• НА ПУТИ К УЛИЧНЫМ ДЕЙСТВИЯМ
  • ЭКОЛГИЯ И ПОЛИТИКА
  • НАЧАЛО МИТИНГОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ
  • «ГАЙД-ПАРК» И СТРАНА
  • НА ТОМ ЖЕ МЕСТЕ, В ТОТ ЖЕ ЧАС
  • РАЗГОН
  • РЕВОЛЮЦИЯ, КОТОРУЮ ОНИ НАЧАЛИ
  • ГЛАВА ШЕСТАЯ

    УЛИЧНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ

    НА ПУТИ К УЛИЧНЫМ ДЕЙСТВИЯМ

    ЭКОЛГИЯ И ПОЛИТИКА

    В 1986—1987 ГОДАХ перестройка, а с ней и судьба неформалов, зависела от доброго слова партийных реформаторов. В первой половине 1988-го неудовлетворенность населения первыми итогами реформ стала переходить в новое качество. Несмотря на заявления с высоких трибун, вся власть на местах оставалась в руках достаточно консервативных аппаратчиков, и активная часть населения связывала неудовлетворительные результаты реформ с сопротивлением бюрократии. Если бы реформаторы перешли к рынку уже в 1988 году, как и следовало из логики реформы 1987-го, то они, возможно, столкнулись бы с консервативным социальным протестом, которому неформалы-социалисты попытались бы придать демосоциалистическое звучание. Но поскольку следующий этап социально-экономических реформ задержался на несколько лет, массовое недовольство продолжали вызывать старые структуры партократии. Ослабевала вера в то, что прогрессивные силы в КПСС смогут сами добиться перемен к лучшему. Весной в Астрахани и Южно-Сахалинске прошли массовые митинги против первых секретарей обкомов. Но значение локальных выступлений всегда меньше, если протест не переносится в столицу.

    В начале 1988 года московские неформалы пришли к выводу о необходимости инициировать массовые демократические политические манифестации, в которые будут вовлечены не только сами неформалы, но и люди, прежде не принадлежавшие к оппозиции. Копившееся в обществе недовольство торможением реформ могло, по мысли лидеров движения, быть канализировано в эту кампанию и оказать воздействие на политический курс.

    До мая 1988-го политические неформалы были «страшно далеки от народа». Это было важнейшей проблемой, от решения которой зависело, смогут ли они вообще что-то изменить в ходе событий.

    Оставаясь в рамках закона, нужно было признавать право авторитарного режима КПСС на монополию собственно политической деятельности. Но и выйти за его рамки нужно было так, чтобы не оттолкнуть человека с улицы. Для того чтобы запустить цепную реакцию митинговой революции, нужно было провести такую акцию, которую власти хотя бы сначала не смогут разогнать.

    Весной 1988 года власти не разгоняли тематически ограниченные, не общеполитические митинги экологов. Зеленые, которые тогда вызывали у партийного руководства наименьшие опасения, смогли выступить в авангарде уличной демократии. В марте прошел митинг защитников Битцевского парка. «Общинники» оперативно установили контакт с зелеными и стали распространять их информацию. 12 мая они приняли участие в скоротечном митинге экологической общественности перед Моссоветом. Чтобы митинг не разросся, власти пригласили собравшихся в здание Моссовета, на встречу с председателем исполкома В. Сайкиным. Участвовавшие в митинге и встрече «общинники» при поддержке зеленых развернули полемику с отцами города по поводу «временных правил», которые не дают экологам и другим гражданам демонстрировать свое мнение.

    Вспоминает А. Исаев: «Речь зашла о „временных правилах“. А мы тогда раскопали дореволюционную статью Ленина, где он выступал против любых ограничений на митинги и демонстрации. Что не надо никаких разрешений. И я просто вышел и это все зачитал. Они были поставлены в неловкое положение, и Прокофьев мне сказал: „Вы еще очень молодой человек, а уже большой демагог“. Это вызвало взрыв возмущения: почему чиновник оскорбляет общественность. Кто-то крикнул: „Ленин демагог?“ И тогда Прокофьев решил сыграть в демократизм и стал говорить, что Ленин – не догма. В некоторых вопросах он с Лениным не согласен. Вот, Ленин требует предоставлять помещения для митингов бесплатно, а почему бы не брать за это деньги?»

    Несмотря на готовность использовать имя Ленина в полемике с официозом, «общинники» в это время уже достаточно откровенно демонстрировали свою оппозиционность ленинской идеологии. Так, в мае 1988 года «Община» публикует реферат работ Каутского о диктатуре пролетариата и ее перерождении в России.

    Первый опыт выступления вместе с зелеными вдохновил «общинников» на подготовку массовой, уже чисто политической манифестации. И тут «общинники» сошлись во мнении с лидерами «Гражданского достоинства», которых мучила та же проблема.

    Вспоминает А. Исаев: «Ко мне подошел Витя Золотарев, с которым были хорошие личные отношения, и сказал, что хорошо бы провести какую-то уличную акцию. Решили собраться, попить чаю – по несколько человек от двух групп. Обговорили, как можно провести выступление».

    Сначала у «Гражданского достоинства» была идея затесаться в толпу и провоцировать тусовки, обсуждающие политику (позднее митинги часто превращались именно в такое действо). Но «общинники», которые уже участвовали в митинге зеленых, хотели чего-то более грандиозного, чтобы была возможность до появления властей привлечь максимальное внимание прохожих. Сошлись на том, что можно провести демонстрацию. Финальное место определялось традицией диссидентских выступлений – Пушкинская площадь. Там нашли удобное место перед комбинатом «Известия» (заодно и пресса из окон увидит, что творится). Здесь предстояло возникнуть московскому Гайд-парку. Маршрут прорабатывали в строжайшем секрете на местности.

    Поскольку социальных поводов для выступления не было, то главным требованием несанкционированной демонстрации была сама свобода митингов как таковая, то есть отмена «временных правил». Предлагалось устроить свободу явочным порядком и уже в ходе митинга говорить, кто о чем хочет: излагать программы, обсуждать текущее политическое положение. А политическая ситуация как раз предъявила неформалам еще один повод для выступления – выборы на партконференцию.

    В это время волну возмущения в среде демократической общественности вызвали махинации во время выборов на XIX партконференцию. КПСС все еще воспринималась как руководящая структура общества, а выборы на партконференцию – репетицией выборов в парламент. «Трудно назвать хотя бы один московский район, где не были бы зафиксированы нарушения условий выборов, спуска вниз кандидатур, заваливание неугодных»[144], – говорилось о XIX партконференции в воззвании «Социалистической инициативы». Впрочем, эта организация, несмотря на приглашение, не примет участия в демонстрации 28 мая.

    «Общинники» относились к выборам на конференцию скорее как к поводу для критики КПСС. Недемократичность выборов доказывала недемократичность правящей партии. «Проталкивать» либералов было бессмысленно, так как те не взяли никаких обязательств перед оппозицией («общинники» встречались в это время с Ю. Афанасьевым, но переговоры кончились ничем).

    Вспоминает В. Гурболиков: «Наше отношение к либералам-коммунистам перед митингами определялось фразой Ленина: „Пролетариат борется, буржуазия крадется к власти“.

    «Общинники» скептически относились к парламентаризму, но желание привлечь к демонстрации дополнительное влияние и оказать воздействие на ход борьбы в верхах сделали свое дело – одним из лозунгов демонстрации было: «Конференции – честные выборы!»

    Другие лозунги были посвящены программе неформалов. «Цель акции заключалась в том, чтобы показать всему миру, что в СССР есть оппозиция со своими идеями, потребовать свободы для изложения своих взглядов».

    Вспоминает А. Исаев: «Учитывалось, что приедет Рейган, и может быть, нас не рискнут разгонять в этот день, хотя, конечно, попробуют отомстить потом. В последний момент выяснилось, что 28 мая, на которое мы назначили акцию, – день пограничника, и власти могут организовать нападение „пьяных погранцов“. Была прекрасная возможность нас отметелить. В общем, опасений было множество. Но тогда Шубин занял очень твердую позицию – нужно выступать. Обратной дороги нет. И мы приняли историческое решение – выступать во что бы то ни стало».

    Идея демонстрации вызвала открытый раскол в Федерации социалистических общественных клубов – «Социалистическая инициатива» отказалась участвовать в выступлении. «Когда мы с этой идеей выступили, то Кагарлицкий и Малютин выступили против:

    Вспоминает В. Гурболиков: «Дело обреченное, опасное, этого делать не нужно». Интересно, что позднее, когда демонстрантов стали разгонять и бить, они вдруг проснулись и стали говорить, что нужно все же выходить».

    НАЧАЛО МИТИНГОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

    ПЕРВАЯ МАССОВАЯ демократическая демонстрация 80-х была подготовлена тщательно и скрытно. В. Золотарев вспоминает, что разработка конспиративного плана начала демонстрации принадлежит «общинникам», которые «культивировали в себе конспиративность и играли в эту игру более основательно»[145]. Участники скрытно собрались в трех местах, и в условленный час вышли на площадь перед Большим театром, где их ждали заранее оповещенные корреспонденты.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Видимо, власти не знали, где акция точно произойдет, и к Большому милицию не нагнали».

    С. Митрохин так описывал происходящее: «Дата 28 мая, уже славная именем Матиаса Руста, войдет в историю как праздник, имя которому – разгул демократии… 15.55. В сквере перед Большим театром собираются всевозможные неформалы… 16.00. По призыву организаторов (А. Исаева, А. Шубина, В. Золотарева) демонстранты деловито размещаются на ступенях Большого театра. Между колоннами ко всеобщему соблазну (а частично и шоку) развивается черное знамя Анархии с нашитой посредине красной звездой. На обозрение прохожих и многочисленных операторов (и оперативников) выставлены плакаты с лозунгами: „Вся власть Советам!“, „Долой временные правила!“, „Социализм для народа, а не народ для социализма“, „Социализму – кооперативную основу“[146]. Участникам раздаются листовки: «Общественно-политические клубы добиваются создания прочных правовых гарантий демократизации»[147].

    Со ступеней театра к собравшимся и случайным людям обратился А. Василивецкий, который призвал всех принять участие в демократической демонстрации. Неформалы развернули лозунги.

    Появилась милиция, принялась перекрывать выход к улице Горького. Но демонстрация вдруг «исчезла». Колонна примерно в 200 человек двинулась не прямо на улицу Горького, а через переулки. До выхода из переулков оставалось совсем немного, когда дорогу перегородили три милиционера с мегафоном. Офицер обратился с вопросом: «Кто старший?» Возникло замешательство. На амбразуру бросился В. Золотарев: «И тут я, воспитанный в наивных традициях, выхожу вперед и говорю: „Я – организатор“.

    Они: «Вы – организатор?» Я: «Да». «Ну пройдемте» – говорят. В момент этого разговора кто-то дал толпе знак, и она начала обтекать нас: вышла на проезжую часть, остановила троллейбус (он тогда еще ходил по Пушкинской) и проследовала мимо нас вверх по улице»[148].

    Демонстранты запели «Варшавянку» и, пользуясь численным перевесом, обтекли милицейский заслон. Золотарева сначала повезли в отделение, но затем отпустили. Колонна вытекла на главную улицу столицы. Митинговая революция началась.

    С. Митрохин продолжает: «Процессия тронулась в путь, являя притихшему обывателю центральных улиц весьма колоритное зрелище.

    Впереди и по бокам колонны, ракообразно пятясь и неимоверно извернувшись всем телом, роятся обладатели съемочной аппаратуры. Шествие возглавляет Андрей Исаев. Вкрадчиво вышагивая и немного пригибая голову, он сжимает в своих руках древко черной хоругви[149]. Следом за ним, на соответствующем расстоянии от лидера пять или шесть человек несут красное полотнище с желтыми буквами: «Свобода без социализма – это привилегия и несправедливость, социализм без свободы – это рабство и скотство»…

    Затем приступаем к своеобразному политическому бадминтону. Зычный голос назойливо выкрикивает (словно подбрасывая) злободневное словцо в дательном падеже: «Перестройке!…» – и изготовившиеся партнеры парируют эту подачу немудреным и односложным «Да!!!» «Бюрократии!…» – «Нет!!» – «Конституции!…» – «Да!!!» – «Временным правилам!!!…» – «Нет!!!»[150]

    Прохожие реагировали на это невероятное по тем временам действо по-разному, но весьма эмоционально. Одна женщина кричала: «В советское время – такое делают!» Бурно обсуждали, что значит черное знамя – не пиратское ли. Два ветерана присоединились к шествию со словами: «Вперед, ребята, как до Берлина!» По дороге демонстрация обросла случайными прохожими, которые шли немного сбоку, любопытствуя, чем кончится.

    На Пушкинской площади состоялся большой по тому времени митинг – полчаса и около тысячи людей. Митинг стал началом серии еженедельных выступлений, продолжавшихся до 18 июня и известных как «Гайд-парк». С. Митрохин рассказывает: «Революционные ряды проследовали… в тупик, образуемый перемычкой между домом Сытина и издательством „Известия“. В этом месте демонстрация организованно преобразовалась в митинг, на котором выступали Исаев, Шубин, Золотарев, Василивецкий, Жириновский[151], Фадеев, Аня Золотарева и Ася Лащивер. Выступавшие высказывали мнения о несовершенстве тезисов к партконференции, о демократии, о Рейгане и его крылышке, о политзаключенных и числе жертв сталинских репрессий, а также о целесообразности приходить сюда каждую субботу в 16.00…

    Поначалу в толпу митингующих вклинился генерал милиции Мыриков, но, упреждая его намерения, манифестанты весело и бегло заскандировали: «Пе-ре-строй-ка, пе-ре-строй-ка». Генерал удалился, предоставив им возможность безумствовать до 17.00»[152].

    Настроение собравшихся хорошо характеризует выступление А. Золотаревой: «Господа, мне восемнадцать лет, но за все семьдесят лет я никогда такого не видела… Давайте споем „Интернационал“[153]!

    «ГАЙД-ПАРК» И СТРАНА

    НА ТОМ ЖЕ МЕСТЕ, В ТОТ ЖЕ ЧАС

    С ЭТОГО МОМЕНТА митинги в «Гайдпарке» стали проводиться каждую субботу. Темы выступлений были разнообразными – от текущей политической ситуации и программ реформ до событий в Новочеркасске в 1962 году. Здесь пропагандировалась идея «Народного фронта». На этих митингах выступали представители большинства столичных неформальных организаций, а среди слушателей были многие известные в будущем политики, включая В. Жириновского, С. Юшенкова, С. Станкевича[154]. После самого митинга слушатели разбивались на множество групп и долго еще не расходились.

    За организацию несанкционированных митингов «общинников» решили «проработать» по месту учебы. После первой демонстрации в парторганизации собрали совещание, куда «общинников» не пригласили, но они сами пришли. О предстоящем «разборе полетов» «общинникам» сообщил их учитель профессор В. Антонов, незадолго до этого выступивший в институтской малотиражке с таким мнением: «Община» оказалась ракетой, разрывающей задубелую атмосферу формализма, окутавшую жизнь студенческой молодежи»[155].

    Вспоминает В. Гурболиков: На партсобрании была продемонстрирована видеозапись демонстрации, видимо, сделанная органами, которая сопровождалась комментариями партработников. Состоялся такой характерный диалог. Парторг института Яшин: «Обратите внимание, это черное знамя!» Исаев: «С красной звездой! И обратите внимание – рядом красное знамя».

    При обсуждении «единодушного осуждения» не получилось. У организаторов обсуждения чувствовалась растерянность. А мы себя уже растерянными не чувствовали, объясняли, что мы не монстры».

    На всякий случай комитет ВЛКСМ вынес организаторам акции предупреждение.

    «В следующую субботу мы провели второй митинг, который прошел с ошеломляющим успехом и еще более феерично: о нем написали в газетах, его снимали телевизионщики из разных компаний, в том числе западных. Мы провели его уже с использованием мегафона… На этот митинг прибежал и Жириновский, который тогда уже был совершенно бесноватый. Он залез на соседнюю тумбу и стал кричать про нас: „Это – провокаторы! Это – провокаторы КГБ! Здесь – настоящий демократ! Я! Сюда слушайте!“ В общем, это мероприятие стало событием практически общесоюзного значения»[156].

    Организаторы первой массовой демократической демонстрации чувствовали себя героями. Уклонившихся от участия в демонстрации коллег по федерации они подвергли резкой критике в «Общине»[157]. После того как все закончилось благополучно, «Социалистическая инициатива» и «Демократическая перестройка» стали участвовать в «уличной демократии». Однако размежевание имело продолжение и через полтора месяца привело к расколу неформального движения.

    В. Золотарев вспоминает об изменении отношения к митингам лидеров «Демократической перестройки» и своих впечатлениях в связи с этим: «Мы собирались на квартире у кого-то из них и обсуждали: нужно ли провоцировать власти или не нужно? Они нам сказали: „Нет, нет, нет! Митинг – это очень конфронтационная форма. Мы не пойдем“. Но когда нас не разогнали и во второй раз, то они все-таки приперлись на третий митинг и встали рядом. Вперед, как всегда, полез самовлюбленный, как Нарцисс, Олег Румянцев. (Румянцев со своей компанией пришел на митинг, который мы организовали, с портретом Ленина, что для меня было абсолютно нетерпимо.) Я подумал: „Блин, у меня отнимают мое детище! Какого черта они здесь встали и красуются перед камерами?“[158]

    В «Гайд-парке» возник уличный «парламент» (от слова «говорить»), предвосхитивший парламентскую культуру России на несколько лет вперед. Говорили обо всем, что наболело и вызрело. Разговор не был хаотическим. Митинг вели группыинициаторы, и президиум, расширенный за счет лидеров федерации, регулировал ход дискуссии. За президиумом стояла формировавшаяся на ходу новая организация – оргкомитет «Народного фронта», состав которой пополнялся уже за счет групп, сформировавшихся или вышедших на общественную арену в ходе митингов. Дискуссии в оргкомитете стали своего рода второй палатой этого парламента, где вырабатывались окончательные решения, озвучивавшиеся также на митингах.

    Несмотря на то, что ораторы единым фронтом вели огонь по консервативному крылу КПСС, между старыми группами и неофитами также возникала полемика. Так, Е. Дергунов из группы «Федерация социального объединения» неожиданно для «общинников» выдвинул такую идею: «Мы считаем, что должна быть народная поддержка лидера революционной перестройки Горбачева. Именно поэтому мы сейчас выступаем с новой идеей временного введения президентства. С тем чтобы лидер революционной перестройки не мог быть свергнут, как, скажем, свергнут реформатор нашей партии, реформатор страны Никита Хрущев». Идея президентства, которая вскоре придется ко кремлевскому двору, противоречила идеям «общинников», и они вступили в спор на хорошо знакомом им историческом поле. Выступая следом, я заявил: «Если мы вспоминаем Хрущева, то надо вспомнить о том, что это – не только разоблачение преступлений сталинской эпохи, но и расправа над рабочими Новочеркасска, которые попытались бастовать. Поэтому, я думаю, мы должны отстаивать не фигуру, а какие-то принципиальные соображения. Сейчас, по нашему мнению, в обществе назрели такие преобразования, как децентрализация управления экономикой и обществом как таковым. Министерская система явно входит в конфликт с самоуправлением, которое провозглашается»[159].

    Многие выступавшие искали доказательства своих идей в исторических прецедентах. В. Золотарев так доказывал пользу митинговой демократии: «Если бы в 1979 году мы могли выходить на улицы, то власти не смогли бы втянуть страну в авантюру в Афганистане. Телекамера поворачивает на слушателей. Лица. Молча стоит Жириновский»[160]. Учится пока.

    Площадка перед «Известиями» стала местом встречи интересующейся публики не только Москвы, но и других городов. Люди, побывавшие в «Гайд-парке», переносили прогрессивный опыт домой.

    Вспоминает В. Гурболиков: «По примеру Москвы митинги стали проводиться в других городах. Здесь мы установили контакты с ярославцами, которые тоже решили организовать „Народный фронт“. Меня пригласили в Ярославль, и я там выступал на митинге. Народ радовался, что „человек из Москвы приехал“, хотя я был совершенно никто».

    22 июня куйбышевская группа федерации «Перспектива» приняла участие в организации массового митинга перед обкомом. Протест был направлен против первого секретаря Муравьева. Все началось с того, что три парторганизации (университет, пединститут и аэропорт) отказали Муравьеву в доверии как делегату на партконференцию. Недовольные обкомом партийцы и неформалы из «Перспективы» создали группу в 30-40 человек, которая распространила листовки и созвала народ на митинг протеста. «Гайдпарк» перед обкомом продолжал действовать до июля, собирая по 200—300 человек, приучая людей к тому, что на митинги можно ходить и обсуждать там все, что наболело. Был собрано 5 тыс. подписей против Муравьева. 30 июля Муравьев ушел в отставку. Это стало первое «свержение» главы обкома в ходе митинговой революции. Оно показало неформалам их силу. В Куйбышеве начал формироваться «Народный фронт». «По сути дела создается новая, небывалая для советского сопротивления бюрократии ситуация: после кухонных споров и статей в самиздате появилась возможность теоретического осмысления живой практики борьбы… Бюрократия сильна только пассивностью масс („молодец среди овец“)… Поведение куйбышевской милиции явно определяется формулой: „Вам надо, вы и разгоняйте“[161], – писал лидер «Перспективы» М. Солонин.

    Увы, бюрократия быстро оправилась от первого шока. Она стала широко использовать репрессивный механизм против митингующих (хотя за три года перестройки он постепенно разложился). Однако М. Солонин оказался прав в том, что «существует какой-то „пороговый уровень“ (500—1000-2000 человек), выше которого разгон силами обычных подразделений МВД и без применения оружия и техники становится невозможным»[162]. С поправкой на порядок чисел это предположение оказалось верным – когда митинги стали достигать численности в десятки тысяч людей, их уже нельзя было разогнать без жертв. А жертвы означали серьезный политический кризис, падение авторитета реформаторов в стране и мире.

    Возникал вопрос – как преодолеть пассивность масс. По мнению Солонина, широкие массы уже осознали противоречие интересов с бюрократией, но выходить из состояния пассивности будут не через борьбу «за» (экологию, цены, расценки, жилье и прочие жизненно необходимые вещи), а через взрыв возмущения «против» (особенно если действует, как это было в Ярославле, Южно-Сахалинске, Куйбышеве, фактор «персонификации ненависти»)[163].

    В соответствии с тем же механизмом возникнет и «персонификация добра» – выдвижение фигуры, которая отождествляет противостоянию злу безотносительно конструктивной программы. Именно в программном вакууме «общедемократических требований», возобладавших в 1990—1991 годы, возникнет возможность для подмены целей демократического движения. Наиболее гибкая часть номенклатуры, стремящаяся преодолеть свое отчуждение от собственности, получить свою долю капитала, поняла, что народный гнев можно направить против фракции конкурентов.

    Но пока трещины в авторитарной системе были еще не очень велики, и порог в 1-2 тысячи демонстрантов был «преодолен» милицией. Митинги 4 и 11 июня прошли в обстановке «праздника демократии». Генерал МВД Н. Мыриков договаривался с организаторами прямо на месте, что они закончат к такому-то времени, и уходил. Только 18 июня милиция предприняла попытку разогнать «Гайд-парк».

    РАЗГОН

    Вспоминает А. Исаев: «В ходе митингов почувствовалось некоторое напряжение. Ко мне подошел инструктор горкома партии Ландратов и сказал: „Ну, вы подайте заявку. Вы не думайте, что вам обязательно откажут“. Мы тогда принципиально отказывались подавать заявки, потому что считали временные правила неконституционными. Сейчас, уже зная аппаратные методы, я понимаю, что нас предупреждали несколько раз. Видимо, идти на этот разгон они не с самого начала решились. Но после того как мы все предупреждения последовательно отвергали, президент Рейган уже уехал, наступило 18 июня.

    Мы, как всегда, начали выступать, забравшись на цветочную тумбу. После нескольких выступлений появился генерал милиции Мыриков, который потребовал от нас сойти с клумбы, а потом – разойтись.

    А мы как раз собирались разойтись через десять минут. Но когда нам было предъявлено требование, то Витя Золотарев сказал: «Ребята, вы понимаете, что под давлением мы не можем разойтись».

    Подчиниться требованию разойтись в этих условиях значило потерять лицо. Да и расходиться было некуда – войска МВД блокировали площадку. Лидеры лихорадочно обсуждали, что делать. Офицер милиции стал повторять в мегафон формулу, которая затем стала привычной: «Граждане, ваш митинг незаконен, расходитесь, не мешайте проходу граждан!» По наблюдению очевидца, С. Митрохина, «манифестация стала представлять собой некий архипелаг, омываемый тускло-мундирной голубизной милицейского моря»[164].

    Милиционеры произвели набег на трибуну митинга – тумбу, где теснились ораторы и плакаты.

    Вспоминает А. Исаев: «Милиция стала собираться все больше и больше, и раздался призыв прорываться к Моссовету. И мне тогда показалось, что это хороший выход – прорываться, а потом просто уйти с этого места и потом торжественно разойтись. И тут со стороны кинотеатра „Россия“ подъехали автобусы, и оттуда стал выгружаться милицейский полк. Это были молодые ребята, и все рядовые. Они шеренгой встали у нас по пути. Мы взялись за руки и пошли на прорыв. Уже был опыт прорыва армян через шеренги милиции. У меня была уверенность, что если поднапрем, то прорвемся. Милицейская шеренга к тому же не доставала до конца тротуара, и я стал разворачивать острие нашего удара на этот край. А милиционеры очень забавно стали пятиться вбок, чтобы не дать нам обойти фронт с фланга».

    Ядро митинга с оставшимися плакатами и знаменами надавило на оцепление, скандируя «Жандармы!» Основная масса присутствующих на митинге людей пропустила свой авангард к милицейскому оцеплению и стала напирать сзади.

    Вспоминает А. Исаев: «Сзади наперли, мы надавили. Милиционеры сначала просто держались за руки, выступая в качестве кордона. Но потом последовала команда: „Закоперщиков выдергивать“. И нас стали выдергивать. Тут я почувствовал, что мои соседи, державшие меня под локти, как-то сразу ослабили руки. Тебе повезло больше – тебя выдернул Ильин из милицейских рук. А меня спасать никто не решился. Меня вытащили и препроводили в автобус. Минут через пять в этот же автобус внесли за руки и за ноги Дергунова, который кричал: „Обратите внимание, я не сопротивляюсь“. К окну подбежала сочувствовавшая женщина, которая спросила: „Что нужно сделать?“ Я почему-то ответил: „Позвоните прокурору!“, хотя это было очевидно абсурдное указание».

    «Это был первый случай, когда на недээсовском мероприятии побили людей. Не то чтобы особенно били, но пинали ногами. (Немолодой матери одного из анархо-синдикалистов[165] так ударили по ноге, что повредили ее.)»[166]Тем временем демонстранты схватились за руки и стали петь революционные песни. Движение ядра остановилось, но давка продолжалась. Милиция пыталась выдернуть еще кого-нибудь. Доходило до потасовок. В конце концов силы охраны порядка отошли, оставив поле боя демонстрантам.

    Но 12 активных закоперщиков были задержаны, и судьба их была неясна. Все зависело от того, как будут квалифицированы их действия – организация массовых хулиганских действий, сопротивление властям (уголовные статьи) или нарушение «временных правил» (административные). Оставшиеся на воле лидеры повели демонстрантов к отделению милиции, где томились узники. Здесь состоялся новый митинг, но задержанных вскоре выпустили с повесткой в суд. Это был хороший знак – дело квалифицировали как административное, что было важным прецедентом на будущее.

    Вспоминает А. Исаев: «Нас с Аргуновым отвезли в отделение, где допросили. Довольно дружелюбно. Я подписал протокол, что участвовал в митинге и не подчинился требованию разойтись. Выйдя, я обнаружил, что у отделения происходит митинг. Причем в милиции меня попросили: „У нас тут детский сад рядом, вы не могли бы их попросить отойти“. Я попросил отойти, но в общем мы вскоре разошлись. Стало ясно, что речь пойдет не об уголовном, а об административном наказании.

    Все же мне грозило 15 суток, а это был период сессии, и партком получал законные основания осуществить свою мечту и исключить меня из института. Так что первое время я скрывался по квартирам друзей.

    Мы тогда подали-таки заявку на проведение митинга. На совещании в Моссовете инструктор райкома В. Березовский мне сказал: «А что вы на суд не идете? Есть мнение, что наказание не будет суровым. Оштрафуют крепко, но сажать не будут». Конечно, опасения сохранялись, суд мог сказать, что он независимый. Не скажешь же, что мне Березовский обещал».

    «Процесс» проходил с переполненным залом. «Мы четко проинструктировали свидетелей: мол, мы стали идти с площади, милиция нам не дала спокойно разойтись, сзади напирала толпа. Это толкование выучили человек восемь наших свидетелей. А свидетели обвинения были подготовлены отвратительно – видимо, они взяли первых попавшихся людей. И я тогда вошел во вкус такого адвоката. Когда свидетели обвинения выступили, я спросил: „Минуточку, а я могу задать вопрос?“ Судья меня спросил: „А зачем?“ – „Потому что у меня есть вопросы“. – „Ну пожалуйста, задавайте“. Я стал задавать этим свидетелям однотипные вопросы: „Где я стоял? Был ли у меня плакат? Где был задержан?“ Все пять свидетелей дали разные ответы. Судья спросил: „Неужели это так важно?“ Говорю: „Конечно, важно. Ведь кто-то из них или они все говорят неправду“. Наступила гробовая тишина. Судья открыла протокол: „Отказался подчиниться… Это ваша подпись?“ Говорю, что подписал протокол в милиции под психологическим давлением, сейчас показания не подтверждаю. „Тогда 50 рублей“, – огласила приговор судья. Прямо тут в зале собрали 50 рублей, которые я заплатил в качестве штрафа».

    «Общинники» были наказаны еще и по комсомольской линии. За «объективно провокационные действия» мы с Исаевым получили от комсомольского бюро института строгий выговор с занесением в учетную карточку. Это было последним предупреждением перед исключением из ВЛКСМ, что для 1988 года было чревато исключением из института.

    Регулярные митинги на «Гайдпарке» к июлю прекратились. Власти приняли новый общесоюзный указ о митингах, который ужесточил требования даже «временных правил». Наказания резко возросли. Но процесс принял необратимый характер. «Митинг 28 мая и последующие три июньских по сути дела положили начало „Гайд-парку“ на Пушкинской площади. Потому что после них процесс политического общения самозапустился. На Пушкинскую стали приходить представители разных групп, давать (потом продавать) друг другу литературу. Параллельно с этим рос интерес к стенду „Московских новостей“. Все вместе это положило начало „Гайдпарку“, который просуществовал года два»[167], – считает В. Золотарев.

    В конце августа – начале сентября произошла новая вспышка конфронтации на Пушкинской, инициированная «Демократическим союзом». Общинники не одобряли конфронтационного стиля манифестаций, когда оппозиция не может излагать своих взглядов. Они приходили на манифестации «Демократического союза» и вели пропаганду на периферии митинга, тоже иногда попадая под раздачу (я таким образом попал в КПЗ 5 сентября, но на суде сумел добиться оправдательного приговора).

    Один из «общинников» П. Рябов так характеризовал значение летних событий: «Хочется указать на опасность развития кризиса в непредсказуемом направлении, когда людей прижмет окончательно, и они будут лишены возможности выходить на демонстрации по закону, они начнут погромы властей безо всяких законов… Гайд-парк не роскошь, а необходимый полигон и школа для роста демократических тенденций в обществе»[168].

    РЕВОЛЮЦИЯ, КОТОРУЮ ОНИ НАЧАЛИ

    ПО ПОВОДУ ОЦЕНКИ событий конца 80-х – начала 90-х идет дискуссия. Для одних эти события – контрреволюция, но контрреволюция и революция ходят парой – одно без другого не бывает. Учитывая последовавшую за перестройкой экономическую деградацию, говорят о реакции. Но разруха – следствие значительной части революций, если не большинства.

    В то же время можно выделить ряд черт, которые объединяют все классические революции, и не только их.

    › Революция – это социально-политический конфликт, то есть такой конфликт, в который вовлечены широкие социальные слои, массовые движения, а также политическая элита (это сопровождается либо расколом существующей властной элиты, либо ее сменой, либо существенным дополнением представителями иных социальных слоев). Важный признак революции (в отличие от локального бунта) – раскол в масштабе всего социума (общенациональный характер там, где сложилась нация).

    › Революция предполагает стремление одной или нескольких сторон конфликта к изменению принципов общественного устройства, системообразующих институтов. Далеко не всегда это – отношения собственности. Такими институтами и принципами могут быть религиозные идеи или система формирования элиты (например, номенклатура). Революция начинается, когда эти принципы меняются под давлением массовых действий.

    › Революция – это социальное творчество, она преодолевает ограничения, связанные с существующими институтами разрешения противоречий и принятия решений. Революция стремится к созданию новых правил игры. Она отрицает существующую легитимность (иногда опираясь на прежнюю традицию легитимности, как Английская революция). Поэтому революционные действия преимущественно незаконны и неинституциональны. Революция не ограничена существующими институтами и законом, что иногда выливается в насильственную конфронтацию.

    Таким образом, революцию можно кратко охарактеризовать как социально-политическую конфронтацию по поводу принципов организации общества, преодолевающую существующую легитимность в ходе широкого социального творчества.

    В России и СССР во второй половине XX века системообразующим был принцип формирования элиты – монополия на власть партии и бюрократии (номенклатуры), которые казались сиамскими близнецами. Почувствовав, что общество устроено не так, массы людей выходят на улицы и диктуют власть имущим свои правила игры.

    События 1988—1993 года по накалу борьбы и массовости уличных выступлений не уступают, скажем, революции 1905—1907 года, а в отношении глубины перемен и превосходят ее. Так что после того как экономические реформы зашли в тупик, в 1988-м началась именно революция.

    Что это была за революция? Слово «демократическая» слишком абстрактно, да и не получилось в итоге реальной демократии. Буржуазная? Но либералы (в собственном смысле слова – сторонники капиталистической системы) не преобладали в общественном движении до 1989-го. Собственно капиталистические требования влиятельными силами были выдвинуты только в 1990—1991 годах, и сам капитал до 1992-го был еще слаб, только формировался. Рано ему еще было играть роль гегемона революции. Даже кооперативы до 1989—1990 годов еще не носили чисто капиталистического характера. Так что можно говорить о буржуазном этапе революции только с 1990—1991 года. А вот каков был характер предыдущего этапа?

    Если оценивать характер этапа революции по лидирующему социальному слою (гегемону), то в центре внимания окажется интеллигенция. С ней всегда беда – она начинает многие движения, вырабатывает идеи многих социальных слоев. Иногда и класса еще нет, а интеллигенция уже объясняет его только складывающимся элементам, что они – класс со своими солидарными интересами. Соединение идей интеллигенции с интересами людей из различных социальных групп прежнего общества порождает новую классовую солидарность, осознание новой общности своих совместных интересов. Так начинает рождаться новая модель социальной стратификации. На смену классовых моделей нужно время. Какой из новых социальных интересов консолидирует себя быстрее, сможет найти компромисс со старыми социальными слоями, тот и одержит победу в данной революции, определит тот вариант социального устройства, который примет страна в последующие десятилетия. Возможных вариантов было несколько.

    Либеральные организации были провозвестниками капиталистических преобразований и слоев (от мелкого до олигархического капитала). В 1987—1989 годы эти идеи отторгались обществом, и ценности демократического социализма доминировали в освободительном движении. Лишь в 1989—1991 годы верхи интеллигенции и часть номенклатуры перешли к поддержке либеральных капиталистических ценностей. Этот неожиданный маневр привел к резкому изменению соотношения сил, ресурсы буржуазного течения революции возобладали. Социалисты потерпели поражение.

    Каков был характер движения неформалов, пока в оппозиции не возобладали либеральные взгляды сторонников капитализма?

    Если рассмотреть события конца 80-х в широкой формационной перспективе, то они встают в ряд с 60-ми годами в странах Запада. Завершен переход от традиционного к индустриальному обществу. Восходящее развитие индустриального общества и социального государства достигло апогея, близится закат, переход к следующему формационному состоянию. Именно в такие периоды случаются революции, в марксистской традиции получили удачную приставку «ранне-». «Раннекапиталистические», например. Революции 1968 года на Западе и неформальный этап революции в СССР – это «ранние» революции. Они не создают новую систему, а лишь разбрасывают, внедряют элементы нового, открывают длинный марш к новому обществу. Раннекапиталистические революции XVI-XVII веков не создавали капитализма, а служили стартовым выстрелом в забеге к нему.

    Элементы новых отношений на Западе стали быстро развиваться именно после бурных шестидесятых. У нас, несмотря на развал, именно в ходе перестройки. Еще до появления компьютеров носителем новых отношений стала сеть неформалов. Если для наименования нового, грядущего общества допустимо введение и нового термина, то он должен включать в себя не только информацию, но и неформальность. Информационное и неформальное – информальное. Новые средние слои, вызревавшие в недрах интеллигенции и других слоев советского общества, – информальные. Возможно, в будущем они сложатся в самостоятельный класс, некий информалиат. Тогда и революцию образца 1988—1990 годов можно назвать раннеинформальной[169]. Это был восходящий этап гражданского движения, когда идеи, созвучные постиндустриальным задачам, звучали и на митингах неформалов, и в речах партийных реформаторов. Это был восходящий этап революции, который лишь в условиях распада СССР в 1991-м сменится нисходящим. Ранние революции, как правило, терпят поражение, сменяются реставрацией. Но это – первый импульс, несовершенный опыт. Тем важнее его знать и учитывать при последующем продвижении в будущее.





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх