постигнет язва, все-таки тот умрет в дому своем на руках ближних своих и погребен будет руками священников, и поминовение по нем совершится священными службами. Прибегните к покаянию, молитесь Богу и поступайте лучше. И Бог вам даст здоровье." И люди, слушая своего владыку, крепились и с твердостью переносили бедствие.

Ослабев от старости и не владея уже ногами, Иона написал собственноручно завещание, просил новгородцев не оставлять Отенской пустыни, поручал ее в защиту своим преемникам. Он скончался как праведник; его похоронили в дубовом гробе — в церкви Иоанна Предтечи, созданной им, и не посыпали его землей до сорока дней, пока совершались по нем обычные панихиды.

Во все это время его тело не издавало смрада. Заметив это, и после сорока дней не стали засыпать гроба Ионы, а сделали над ним деревянный досчатый склеп. Годы проходили. Люди, приходившие на молитву, стояли около его гроба. Случались летом сильные жары. Никто не ощутил от гроба дурного запаха, и люди стали признавать его святым; толковали, что над гробом добродетельного новгородского архипастыря совершаются чудеса.

Открытие мощей святителя Ионы, однако, относится к XVI веку, — времени, когда в Новгородской области свирепствовали голод, опустошительные пожары и сильный мор: погибло до семи тысяч народа — по уверению "Известия о явлении Иони-ных мощей". В то же время, когда церковное единство разорвалось ересью и тайным влиянием реформатских учений, происходили, как рассказывали, странные знамения: в церковь, во время пения, врывались собаки и никак нельзя было их выгнать. Эти таинственные собаки знаменовали еретические учения, заражавшие не только мирян, но и самих духовных. Тогда в Отенском монастыре случился пожар в дымнице хлеботворни-ка под трапезой. Сталось это во время заутрени. Двое мужчин, вспомнив, что тело Ионы осталось непогребенным, а только заложено досками, бросились спасать гроб, выхватили его и поставили посреди церкви. Пламя охватило церковь; стены ее сгорели; а рака с телом осталась невредима. То было для многих явным свидетельством неба о святости архиепископа Ионы. По возобновлении монастыря совершено было открытие мощей, и архиепископ причеслен к лику святых. Восставал только один архимандрит и доказывал, что нетленность не есть еще доказательство святости, и что, сверх того, тело Ионы оставалось незарытым в землю совершенно неправильно. Но тот архимандрит был преемник епископа Кассияна-еретика и сам такой же тайный еретик.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх