• КОНСТРУКТИВИСТЫ И РАДИКАЛЫ
  • ОСЕННЯЯ РЕАКЦИЯ
  • ИСПЫТАНИЕ НА ПРОЧНОСТЬ
  • ЧЕМ ХОРОШ ЕЛЬЦИН?
  • КАК ПРЕВРАТИТЬСЯ В ФАКТОР ПОЛИТИКИ
  • УЛИЧНЫЕ ВЫЛАЗКИ
  • ПРИМИРЕНИЕ
  • ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ. ДЕНЬ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА
  • РАЗМНОЖЕНИЕ ДЕЛЕНИЕМ
  • РАСКОЛ «ПЕРЕСТРОЙКИ»
  • ОТ «ПАМЯТНИКА» К «МЕМОРИАЛУ»
  • ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    ДЕЛО ЕЛЬЦИНА

    КОНСТРУКТИВИСТЫ И РАДИКАЛЫ

    ОСЕННЯЯ РЕАКЦИЯ

    ПОСТУПАТЕЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ неформальных организаций Москвы было прервано кризисом в партийном руководстве, известном как «дело Ельцина». Если в 1986—1987 годы многие речи Горбачева воспринимались как сенсация и скромные реформы приносили генсеку популярность, то во второй половине 1987-го значительные слои населения почувствовали, что слово и дело «верхов» расходятся. Это проявилось уже в сочувствии к выступлению руководителя московской парторганизации Бориса Ельцина, критиковавшего партийные привилегии и пониженного за это в должности.

    Общественные настроения с особой силой проявились в среде общественных движений, которые попытались использовать конфликт в руководстве для вмешательства в большую политику.

    Осенью 1987 года в неформальной среде заговорили о похолодании политического климата. «Община» писала: «Для тех, кто следит за политическим климатом в нашей стране, не является секретом, что сентябрь стал месяцем контрнаступления консервативных и правых сил… Мы далеки от мысли, что сентябрьское похолодание связывалось кем-либо с серьезными намерениями повернуть вспять колесо истории. Это была, скорее, проба сил…»[81]. Вскоре первые признаки похолодания, заметные в отношении партийных органов к неформалам, получили зримые подтверждения в официальных речах (доклад Горбачева к юбилею Октября и так далее), «деле Ельцина» и последующих событиях общественной жизни до письма Нины Андреевой включительно.

    Но на первых порах Ельцин сам приложил руку к осенней реакции. В условиях назревающего конфликта с Егором Лигачевым, готовясь выступить на октябрьском пленуме ЦК, Ельцин опасался быть обвиненным в создании параллельной КПСС политической структуры.

    Вспоминает Г. Павловский: «Из отпуска вернулся Ельцин, затопал ногами – что это вы без меня тут сделали! – замордовал идеолога МГК Карабасова, тот кинулся мордовать всех либеральных аппаратчиков ниже.

    Карабасов меня вызвал, как одного из организаторов «Встречи». Я привел диссидентов, включая Новодворскую, так что я был источником зла. И во время разговора Карабасов стал мне объяснять, что я могу вернуться на 101-й километр. А я был временно прописан в Москве по решению Ельцина (по ходатайству Карпинского). Это напоминало разговор с Радищевым, которого Александр вернул из Сибири, а какой-то Ростопчин стал объяснять, что может его вернуть назад. Он, какой-то Карабасов, мне угрожает! Это меня рассмешило и разозлило одновременно. Все диссидентское во мне проснулось, я на него наорал и ушел, хлопнув дверью. На выходе милиционер потребовал от меня отмеченный пропуск, я его просто оттолкнул и вышел – я был дико зол! После этого за мной даже возобновилась слежка, которая продолжалась до ноября, до конца ельцинского кризиса.

    В сентябре 1987 года мы обсуждали возможность создания либеральной фракции в КПСС, Пельман даже написал бумагу, в которой доказывал, что Ельцин может ее возглавить. Эта мысль для меня была странна – Ельцин, который только что на нас так давил, может стать главным либералом. Эту бумагу я передал старшим товарищам».

    Судя по дальнейшим событиям, «старшим товарищам» из либерального лагеря идея тоже не понравилась, но через месяц Ельцин самым неожиданным для либералов образом подтвердил версию Пельмана.

    ИСПЫТАНИЕ НА ПРОЧНОСТЬ

    К ОСЕНИ 1987 ГОДА столичные неформальные организации стали уже достаточно многочисленными и деятельными. Им было мало одних дискуссий, количество контактов и людей росло. Группы стали почковаться на секции, занятые практическими делами. В результате между секциями стало ослабевать взаимодействие, они не очень хорошо знали о работе друг друга и обвиняли друг друга в бездействии. Часть участников движения стали втягиваться в конструктивную работу вроде эксперимента по введению самоуправления на заводе АТ-1. Другие планировали новую политическую кампанию вроде комсомольской. Бездействие томило, но привычные дела раздражали своей мелочностью и будничностью.

    Между умеренным, конструктивным и более радикальным, активистским течениями нарастало напряжение, которое вылилось в открытый конфликт при испытании на прочность, связанном с «делом Ельцина».

    Информацию о выступлении Ельцина на пленуме ЦК КПСС 21 октября неформалы получили до того, как об этом было объявлено всей стране. 31 октября информация о выступлении Ельцина была оглашена на пресс-конференции в АПН секретарем ЦК КПСС А. Лукьяновым, а позднее подтверждена ТАСС с оговоркой, что советским органам печати «категорически не рекомендуется печатать» данную информацию.

    Вспоминает А. Исаев: «Мне позвонил Кагарлицкий, попросил подъехать. Прогулялись. Он сказал, что есть такая информация. Сначала ему сказали западные журналисты, он стал наводить справки, и в АПН подтвердили». Кагарлицкий и Исаев решили, что надо действовать. Но их инициатива натолкнулась на сопротивление.

    «Ситуация была неясной. Даже эта утечка информации показывала, что в верхах идет какая-то сложная борьба. Кагарлицкий высказывал мнение, что Ельцин несколько преждевременно сказал вещи, которые собирался сказать сам Горбачев. Тот был вынужден отмежеваться, но продолжает симпатизировать Ельцину. Может быть, Ельцин даже останется, борьба будет продолжаться.

    Я поехал на лекцию «Общины». Шубин ее как раз заканчивал, и ему был задан вопрос о выступлении Ельцина. К моему удивлению, он тоже оказался в курсе дела, но охарактеризовал Ельцина негативно, как политически неопытного деятеля, который вылез на ЦК и поэтому отстранен. После лекции «общинники» остались, и началась битва. Несколько часов мы вели жесткую полемику о том, нужно ли вмешиваться в этот конфликт. Закончилось это разрывом. Большинство проголосовало за акцию, В. Тупикин и А. Плотников собирались писать заявление меньшинства, где заклеймить экстремистов, но Шубин хоть и голосовал против выступления, отговорил их от выпуска каких-то заявлений». Дело было 4 ноября.

    Я тогда оказался лидером «умеренных». Мы настаивали на том, что поддержка опального партийного руководителя нецелесообразна по двум причинам: во-первых, неизвестна его программа, во-вторых, вызов большинству ЦК со стороны маломощных неформальных групп ничего не изменит и только разрушит уже освоенные направления работы. Радикальное крыло во главе с А. Исаевым, за спиной которого стоял Б. Кагарлицкий, считало, что необходимо как можно активнее участвовать в политической жизни страны, поддерживать раскольников в руководстве КПСС, с тем чтобы формирующееся гражданское движение смогло действовать в союзе с партийными оппозиционерами.

    Из записей А. Шубина, ноябрь 1987 года: выступление приведет к разрушению структур, выстроенных неформальным движением. Уличная акция не может повлиять на ход внутрипартийной борьбы, «кроме как аргумент (консерваторов) в обвинении о создании антипартийной фракции» Ельциным. То есть не поможет Ельцину, а повредит ему. «Неустойчивое равновесие может быть нарушено в худшую сторону». Я возмущался текстом воззвания, которое подготовили инициаторы выступления в поддержку Ельцина: «Листовка восхваляет Ельцина». Исаев ссылался на информацию, исходящую через Кагарлицкого от Р. Медведева, которая позволяла рассчитывать на успех Ельцина в начавшемся столкновении. Я доказывал, что Р. Медведев слишком доверчив к слухам, политологическим построениям. «Наше дело не прожекты, а систематический выход на трудящихся». Я тогда видел путь освободительного движения в едином движении рабочих, в создании сети информационного обмена между рабочими кружками.

    В этой дискуссии столкнулись две стратегии освободительного движения: рабочая и интеллигентская. Первая исходила из того, что свергнуть бюрократическую диктатуру может лишь забастовочная борьба по образцу «Солидарности». Цитируя Д. Оруэлла, «общинники» до 1987 года считали: «Можно как угодно относиться к „пролам“, но без них ничего не будет». Ельцинский кризис вывел Исаева и его сторонников за рамки этой логики. Добиться успеха можно, маневрируя между фракциями правящего класса, мобилизуя на борьбу интеллигенцию и широкие слои населения без привязки к их классовому характеру[82].

    Соратники не уступали друг другу и переругались почти до разрыва личных отношений. Радикалы обвиняли умеренных в трусости, а умеренные радикалов – в авантюризме и намерении «лечь под Ельцина». Встал даже вопрос, какая из двух фракций унаследует название «Община». Поскольку название придумал Исаев, то умеренным должна была достаться группа «Самоуправление», созданная для участия в эксперименте на АТ-1.

    Раскол произошел и в Клубе социальных инициатив – против выступления категорически возражал М. Малютин. Полемика развернулась и в клубе «Перестройка». Его журнал «Открытая зона» писал: «Общество вправе знать о событиях, происходящих в руководящей им силе и имеющих важные для него последствия. В условиях сложившейся политической системы жизнедеятельность партии справедливо стала делом, интересующим не только членов партии, но и внепартийных граждан»[83]. Сторонники поддержки Ельцина утверждали: «Хотелось бы подчеркнуть, что в своих выступлениях т. Ельцин выражал не только свое личное мнение, но и мнение многих ответственно настроенных москвичей… Мы поддерживаем курс МГК КПСС под руководством т. Ельцина Б. Н.»[84] 10 ноября «Перестройка» раскололась на умеренную и радикальную фракции. Правда, радикалы подписали обращение умеренных в поддержку Ельцина.

    ЧЕМ ХОРОШ ЕЛЬЦИН?

    Б. КАГАРЛИЦКИЙ НАПИСАЛ информационный материал для иностранной прессы, в котором излагалась позиция радикалов. Здесь уже чувствуется влияние полемики с умеренными, и идеализации Ельцина нет: «Ельцина всегда считали неудобным… Его стиль – популизм, радикализм, зачастую авторитаризм – вызывал недовольство в бюрократической среде… В то же время среди москвичей он завоевал реальную популярность как деятель, серьезно интересующийся судьбами города.

    Программа Ельцина, как она формулировалась в ряде выступлений, может быть сведена к ряду пунктов.

    1. Борьба против коррупции и привилегий. Ельцин известен как главный противник закрытых распределителей, специализированных столовых и буфетов. Он демонстративно отказался пользоваться этими заведениями, вынудив значительную часть московского аппарата следовать его примеру. Это вызвало сильное раздражение не только среди консерваторов, но и среди реформистских выдвиженцев, которые, напротив, надеялись воспользоваться преимуществами своего нового положения.

    2. Ельцин выступал за радикальное сокращение партийного аппарата, причем речь шла не об уменьшении численности, а об упразднении ряда звеньев. На XXVII съезде он высказался за сокращение аппарата ЦК, что было самым радикальным предложением на съезде. В Москве он заявил о необходимости упразднить партийные органы (соответствующие отделы горкомов и райкомов), которые дублируют функции советских и хозяйственных органов. Это означало устранение партийного аппарата от административной власти (и превращение «партии» в политическую партию в европейском смысле слова).

    3. Он энергично занимался муниципальными делами Москвы, чего его предшественники не делали. Он добился увеличения в городе числа автобусов для ликвидации давки в транспорте. Он потребовал начать переселение москвичей из старых пятиэтажных некомфортабельных домов, построенных при Хрущеве, в современные здания. Эти дома в народе называют «хрущобы» (по аналогии со словом «трущобы»), в них нет лифтов, низкие потолки, неудобная планировка. Кроме того, эти здания сильно износились, их строили в начале 60-х, не заботясь о качестве, лишь бы ликвидировать ужасающий жилищный кризис тех лет.

    4. Ельцин запретил ввоз в Москву лимитчиков – рабочих из других городов. Ввоз лимитчиков вел к тому, что предприятия не стремились повышать производительность труда, население города стремительно росло (возник новый жилищный кризис), рабочие-москвичи рассматривали лимитчиков как деклассированный элемент, говорили, что в случае конфликта с администрацией лимитчики никогда не проявляют солидарности с коллегами (похоже на проблему турок в ФРГ или южан в Турине?). Хозяйственные менеджеры были крайне недовольны прекращением «лимита», и каждое предприятие стало требовать «исключения из общего правила только для себя». Ельцин вел непрерывную борьбу за выполнение своего решения.

    5. Он попытался сократить число предприятий в Москве, убрать «грязные» производства, заводы, работающие на привозном сырье и привозном труде, лишь бы разместить в другом месте. Был составлен список, но он постоянно сокращался, причем даже те предприятия, которые остались в списке, не собирались никуда переезжать.

    6. Он попытался сократить число научно-исследовательских институтов. Многие из них на протяжении всего своего существования приносили одни убытки (причем речь идет именно о прикладных и практических разработках, которые никогда не внедрялись либо, внедряясь, оказывались убыточными). Эта борьба не дала эффекта, число НИИ продолжало расти.

    Общая тенденция, наметившаяся с осени 1987 года, – компромисс либералов и консерваторов при одновременном усилении последних. И речь М. С. Горбачева в Мурманске, где повторялись аргументы о повышении цен, традиционные для консерваторов (западные авторы совершенно ошибочно приписывают авторство этой идеи либералам и связывают ее с рынком, тогда как речь идет о централизованном перераспределении), и юбилейная речь отражали этот компромисс. В таких условиях «неудобный Ельцин» оказался важным политическим фактором.

    В своей речи он показал неэффективность перестройки в Москве, неудачу предпринятых им попыток улучшения города, подчеркнул, что снабжение продовольствием не улучшилось. Он прямо обвинил Лигачева во вмешательстве в дела городской парторганизации и в поощрении антиельцинской оппозиции в московском аппарате.

    Андрей Исаев, член совета клуба «Община»: «Москвичи должны участвовать в решении судьбы своего руководителя. Это не чисто кадровый вопрос, решается судьба города, судьба перестройки в городе».

    Григорий Пельман (один из руководителей Клуба социальных инициатив): «Дело Ельцина показывает, насколько у нас еще не развита структура демократического принятия решений».

    Борис Кагарлицкий, координатор Федерации социалистических клубов, член совета Клуба социальных инициатив: «Самое ужасное, что москвичи оказались принуждены узнавать о кризисе руководства в собственном городе из западного радио. Причем „голоса“ передавали советскую официальную информацию, которая не дошла до нас обычным путем. Это информационный апартеид, с которым необходимо бороться».

    Этот материал был распространен в виде листовки и в Москве, показав, что неформалы могут лучше сформулировать позицию Ельцина, чем он сам. Так радикалы стали претендовать на роль «выносных мозгов» оппозиционно настроенной номенклатуры.

    КАК ПРЕВРАТИТЬСЯ В ФАКТОР ПОЛИТИКИ

    УЛИЧНЫЕ ВЫЛАЗКИ

    БЫЛО РЕШЕНО подать заявку на митинг и выставить несанкционированные пикеты для сбора подписей под воззванием неформалов. Эту акцию организовали «общинники». Критика меньшинства была учтена – теперь акция проводилась не в защиту Ельцина, а в защиту гласности в деле Ельцина. Сначала инициаторы выступления собирали подписи студентов под письмом, в котором говорилось: «Только такие честные и бескомпромиссные люди, как тов. Ельцин, являются опорой перестройки, выразителями интересов трудового народа, подлинными, а не мнимыми борцами за выполнение решений XXVII съезда КПСС». Под давлением противников популизма апология Ельцина исчезла из обращения, под которым собирал подписи уличный пикет «общинников». Теперь речь шла не о защите Ельцина, а о защите гласности: «Мы вынуждены узнавать о конфликте в руководстве нашего города и страны из передач западного радио. Когда прекратится этот „информационный апартеид“?»

    Гражданам предлагалось подписать такое письмо:

    «Уважаемые товарищи!

    К вам обращаются жители города Москвы. Мы категорически возражаем против замалчивания заявления тов. Ельцина о причинах, заставивших его подать в отставку со своего поста. В своих выступлениях тов. Ельцин всегда призывал к решительному проведению перестройки, к более глубокой демократизации. В данном случае он выражал не только свое мнение, но и мнение многих москвичей, в том числе нас. Мы бы хотели, чтобы городской комитет партии серьезно проводил курс на перестройку в политической, общественной и экономической жизни города. Мы считаем необходимым:

    1. Проведение регулярных встреч между партийным руководством телями города.

    2. Организацию прямой трансляции с заседаний ЦК и МГК КПСС по телевидению.

    3. Введение института народных делегаций (когда лица, собравшие под своим требованием определенное количество подписей, получают возможность встречи с деятелями партии и государства).

    4. Организацию регулярных телепередач с прямым эфиром и прямым телефоном для отчета деятелей партии и государства перед общественностью.

    Отставка тов. Ельцина, как и выдвижение нового руководителя на его место, принятые без учета мнения городской общественности, могут подорвать веру горожан в серьезность происходящих перемен».

    Нередко решающую роль играли темпераменты и те или иные личные обстоятельства.

    Вспоминает Г. Павловский: «Для меня решающим был аргумент Губарева, который мне сказал: „А кто ж тебя прописал в Москве?“ И я подумал: „Что же ты, своих сдаешь? Надо поддержать“. Мы написали цидулу с заявкой на митинг и пошли в Моссовет».

    Когда скандалист Павловский являлся в органы власти в команде защитников Ельцина, его фигура только утверждала чиновников во мнении, что «подрывные элементы» пытаются использовать дело Ельцина в своих интересах.

    Сторонники выступления направились в исполком Моссовета, чтобы сдать заявку на митинг. Действовали принятые по инициативе Ельцина Временные правила о проведении уличных мероприятий, которые ставили возможность осуществления этого конституционного права в зависимость от воли городских властей.

    Вспоминает А. Исаев: «В приемной посмотрели нашу бумагу. Увидели в подписях Клуб социальных инициатив и спросили: „Что это такое?“ – „Ну, это клуб такой при Советской социологической ассоциации“. – „А что это за ассоциация такая?“ – „Ассоциация при Академии наук“. Тут уже я не выдержал и сказал: „А академия при Советском Союзе“. Отдали письмо – поехали на пикет. А пикета уже и нет. Мы подошли к милиционеру и спросили его: „Здесь был пикет?“ Он ответил, что на этот вопрос будет отвечать только своему начальству и представителю КГБ. Из этого мы поняли, что пикет был».

    Пикет должны были проводить «общинники». Место – перед зданием газеты «Московская правда» у станции метро «Улица 1905 года».

    9 ноября неформалы вышли пикетировать. Плакат и портрет Ельцина держали В. Гурболиков и А. Ковалев[85]. Вокруг пикета собралось несколько сот людей. Милиция не знала, что делать. Опыт Ковалева в этой ситуации оказался очень полезен.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Он прекрасно знал правила, как можно вести себя, а как нельзя, что надо написать в протоколе. Долгое время нам удалось продержаться, потому что рядовые милиционеры не могли противостоять Ковалеву. Только когда приехали высокие чины, они смогли взять на себя ответственность за задержание». «Высокие чины» прибыли во главе с председателем Краснопресненского райисполкома С. Шолоховым. Высокопоставленный чиновник стал рвать портрет Ельцина, а окружающие кричать: «Он рвет портрет кандидата в члены Политбюро!» «Часть людей только ждала сигнала, чтобы „помять“ чиновника».

    Неформалов задержали и отвели в отделение. Пикетчики вели себя юридически грамотно, в отделении составили жалобу на незаконные действия «гражданина Шолохова». Похоже, власти опасались дальнейшей эскалации конфликта и отпустили задержанных без последствий.

    Решилась и судьба митинга, который неформалы пытались провести по правилам. «14 ноября 1987 года группа, подававшая заявку, была приглашена в Моссовет и имела беседу с заместителем председателя исполкома Анатолием Ивановичем Костенко. А. И. Костенко зачитал решение Моссовета, в котором отмечалось, что в обстановке высокого подъема прошел пленум МГК КПСС, на котором в полном соответствии с внутрипартийной демократией Б. Н. Ельцин был снят с поста первого секретаря МГК КПСС. В этой связи, сказал Костенко, Моссовет не находит основания для выдачи разрешения на митинг»[86].

    Характерно, что выступление неформалов вызвало недовольство статусных либералов.

    Вспоминает Г. Павловский: «За пикет меня потом высекли старшие товарищи. Они ведь тогда публично осудили Ельцина устами Попова. Нуйкин и Адамович мне выговаривали, что выступление неформалов в поддержку Ельцина играет на не те силы».

    Круг будущей «Московской трибуны» по своим настроениям был ближе к конструктивистам в рядах неформалов. Но это было совпадение позиций, а не руководство хотя бы частью движения. Старших товарищей раздражало, что неформалы даже не посоветовались.

    Неформальная пресса сообщала и о других фронтах ельцинской кампании.

    «Одним из важных элементов кампании стали события в МГУ имени М. В. Ломоносова. Как сообщает наш корреспондент, во вторник, 17 ноября, инициативная группа студентов МГУ провела около корпуса гуманитарных факультетов сбор подписей под письмом в ЦК КПСС с требованием вернуть Ельцина на пост первого секретаря МГК партии и опубликовать его речь на Октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС. Под письмом поставили свои подписи более 200 участников импровизированного митинга.

    В ЦК КПСС инициативной группе было сообщено, что их опередили студенты МЭИ и что ответа на письмо следует ожидать через прессу.

    На следующий день предполагалось провести повторный митинг, однако инициативная группа была вызвана к ректору МГУ Логунову, который предложил альтернативу: устроить в пятницу, 20-го, встречу с членами ЦК КПСС, которые ответят на все вопросы студентов. Инициативная группа отказалась от своего замысла. Собравшуюся было толпу призывали разойтись первый секретарь комитета ВЛКСМ МГУ Сотников и зам. секретаря парткома Васенин.

    Стоит ли говорить, что в пятницу никакой встречи с членами ЦК КПСС в МГУ не проводилось. Вместо нее Лабораторией коммунистического воспитания молодежи был организован утешительный круглый стол по неформальному движению, на котором присутствовали 100—150 человек, из них считанные единицы – представители неформального движения, ибо по такому случаю кем-то был выставлен оперативный отряд для проверки пропусков в обычно свободном для входа здании гуманитарных факультетов.

    Речь на круглом столе зашла и об «Общине», о которой рассказали собравшимся член Клуба социальных инициатив Владимир Глотов и кандидат в члены «Общины» от комиссии по контактам Юрий Паршиков»[87].

    Вспоминает В. Гурболиков: «Поскольку все друг за друга переживали, то уличная акция нас в конечном итоге сплотила. Мы вышли из этих событий более дружным сообществом, чем были прежде».

    ПРИМИРЕНИЕ

    ПОСЛЕ ПУБЛИЧНОГО ПОКАЯНИЯ Бориса Ельцина лидеры «Общины» постепенно вернулись к совместной работе. Итоги выдыхавшейся «ельцинской кампании» «Община» подводила 15 ноября. Состоялось официальное примирение двух фракций. А. Исаев считал, что позиция поддержки Ельцина полностью оправдалась, так как «Община» стала фактором реальной большой политики. «Акции „Общины“ растут, возникло боевое братство с ленинградской группой „Спасение“. Я резко возражал, доказывая, что выступление не было оправданным, так как в нем отсутствовали социальные лозунги, „мы начали ориентироваться на левопартийные круги“. Ельцин стал знаменем, и „это – опасное знамя“. Но мне не хотелось выглядеть оппортунистом, поэтому я предложил организовать новые уличные выступления весной, когда, как ожидалось, начнется рост цен.

    Группа «Самоуправление» в полном составе вошла в «Общину», а лидеры умеренных – в редакцию журнала «Община». Власти сделали вид, что не заметили проельцинского выступления неформалов и не пресекли социальные, культурные и педагогические проекты «общинников». На встречах неформалов в МГК ВЛКСМ договорились о прекращении огня и начале совместной подготовки конференции Федерации социалистических общественных клубов с участием ВЛКСМ, обещавшим предоставить помещение для форума. «Ельцинская кампания» принесла «общинникам» новые контакты, которые позволили расширить географию движения – прежде всего это касалось ленинградской группы «Спасение».

    ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ. ДЕНЬ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА

    СВОЕОБРАЗНЫМ ИТОГОМ примирения среди неформалов и восстановления рабочих контактов с официальными структурами стал санкционированный выход на Пушкинскую площадь в День прав человека 10 декабря 1987 года. Ожидалась «вылазка диссидентов», и МГК КПСС (а с его подачи и ВЛКСМ) решили опробовать метод демократического противодействия попытке правозащитников провести митинг. Летом Новодворская несколько раз выводила свой семинар на Пушкинскую, но собрать значительной массы слушателей не удавалось из-за противодействия милиции, еще относительно мягкого. «Демократы и гуманисты» небольшой группой прогуливались по бульвару и иногда задерживались милицией. Власти колебались между рефлекторной хватательной реакцией и «новыми веяниями». После августовской встречи и серии «вылазок» в защиту Ельцина возникла угроза, что диссиденты могут наконец собрать критическую массу участников, которая привлечет внимание толпы, достаточной для полноценного митинга. На этот раз решили не разгонять, а попробовать переспорить. Для этого по партийной линии мобилизовали обществоведов из Института всеобщей истории, а по комсомольской – предложили выйти «общинникам» как опытным полемистам с Новодворской.

    В итоге к памятнику Пушкину пришли «общинники» и партийные историки, а вот диссиденты так и не появились. Удивленная публика несколько часов выслушивала на морозе оживленную полемику «общинных социалистов» и «либеральных» коммунистов.

    Вспоминает С. Станкевич: «Когда мы возвращались, М. Хабаров, который был у нас за старшего как член партбюро института, сказал: „Все правильно говорят, чего с ними споритьто. Я со всем согласен“. Я тогда стал ему возражать: „Я бы так не торопился соглашаться“[88].

    10-16 декабря ветераны диссидентского движения провели свою конференцию, на которой обсудили изменение ситуации в связи с перестройкой. Оценки реформ Горбачева были скептическими, но диссиденты не сумели выработать какой-то тактики действий.

    Вспоминает Г. Павловский: «Эту конференцию широко анонсировали „голоса“. За диссидентами шло наблюдение КГБ, и ЦК ожидали чего-то страшного, но в итоге получилось невинно. Собрались, поговорили, и многие потом просто уехали из страны».

    На встрече из неформалов присутствовали Г. Пельман, В. Прибыловский, Д. Леонов и В. Золотарев, но только последний официально представлял свою группу. Переговоры об участии неформального движения в конференции кончились взаимным разочарованием участников двух течений.

    Проблема взаимодействия неформалов с партийными «либералами» имела большое будущее. Было возможно несколько вариантов их взаимодействия: конфронтация или равнодушие, союз на почве противоборства с «аппаратом КПСС», союз на почве поддержки «прогрессивных партийных структур».

    Декабрьский митинг вдохновил «общинников». Митинг для них стал не столько акцией протеста, как позднее для «Демократического союза», сколько местом разговора с народом, агитации за какой-то конструктив, который тут же обсуждается, корректируется в соответствии с настроениями людей. Именно эта культура митинга будет позднее отличать социалистов от «дээсовцев». Что касается властей, то декабрьский опыт был, видимо, воспринят ими отрицательно. В ближайшие полгода неформалам придется самовольно пробивать право говорить с народом на улице.

    РАЗМНОЖЕНИЕ ДЕЛЕНИЕМ

    РАСКОЛ «ПЕРЕСТРОЙКИ»

    ЕЛЬЦИНСКИЙ КРИЗИС лишь вскрыл нарыв, образовавшийся в неформальном движении. Этот кризис разразился бы и без «дела Ельцина». Он возникал в истории практически всех неформальных организаций, успевавших развиться настолько, чтобы перейти к заметной политической активности.

    Сравнение истории неформальных групп в Москве и других городах[89] показывает, что они развивались по близкому сценарию. Заметно, что политическое неформальное движение проходит несколько этапов:

    › Латентный. В подполье существуют политические кружки, контактирующие с легальными неполитическими самодеятельными организациями. Живущие рядом активисты могут не знать друг друга. В конце периода подпольные группы принимают политическое название и формируют программу.

    › Первая кампания. Одна-две группы находят неоппозиционный повод для агитационной кампании, которую в условиях перестройки нельзя запретить (культура, экология, реформа ВЛКСМ, восстановление человека на работе). Одновременно начинается открытая лекционная пропаганда, устанавливаются контакты с другими организациями.

    › После создания общего поля неформальных организаций идет процесс идеологического и личностного размежевания.

    › Начало политической кампании, конфликт между умеренными (конструктивистами) и радикалами (акционистами).

    Можно было пережить этот кризис по-разному. Клуб социальных инициатив распался тихо, «Община» после кризиса во время «дела Ельцина» смогла сохраниться, а «Перестройка» шумно раскололась – почти вне связи с делом Ельцина. При этом взрыве в окружающее пространство вылетело несколько проектов, ставших самостоятельными организациями. Тогда возникли общество «Мемориал» и Межклубная партийная группа, к 1990-му выросшая в «Демократическую платформу в КПСС»[90].

    В конце 1987 года ядро «Перестройки» разошлось по швам.

    Участник одной из фракций В. Кардаильский писал по свежим следам: «Произошел раскол на два лагеря: на так называемый старый актив, который в основном несет на себе всю организационную нагрузку и во главу угла ставит практическую работу с необходимым порядком и дисциплиной, – и сторонников так называемой этической демократии, пытающихся учесть весь спектр мнений по любому, даже самому малому вопросу»[91].

    Оппозиция обвиняла старый актив в безнравственном соглашательстве и узурпации власти. Участникам этих споров казалось, что они формируют политическую культуру новой России. Наверное, они были правы.

    Вспоминает В. Прибыловский: «Суть раскола „Перестройки“ заключалась в борьбе группы маргиналов против президиума. Радикалы выступали против захвата руководства клубом Минтусовым, Румянцевым и Фадиным. Они захватывали президиум, не давали говорить Лямину и Фадееву. Поступали они в принципе правильно, хотя можно было бы это делать интеллигентнее. Я даже потом писал, что манера ведения, известная как хасбулатовская, была введена Румянцевым. Эта тройка выглядела как самозахватчики.

    Поводом к расколу стал вопрос об уставе. Спорили, записывать ли в нем особые права держателя помещения – представителя ЦЭМИ В. Перламутрова – либерального экономиста, очень умеренного. Для него было важно устроить клуб, где просвещается интеллигенция, куда физики приходят, а им умный Клямкин объясняет то-то и то-то. Радикалы говорили, что нам не нужно надсмотрщиков от ЦЭМИ. Если нас выгонят, то и черт с ними. А умеренные говорили, что у нас есть такая площадка, которой ни у кого из демократической общественности нет. Не нужно подставлять начальство резкими выступлениями»[92].

    Вспоминает П. Кудюкин, один из лидеров президиума: «Сначала „Перестройка“ состояла из широких мероприятий и организационных собраний актива. На собрания актива стало приходить все больше народа, и стало неясно, кто и по какому праву принимает решения. Осенью 1987 года стали работать над уставом, что вызвало большие споры о том, будет ли минимальная дисциплина. Критиковали старый узкий актив за то, что он много на себя берет. Мы отвечали, что нельзя принимать решения в митинговом стиле – сегодня одни решения от имени „Перестройки“, завтра другие. Другая линия споров – насколько можно кричать против социализма. Одни по тактическим соображениям предлагали этого не делать, другие – говорить всю правду-матку. Из этого вытекали и разные взгляды на отношения с властями – держаться ли за помещение, сотрудничая с администрацией, или нет – мол, если нас выгонят, этим себя и разоблачат».

    В. Прибыловский добавляет интересный штрих: «Я тогда не заметил, что за кулисами раскольников действовал В. Игрунов, который выделял более радикальную группу. В авангарде гили и люди, умевшие аргументировать – Д. Леонов, в будущем известный „мемориалец“ и И. Чубайс, член КПСС и, кстати, старший брат А. Чубайса. Но были и другие – О. Лямин, В. Фадеев, которые выступали по любому поводу не по делу и как-то истерично-радикально. Я тогда сказал, что если бы в якобинском клубе было 3-4 лямина, то не было бы революции». «Лямин был очень активен в обличении президиума. А потом, когда „Перестройка“ раскололась, то радикалы Лямина „отжали“ – просто не сообщали ему о встречах». (Более расчетливые люди и дальше будут использовать экзальтированных радикалов в качестве тарана.)

    Бывший диссидент В. Игрунов, известный как Вячек (так его часто называли в 90-е, когда он стал депутатом), стал архитектором более радикального либерального клуба «Перестройка-88».

    Вспоминает В. Фадеев, соратник В. Игрунова по клубу: «Игрунов был знаком буквально со всеми, входил в половину всех групп, хотя называл себя „индивидуалом-политиком“, что, в общем-то, было правдой… Вячек, как, скажем, Рахметов у Чернышевского, был среди нас единственным профи. За это, в основном, его все уважали. Почти каждый месяц Игрунов куда-то ездил, произносил речи, устанавливал контакты, и при этом никаких видимых сдвигов в его работе не было видно. Воз стоял на месте, хотя вокруг него носился с бешенной энергией Вячек то в образе рака, то в образе лебедя, то в образе щуки: „Ребята, у меня ни на что не хватает сил!“[93].

    10 ноября в эмоциональной обстановке «ельцинского кризиса» президиум, возмущенный нападками радикалов, ушел из зала и решил создать новый клуб. 12 января 1988 года раскол «Перестройки» был официально оформлен. Президиум, за которым осталось помещение, создал клуб «Демократическая перестройка», который в 1989—1990 годах превратился в организационное ядро социал-демократической партии. Радикалы создали клуб «Перестройка-88», который активно действовал до середины 1988-го. Часть его участников вошла в «Демократический союз» и «Мемориал».

    ОТ «ПАМЯТНИКА» К «МЕМОРИАЛУ»

    В ОБСТАНОВКЕ РАСКОЛА «Перестройки» часть его актива предпочла пойти путем практического дела. Таким делом стало создание мемориала жертвам сталинских репрессий.

    Идея «Мемориала» была провозглашена еще на «Встрече-диалоге» в августе 1987 года создателями группы по увековечению памяти жертв сталинских репрессий «Памятник». Сначала идея была предельно проста: выполнить решение съезда КПСС о строительстве памятника жертвам репрессий. Решение это было забыто после свержения Хрущева, но теперь снова стало актуальным. С этой идеей стал выступать Юрий Самодуров. И он, и поддержавшие его неформалы понимали, что дело не только в монументе: «Хотелось создать такую организацию, которая последовательно будет заниматься разоблачением сталинских, а потом и ленинских основ тоталитаризма. Тут тоже разногласий с Юрой Самодуровым не было»[94].

    Вспоминает П. Кудюкин: «Юра Самодуров развивал идею памятника жертвам и в Клубе социальных инициатив, и в „Перестройке“, но Вячек (Игрунов) выдвинул идею именно мемориала как комплекса с памятником, библиотекой и архивом. Вячек правильно говорил, что можно поставить памятник, а власть будет делать все то же самое. Должен быть какой-то общественный фактор. Уже в 1988 году, когда нам говорили, что вы со своим радикализмом приведете к тому, что никакого памятника не будет вообще, я отвечал, что памятник в душах важнее, чем памятник на площади».

    Концепция Игрунова была сформулирована в письме на «Встречудиалог» (сам он не мог на ней присутствовать, так как ему запрещалось посещать Москву как бывшему диссиденту): «Памятник может оказаться слишком удобным экраном, за которым будет продолжать ветвиться дерево насилия, уходя глубоко корнями в обильно унавоженную почву». Но необходимо собирать подписи за «создание музейно-мемориального комплекса жертвам террора»[95].

    Первоначально инициативу развивали 14 участников клуба «Перестройка»[96]. Уже на «Встрече-диалоге» они предложили проект строительства такого комплекса под руководством негосударственного общественного комитета с привлечением людей, обладающих политическим авторитетом.

    14 ноября активисты «Памятника» вышли собирать подписи на улицу у Театра имени Вахтангова. Увлеченные своим делом, они не придали значения политической ситуации. В это время шла подписная кампания за гласность в деле Ельцина. Под общую гребенку «замели» и «памятниковцев». Затем пикеты действовали с переменным успехом – их то разрешали, то задерживали. Из бесед с гражданами выяснилось, что название неудачно – «Памятник» напоминает «Память». Клуб переименовали в «Мемориал».

    В конечном счете политическая, просветительская и правозащитная структура приобрела самодовлеющее значение. Идея мемориала отошла на второй план в «Мемориале», и он стал воспринимать свою деятельность как дань памяти жертвам террора. Все же в 1991 году жертвам был установлен скромный памятник – Соловецкий камень на Лубянской площади[97].





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх