• КОМСОМОЛЬСКАЯ КАМПАНИЯ
  • АТАКА НА АППАРАТ
  • КАК ПРОРВАТЬ ИНФОРМАЦИОННУЮ БЛОКАДУ?
  • СТРАНА ПОЛНА НЕФОРМАЛАМИ
  • БРАТЬЯ ПО РАЗУМУ
  • НЕФОРМАЛЫ И ДИССИДЕНТЫ
  • ЗАОЧНИКИ
  • ФИЗИКИ И ЛИРИКИ
  • «ПЕРЕСТРОЙКА»
  • ВОЗНИКНОВЕНИЕ «ОБЩИНЫ»
  • ДИСКУССИИ И ДОКУМЕНТЫ
  • ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЛИЦО
  • ИСТОРИКО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ
  • БЫТЬ СВОБОДНЫМ
  • ДВА ПОКОЛЕНИЯ
  • ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
  • ЯДРО И ПЕРИФЕРИЯ
  • ГЛАВА ВТОРАЯ

    СОБИРАТЕЛИ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА

    КОМСОМОЛЬСКАЯ КАМПАНИЯ

    АТАКА НА АППАРАТ

    6 ДЕКАБРЯ секретарь комсомольской организации биофака МГУ В. Тимаков выступил на комсомольской конференции с предложением объявить Всесоюзную дискуссию по поводу путей перестройки ВЛКСМ.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Когда Исаев зачитал текст выступления Тимакова, у нас было общее настроение – ну что же мы сидим, сколько можно. Вот же возможность реальной политики. Тут же пошли в очередное кафе и стали писать программы, материалы для очередной стенной газеты».

    «Исаев предложил использовать дискуссию для публичной кампании, атаковать комсомольскую иерархию и выдвинуть проект реформы ВЛКСМ, предполагавший максимальную его децентрализацию по отраслевому принципу (союз студентов, союз молодых рабочих и так далее). После „внутреннего“ обсуждения было решено добавить принцип делегирования и сделать акцент не на отраслевой, а на низовой децентрализации»[32]. За этой корректировкой стояло кратковременное возрождение прежнего разногласия между синдикалистом Исаевым и федералистом Шубиным.

    «13 декабря (как потом заметили, ровно через пять лет после подавления польской революции 1980—1981 годов) дискуссионный клуб собрал студентов на заседание, посвященное перестройке комсомола. Предварительную агитацию провела стенгазета, и студенты собрались. Так начались первые „сто дней общинных социалистов“, напоминавшие предвыборную кампанию. После первого, довольно бурного собрания образовалась инициативная группа из 27 человек, которая взялась „пробивать“ продолжение дискуссии. Интересно, что из 27 членов группы 13 потом вошли в политклуб „Община“, четверо тесно сотрудничали с ним. О прочности этого ядра говорит и то обстоятельство, что 11 членов инициативной группы потом вошли в Конфедерацию анархо-синдикалистов. Таким образом уже на старте кампании ядро „подпольщиков“ обросло широкой командой.

    Помимо людей, понимавших вспомогательный характер «официально» провозглашенных 13 декабря целей, были и те, кто искренне верил – Карфаген комсомольского аппарата может быть разрушен, а ВЛКСМ способен стать свободным и эффективным молодежным сообществом. Чтобы «контролировать процесс», в группу записалось и несколько комсомольских функционеров во главе с секретарем курса коммунистом В. Болдыревым. В самый разгар дискуссии коммунист Болдырев «не справится с управлением» и уйдет в отставку, а после того как станет очевидной невозможность пробить сопротивление партийного и комсомольского аппарата, из группы окончательно уйдут «либералы». Но численность ее продолжала расти за счет тех, кто видел главную задачу – найти единомышленников и создать политическую организацию.

    У заседания 13 декабря было еще одно любопытное последствие – из ЦК ВЛКСМ позвонили в деканат истфака и спросили: «Чего они там у вас хотят?». – «Самостоятельности групп по интересам», – ответили им. Это был момент последней доводки официального проекта Устава»[33].

    В своих воспоминаниях 1988 года я несколько упростил эволюцию состава группы. Во-первых, инициаторы, как следует из дальнейших событий, не исключали, что характер ВЛКСМ может измениться и в ходе распада режима его структуры смогут стать одной из опор левосоциалистического движения.

    Вспоминает А. Исаев: «Трудно сказать, насколько мы тогда верили в возможность навязать комсомолу наши принципы. Видимо, мы существовали в двух ипостасях. Мы считали, что ведем агитацию, чтобы набрать актив. Но в момент агитации всегда нужно верить в то, что говоришь. А вдруг».

    Во-вторых, люди умеренных и либеральных взглядов оставались в группе и позднее. Большинство из них покинуло «Общину» во второй половине 1987 года в связи с идейными разногласиями. Дальнейшей общественной активностью либеральное меньшинство группы не занималось.

    25 декабря вышел проект новой редакции Устава, предложенный редакционной комиссией ЦК ВЛКСМ. От старого Устава он отличался стилистическими поправками «в духе перестройки» и пунктом 45: «Комитеты комсомола могут создавать временные комсомольские организации в… объединениях по интересам»[34]. Естественно, такой паллиатив не устраивал федералистов.

    Инициативной группе удалось назначить на 25 декабря комсомольскую конференцию факультета для выдвижения предложений по реформе ВЛКСМ. Партия отошла на заранее подготовленные позиции институтской организации.

    Вспоминает А. Исаев: «Делегаты уже были избраны, но тут партбюро дало команду: конференцию от греха подальше не проводить. Народ собрался, а бюро говорит: „Мы конференцию проводить не будем“. – „Почему?“. – „Партбюро против“. Мы подошли к залу и увидели там толпу делегатов. Я вышел перед ними. Вообще-то я боялся – все-таки прямой конфликт с партбюро в это время – дело нешуточное. Но у меня есть такая особенность – перед массой народа „Остапа несет“. И я произнес громящую речь в адрес бюро ВЛКСМ, обвинил их в трусости и предательстве. Мол, они боятся разговаривать с народом. „На основании чего!…“ И тут же предложил компромиссный вариант: „Раз вы не даете такой возможности, пусть это официально не будет конференция, но мы все равно обсудим. На это у нас право есть“. Началось обсуждение, все стали выдвигать предложения, заранее обсужденные в группах. Кто-то выкрикивает: „Распустить комсомол!“ Я пишу на доске: „Распустить комсомол“. Это больше всего потрясло сочувствовавшего нам замдекана В. Вышегородцева. Он мне потом говорил: „Тут чекисты сидят, а он пишет: „распустить комсомол“. Но на этом собрании уже присутствовал редактор отдела „Комсомолки“ С. Кушнерев, познакомившийся с нами на собрании по защите памятников. Так что некоторое прикрытие мы себе все-таки обеспечили. После этого собрания секретарь бюро Болдырев написал заявление: „Прошу освободить меня с поста секретаря комитета комсомола факультета, потому что я не могу работать в условиях перестройки“. Для Кушнерева это был подарок, прочитав это заявление, он повернулся к нам и сказал: „Наш человек“. Секретарем мы поставили С. Кунина – умеренного коммуниста, близкого к нам. Кунин обещал, что на конференции, которая будет его избирать, мы обсудим также и наши предложения, что и было сделано. Партбюро к этому моменту поняло, что сопротивляться этому на уровне факультета бессмысленно“.

    Для оппозиционеров юридическая сторона вопроса была не так важна. Главным был сам процесс дискуссии, который позволял вовлекать студентов в политическое обсуждение. Вслед за факультетской конференцией историки выступили на совещании в комитете комсомола института, посвященном дискуссии.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Президиум не удержал ситуацию. Мы произвели шум, вызвали интерес на разных факультетах. Было решено создать группу „для изучения вопроса“ (с намерением его там похоронить, как всегда), но этим открывалась возможность обсуждать тему и на факультетах».

    Наступление инициативной группы развивалось стремительно. Она проводила встречу за встречей, везде находя сторонников.

    Вспоминает А. Лубков: «Ребята были хорошими полемистами. У них была определенная логика, эмоции. Подкупало то, что это действительно рядовые комсомольцы, не связанные с так называемой комсомольской номенклатурой. Они представляли только самих себя и тех ребят, которые не были удовлетворены работой, скукой нашей комсомольской. Как правило, вся работа комсомола крутилась где-то на верхах, а внизу была тишь да гладь».

    В начале 1987 года тишь была нарушена и внизу, и в верхах. В январе – феврале 1987 года инициативная группа провела обсуждения своих предложений в нескольких школах Москвы и в МВТУ имени Баумана. Но главным «полем боя» оставался МШИ. Комсомольские конференции физфака, геофака и истфака, а также самостийный «актив» филфака (те, кто пришел) проголосовали за принцип делегирования (всего его в это время поддержало около 500 человек). Коллективное членство в ВЛКСМ, предложенное историками, не вызывало энтузиазма – оно пахло «чисткой». Группа добивалась проведения институтской конференции, чтобы выйти на все факультеты вуза.

    Предложения инициативной группы представляли собой проект реформ во всех сферах жизни комсомола, который был своего рода моделью советского общества. «Думается, мы не ошибемся, – утверждали лидеры группы, – если назовем главной проблемой сегодняшнего комсомола бюрократизацию структур ВЛКСМ, формализацию его деятельности и, как результат, стремительный рост „пассива“[35].

    Бюрократизации и пассивности историки противопоставляли принцип делегирования и неформальные общественные организации. Для них комсомольская дискуссия была хорошим поводом изложить собственную модель общественного устройства и объединить вокруг нее как можно больше студентов. «Неформальные комсомольские группы и организации по направлениям работы существуют и занимаются конкретной деятельностью. Это живое дело, на наш взгляд, приносит во сто крат больше пользы, чем все инструкции и распоряжения сверху»[36]. Объединения по направлениям деятельности должны были заменить территориально-производственные организации ВЛКСМ. Очевидно, что подавляющее большинство комсомольцев, состоявших в ВЛКСМ только потому, что исключение из рядов могло повлечь за собой и административные санкции, не собиралось заниматься реальной общественной работой. Члены инициативной группы предлагали освободить их от комсомольской обязаловки вообще. Это могло ослабить контроль режима над молодежью и изменить соотношение сил в ВЛКСМ, аппарат которого традиционно опирался на пассивное большинство.

    «Дело в том, что в это время все большее влияние в обществе (не только в комсомоле) приобретала идея чистки. Чистить предлагали партию, госаппарат, комсомол. Чистить от жуликов, бюрократов, безынициативных людей. „Долой болото – рассадник коррупции и бюрократизма“. Но возникал вопрос: „Кто и по каким критериям будет чистить и каковы будут последствия для вычищаемых?“ Если чистка пойдет сверху, то вычистят бунтарей и инакомыслящих. Если право чистить демократически передадут большинству, то есть пассивной базе „застоя“ в этих организациях, результат будет тот же или в лучшем случае нулевой. Группой инициаторов дискуссии на истфаке МШИ было предложено облегчить массовый выход из ВЛКСМ всем, кому он неинтересен. Для этого нужно было только отказаться от преследований выходящих и отменить все привилегии членов ВЛКСМ. Основной задачей „похудевшей“ организации должно было остаться коммунистическое воспитание молодежи, но коммунизм понимался как безгосударственное общество, а воспитание – как автономная общественная активность молодежи. В „Тезисах возможных изменений в уставе ВЛКСМ“, выдвинутых инициативной группой, предлагалось: „Предполагается, что территориальнопроизводственные первички будут состоять из комсомольских групп, построенных не на базе бригад, классов и так далее, а на основе реально действующих коллективов комсомольцев, занятых конкретной отраслью (комплексом) коммунистического воспитания (агитколлективы, пед– и оперотряды, политклубы, КИДы и прочее“.

    Это предполагало не персональное, а коллективное членство в комсомоле. Работаешь в какой-то группе – комсомолец. Не работаешь – нет. Проследить за твоей принадлежностью к этому движению нельзя, а работа самих групп и ее результаты у всех на виду. Естественно, что такой идейный аналог хозрасчета был смягчен рядом предложений по «учету кадров». Но предлагавшаяся система быстро привела бы к резкому сокращению рядов ВЛКСМ и превратила бы его в сообщество левых активистов»[37].

    Неформалы стремились превратить весь ВЛКСМ в сообщество организаций, где «низы» возьмут в свои руки власть через делегированную систему постоянно действующих конференций: «Чтобы выйти из этого положения, нужно заменить пленарные комитеты комсомола (райкомы, обкомы, горкомы) постоянно действующими конференциями делегатов первичных организаций, которые регулярно проводили бы свои заседания, а в перерывах между ними создавали бы рабочие группы по направлениям деятельности, способные заменить многих сотрудников комсомольского аппарата. Да и избрание этого аппарата, определение его структуры, задач и расходов на его содержание стало бы прерогативой конференций, состоящих из представителей первичных организаций. Состав конференций не будет застывшим: делегат, не оправдавший доверия направившей его организации, может быть отозван и переизбран в любое время»[38]. Эти предложения лишь формально относились к комсомольской теме. Достаточно было вычеркнуть упоминание о комсомоле, и программа инициативной группы превращалась в модель политического движения или общественного устройства.

    Вспоминает А. Исаев: «Мы в этот период уже не были ленинцами. Но мы выискивали у Ленина всякие фразы, которые позволяли защищаться от „оргмер“ партийной и комсомольской организаций. Так, например, известная работа Ленина называлась „Задачи союзов молодежи“. Мы утверждали, что это значит, что Ленин считал необходимым существование разных молодежных союзов. Конечно, это было прикрытие. Мы тогда четко понимали, что выступаем против двух фундаментальных принципов организационного строения. Мы считали необходимым заменить демократический централизм федерализмом и отказаться от территориально-производственного деления. Мы считали, что если эти принципы убрать, то тотальная коммунистическая организация в прежнем качестве перестанет существовать».

    Вспоминает В. Гурболиков: «Наша платформа была совершенно ясной и, как я сейчас понимаю, для комсомола губительной. Не в том смысле, что комсомол распался бы. Для молодежного движения это был шанс на спасение. Кстати, именно таким шансом – кардинально изменить внутреннюю структуру – воспользовались профсоюзы и выжили в новых условиях. Если бы комсомол тогда каким-то чудом принял наши условия, он сегодня был бы жизнеспособной молодежной организацией и, может быть, наша команда действовала там, а не в профсоюзах. Но бюрократическая система контроля за молодежью разрушилась бы моментально, и вместо нее возникло бы движение или множество движений. Так что комсомольские функционеры совершенно правильно сопротивлялись. Тогда комсомольская номенклатура делилась на два крыла – политическое и экономическое. Политики – А. Лепехин, В. Сидоров и другие интересовались переменами и связывали с ними свои надежды. Но другая часть, более влиятельная, все глубже уходила в бизнес. Им тогда дали новые возможности, скоро пошли НТТМы, через которые создавались первые легальные капиталы в стране. И политика здесь только мешала, раздражая партийные органы и привлекая ненужное внимание. Интересно, как потом изменилась жизнь. Костя Затулин, который тогда начал заниматься бизнесом, на нас смотрел с ненавистью – зачем мы лезем в политику и создаем шум вокруг комсомола. А сегодня Затулин – политик. Тогда его линия была генеральной».

    Пафос предложений федералистов был направлен против комсомольского аппарата. Здесь лидеры инициативной группы решили опять, как и в случае с палатами Щербакова, апеллировать к реформаторскому крылу КПСС: «Мы полностью разделяем слова Б. Н. Ельцина, с иронией говорившего на комсомольской конференции ЗИЛа о позорном соревновании „у кого больше бюрократии“ между профсоюзами и ВЛКСМ»[39].

    КАК ПРОРВАТЬ ИНФОРМАЦИОННУЮ БЛОКАДУ?

    ПОСКОЛЬКУ ГЛАВНОЙ ЗАДАЧЕЙ инициаторов дискуссии была сама возможность публичного обсуждения синдикалистских взглядов, привлечения студентов к умеренно-оппозиционной активности, главным предположением группы была поддержка идеи всесоюзной дискуссии. Историки предложили свой план, который расходился с рутинной процедурой ЦК ВЛКСМ: «Нам кажется, что всесоюзную дискуссию целесообразно провести в три этапа: обсуждение в первичных организациях, выдвигающих свой проект, на районных конференциях и, наконец, дискуссия между представителями победивших проектов, освещаемая представителями средств массовой информации… Дискуссия может завершиться комсомольским референдумом по наиболее популярным проектам». Для обобщения результатов дискуссии XX съезд необходимо было провести в два этапа. Ключевое словосочетание в этом фрагменте – «средства массовой информации»[40].

    Программой-максимум инициативной группы был прорыв информационной блокады вокруг альтернативных политических идей, преодоление коммунистической монополии на СМИ. Руководители горбачевской информационной машины со временем встали на сторону либеральных и правосоциал-демократических взглядов, во многом предопределив дальнейшую вестернизацию массового сознания. Левосоциалистической альтернативе пришлось пробивать дорогу вопреки информационному потоку горбачевской либерализации. Но в 1986—1987 годы еще оставался шанс на сотрудничество молодых радикалов и номенклатурных реформаторов.

    Пытаясь использовать этот шанс, в феврале 1987 года инициативная группа обратилась с письмом к Борису Ельцину. Расчет делался на то, что реформисты изолированы и должны искать поддержки в «низах». Изложив претензии к нынешней структуре ВЛКСМ и порядку официальной дискуссии, разъяснив основы «ленинского принципа делегирования», историки писали московскому лидеру: «Нам кажется, что эти предложения могли бы вас заинтересовать, так как они дают возможность наладить надежный демократический механизм народовластия и в других сферах нашего общества. Перестройка ВЛКСМ на предложенной нами основе могла бы стать экспериментом, проверяющим эффективность принципа делегирования в современных условиях».

    Одновременно было направлено письмо в ЦК ВЛКСМ. В нем критиковался «петиционный» характер обсуждения официального проекта Устава и предлагался механизм всесоюзной дискуссии, идея которой была до этого «обкатана» на факультетских конференциях. Инициативная группа пыталась найти либералов в руководстве ВЛКСМ и с их помощью продлить дискуссию. «ЦК сохранил молчание, но по факультету поползли слухи о том, что за нашей группой стоит „рука Ельцина“. Этот слух сдерживал руководство институтской парторганизации. Факультетские партийцы, среди которых преобладали славянофилы и либералы-западники, скрыто сочувствовали дискуссии»[41]. Слухи были не вполне беспочвенными – в это время завязались отношения с секретарем организации ВЛКСМ Высшей комсомольской школы Ю. Роптановым, поддерживавшим контакты с Б. Ельциным.

    К середине февраля инициативная группа насчитывала около 20 человек, из которых половина распечатывала материалы, а половина занималась агитацией. Группа пополнилась за счет студентов физфака. Физики использовали передовые технические средства. «После того как Рауля Нахмансона вызвали в партком (тогда это была страшная инстанция) на проработку за использование институтского принтера, он почесал затылок и сказал: „Так, теперь попробуем в лаборатории…“[42]

    Информационная революция стучалась в двери режима. Использование принтера вызвало особенное возмущение руководства институтского комитета ВЛКСМ, руководитель которого заявил в связи с этим: «Ребята хватили через край, прибегли к множительной технике».

    Вспоминает А. Исаев: «Меня тогда поразила эта фраза. Не важно, что ты напечатал, важен сам факт несанкционированного размножения информации».

    К концу дискуссии в МГПИ удалось вовлечь в нее организации девяти факультетов. Помимо предложений историков наибольшую поддержку получила идея приема и исключения комсомольцев в первичках, то есть по существу – тоже требование автономии от центральных органов.

    СТРАНА ПОЛНА НЕФОРМАЛАМИ

    8 ФЕВРАЛЯ члены группы в ряду прочих инициативных групп были приглашены на встречу с руководством МГК ВЛКСМ и редакционной комиссией ЦК. Члены комиссии дали понять, что принятие Устава в редакции ЦК предрешено. Но здесь будущие «общинники» сумели познакомиться с единомышленниками и комсомольской номенклатурой городского масштаба, курировавшей дискуссию.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Мы это не восприняли как возникновение связей, но нас-то заметили. Мы были заняты своими идеями, а за нами активно наблюдали».

    «Представители инициативных групп положили на стол комиссии несколько контрпроектов Устава. Дискуссия уже охватила комсомольцев МГУ, МГПИ, МАИ, МВТУ, госпиталя им. Бурденко, нескольких предприятий. Заводские комсомольцы были представлены в основном секретарями, один из которых в яркой речи описал свое бедственное положение в тот момент, когда надо собирать взносы. „Вы знаете, куда меня посылают?! – риторически вопрошал он, вздыхая огромной грудной клеткой кузнеца. Присутствующие сочувственно кивали, перебирая в уме знакомые выражения. – Я выступаю с инициативой, чтобы взносы вычитали прямо из зарплаты, как в профсоюзе“«. Убеленные сединами выразители мнения молодежи что-то пометили в своих блокнотах. Серия выступлений демократов наконец привела к дискуссии.

    Наряду с делегированием предлагалось еще несколько интересных идей, на первый взгляд, противоречивших друг другу. Если мы предлагали рассечь бюрократию на каждом уровне по вертикали и подчинить «верхи» «низам», то В. Преображенский (МАИ) предлагал рассечь аппарат по горизонтали четкими гранями компетенции каждого уровня. Аспирант М. Астахов предложил сделать из ВЛКСМ централизованную организацию молодых коммунистов, но входящую в широкий фронт равноправных политических молодежных организаций»[43].

    Нам с Исаевым понравился принцип компетенции Преображенского. В их интерпретации он звучал так: «Компетенция вышестоящих органов определяется по соглашению нижестоящих». Этот принцип помог идеологам движения решить проблему защиты прав меньшинства»[44].

    Вспоминает А. Исаев: «Сначала я думал, что мы окажемся на этом совещании самыми радикальными. В президиуме сидели комсомольские работники далеко не юного возраста. Но тут на стол президиума стали класть уставы и предложения Союза советской молодежи, какой-то молодежной фракции и так далее. Когда мы изложили наши предложения, сидевший в президиуме функционер средних лет заявил, что это смесь анархизма с оппортунизмом. Но тут встрепенулся седовласый старец в президиуме и сказал: „Не надо навешивать ярлыки“. Была установка ярлыков не навешивать».

    Наблюдавший ситуацию со стороны «верхов», А. Лубков вспоминает, что «на разных уровнях партийной иерархии были разные позиции в отношении дискуссии в МГПИ. На уровне ленинского райкома комсомола, а значит и партии, была установка каким-то образом оказывать давление на ребят, следить, смотреть, внимательно работать, по возможности искать крамолу или ересь. На уровне горкома эти выступления оценивались как новация, как неудовлетворенность молодежи. Я помню, что на совещании в горкоме комсомола, где ребята излагали свои взгляды, я выступил и показал, что это – анархо-синдикалистские идеи. Ребята тогда с этим не соглашались, хотя потом их эволюция шла именно в эту сторону. А меня потом после заседания пожурили: мол, не надо так, с обвинениями в анархо-синдикализме, мол, перегнул палку. С ребятами надо осторожнее работать. По линии партийных кадров нам потом постоянно указывалось, что у нас есть „Община“. Как недостаток. А мы пытались представить это как достоинство, успех в деле перестройки. Ребята интересные, глубокие. У них, конечно, есть загибы, но мы, как старшие товарищи, должны прийти на помощь…»

    В кулуарах горкома демократы согласились, что их проекты вполне совместимы, поддержали предложенный историками порядок дискуссии и договорились поддерживать контакты в дальнейшем. Но кампания выдыхалась.

    Между тем дискуссия начинала задыхаться и в институте. Комсомольские секретари факультетов проводили собрания актива, где приходили к выводу о нецелесообразности институтской конференции по вопросу демократизации Устава. 2 марта на встрече с комитетом ВЛКСМ МГПИ членам группы было официально заявлено, что институтской конференции не будет.

    Вспоминает А. Исаев: «Предлог был совершенно смехотворным. Мол, не высказалось большинство факультетов. Вообще я сейчас поражаюсь, как нам вопреки откровенному сопротивлению институтского комитета и парторганизации вообще удалось провести эти конференции, которые высказались за продолжение дискуссии и поддержали часть наших предложений».

    В качестве альтернативы предлагалось послать в адрес съезда все предложения, которые выдвинуты в институте. По мнению комсомольских руководителей, негативные явления были вызваны не Уставом, а практикой работы. Ее и предполагалось улучшать. Группа предпочла не идти пока на прямую конфронтацию и перейти к организации группы по интересам в соответствии со своим проектом Устава.

    Кампания за реформу ВЛКСМ позволила группе отработать тактику кампаний, которая применялась затем до 1990 года и состояла из нескольких этапов: разработка проекта, подготовка костяка инициативной группы, активная агитация в сочетании с обращением к властям, сплочение силы присоединившихся к движению на этом этапе, этап конструктивной работы (пользуясь термином Ганди)»[45]. Вслед за напряженной кампанией наступал этап организационной рутины, без которой были невозможны новые атаки.

    Главная задача, которую ставили перед дискуссией лидеры инициативной группы, была выполнена – удалось привлечь на сторону оппозиционных взглядов десятки студентов. Теперь их нужно было организовать для долговременной политической работы. Предстояло покрыть всю страну филиалами организации, чтобы заставить власть считаться со следующей политической атакой. Но тут выяснилось, что страна и так уже полна неформалами.

    В середине марта на КСИ вышла одна из активисток инициативной группы по реформе ВЛКСМ Т. Титова. Оказывается, мы не одиноки во вселенной, и она населена множеством братьев по разуму. «Принюхивание» полуподпольных групп друг к другу было осторожным, и первое впечатление друг о друге часто было как о людях не вполне адекватных.

    Вспоминает А. Исаев: «Пельман сидел в роскошном, как нам тогда показалось, здании на Кропоткинской. Но чем эта штука занималась, было непонятно.

    Григорий представил нам представителей «хэп-федерейшен», из которой потом вышла либеральная группа «Гражданское достоинство». «Чем они занимаются?» – «А вот, играют в желтый мячик». Я тогда подумал, что это либо ненормальные, либо те самые масоны, о которых так много говорят ученики А. Кузьмина (профессор МГПИ, один из теоретиков патриотического движения. – А. Ш.). Какой-то желтый мяч, какая-то таинственность.

    Недавно я встречался с Б. Кольцовым из НТВ, который тогда был членом этой федерации, сказал ему, что, увидев этих людей, решил, что у них не все дома. Но выяснилось, что мы тоже произвели на них подобное впечатление. У рафинированная символистская субкультура, новая система общения, принципиально альтернативная совковой, мечта о выходе из подполья и развитии либерального движения. А тут приходит какая-то «комса» и начинает грузить какой-то реформой ненавистного комсомола, гори он огнем.

    Но хитрый Пельман все это внимательно выслушал и начал нам рассказывать про социальные инициативы. И тоже нес что-то, что казалось нам полным бредом: какая-то девочка предложила всюду поставить аппараты, чтобы удобно было кидать мелочь в фонд мира. И в таком духе. Но из разговора выяснилось, что для Пельмана важна не только содержательная сторона инициатив, а сам факт их поиска и объединения. Это было серьезно».

    Модель Клуба социальных инициатив позволила соединить между собой в единую сеть контактов разнородные гражданские группы, легализовывавшиеся самым невероятным и экзотическим способом.

    Несколько дней спустя прошла расширенная встреча представителей клуба и молодых историков. Там присутствовали будущие активные участники общественной жизни Б. Кагарлицкий, М. Малютин, В. Корсетов и Г. Пельман.

    Вспоминает А. Исаев: «Там мы снова начали излагать свой комсомольский проект и были встречены с очень глубоким вниманием. Причем по некоторым репликам было ясно, что присутствующие были настроены очень радикально антикоммунистически. Когда мы упомянули о методах запрета дискуссии, мы услышали: „Ну понятно, обычное торжество „социалистической демократии“. Меньше всего можно было предположить, что Малютин, например, член КПСС. А после некоторых комментариев Кагарлицкого мы решили – это матерое гнездо, организация типа польского КОС-КОРа. Мы его быстро нащупали“.

    БРАТЬЯ ПО РАЗУМУ

    НЕФОРМАЛЫ И ДИССИДЕНТЫ

    ОБРАБАТЫВАЯ ПИСЬМА и раскидывая сети общественных контактов, Клуб социальных инициатив собирал богатый урожай. Выяснилось, что СССР вовсе не является общественно-политической пустыней.

    Вспоминает Г. Павловский: «Все признавали права клуба координировать движение, причем даже не спрашивая, в каких целях. Это были сотни групп».

    В реальном политическом движении остались только десятки. Зато какие!

    Одно из писем пришло из Москвы, от «хэп-федерации» (hap-federation). Люди обрались для того, чтобы играть в «хэп», игру, похожую на теннис.

    Вспоминает Г. Павловский: «Они себя вели крайне конспиративно. Ни один человек не поверил бы, что они собираются именно для того, чтобы играть в „хэп“. Видимо, это прикрытие чегото страшного».

    Впрочем, большинство участников группы потом не стало заниматься политической деятельностью. Бросался в глаза западный «прикид» участников.

    В начале 1986 года «хэп-федерация» подключилась к обработке писем, лидер группы Виктор Золотарев и его сестра Анна писали по адресам, обзванивали выявленных неформалов, устанавливали все новые связи. Так у клуба появился аппарат. Правда, весной 1987 года энергия «хэпов» в клубе ослабла – большинство не было готово следовать за Золотаревыми в политику. Лидерам клуба пришлось икать новых «рабочих лошадок».

    Вспоминает Г. Павловский: «В 1986-м на нашем горизонте появились питерцы, среди которых было много антикоммунистов – Волчек, Зелинская и другие».

    Впрочем, при общности взглядов на социализм питерцы очень поразному смотрели на отношения неформалов с диссидентским движением. Редактор «Митина журнала» Д. Волчек обвинял неформалов в нерешительности, локальности требований, «стремлении выстроить свои органы по уже существующей советской бюрократической схеме» в «губительной тяге к компромиссам», «желании любой ценой, в том числе и ценой прямого раскола, отгородиться от правозащитного движения»[46].

    Е. Зелинская, редактор журнала «Меркурий», отвечала ему: «Говорить о расколе между никогда не сливавшимися движениями так же некорректно, как сообщать о разводе двух людей, не только не состоявших в браке ранее, но говорящих на разных языках»[47]. Большинство неформалов, независимо от взглядов, не собиралось наследовать у диссидентов логику тотального противостояния советской системе. У них были свои традиции.

    Диссидентское движение даже в условиях перестройки не смогло восстановиться. Выжидание Андрея Сахарова закончится только в конце 1988 года, Ковалева – и того позже, не говоря о других, которые так и не станут участвовать в политической деятельности. Кто-то сидел на чемоданах, кто-то выжидал, чем кончатся реформы Михаила Горбачева. Радикальное неприятие «системы» обернулось неспособностью действовать в условиях ее либерализации.

    Исключение составила команда Валерии Новодворской, которая стала строить партию, что для диссидентов означало разрыв с традициями «движения».

    Задолго до описываемых событий, 4 июня 1982 года, группа диссидентов провозгласила создание инициативной группы «За установление доверия между СССР и США» (позднее стала называться «За установление доверия между Востоком и Западом» или коротко – «Доверие»). Группа была практически полностью разгромлена КГБ, но в 1987 году часть ее бывших членов возобновила деятельность и создала правозащитный семинар «Демократия и гуманизм». Он проходил на квартире Евгении Дебрянской, собирал около 30 человек. Лидером семинара стала Валерия Новодворская. «Доверие» выступало с пацифистскими идеями («народная дипломатия», вывод войск из Афганистана). Но семинару Новодворская придала более всеохватную политическую тематику: резкая критика КПСС и коммунистического режима с 1917 года и до наших дней. «Демократия и гуманизм» стала основным наследником диссидентского движения в неформальном сообществе.

    Несмотря на участие в семинаре группы молодых «младомарксистов» (А. Грязнов, А. Элиович и другие), основное направление пропаганды семинара было либеральным. Это была первая заметная организация времен перестройки, которая придерживалась либеральных взглядов в собственном смысле слова. Летом 1987 года участники семинара попробовали провести несколько уличных акций. Но они были малочисленными (10-20 участников) и либо напоминали прогулки по Тверскому бульвару, либо пресекались милицией.

    4 мая милиция жестоко разогнала тусовку хиппи на Гоголевском бульваре, избив несколько человек. Г. Павловский, который к этому времени стал работать в журнале «Век XX и мир», прибыл на место событий и затем распространил информацию о расправе в кругах неформалов и журналистов (с этого началось его сотрудничество с В. Юмашевым). Клуб социальных инициатив организовал по этому вопросу небольшую пресс-конференцию.

    Одновременно клуб провел большое обсуждение проблем культуры. Собралось множество людей, озабоченных ситуацией с памятниками культуры в Москве. «Одной из идей было восстановление храма Христа Спасителя, тем более что бассейн „Москва“ был рядом»[48]. Разгоряченная спорами, часть участников на следующий день вышла на демонстрацию «Памяти»[49]. Это было уже слишком – у клуба отобрали помещение.

    Вокруг кипели дискуссии. Люди стремились успеть выговориться, пока дают. Более опытные люди приходили установить контакты. Пока оппозиция не имела поддержки снизу (ее предстояло создать), следовало озаботиться прикрытием сверху.

    Клуб социальных инициатив стремился занять не только нишу координатора неформалов, но и связующего звена между ними и «прорабами перестройки», видными представителями статусной интеллигенции. Одну линию этих связей обеспечивал Г. Павловский через круг Гефтера и редакцию журнала «Век XX и мир», работавший под одной крышей с «Московскими новостями». Там собирался круг известных «либеральных коммунистов», опиравшийся на поддержку реформаторов в ЦК КПСС.

    Г. Павловский так объясняет политическую модель, которую выстраивал этот круг: «Передо мной стояла задача соединить сектор теневых либералов круга Гефтера – Карпинского, зафиксировав их позицию в качестве разработчиков курса, с неформалами в качестве носителей этой концепции и партией в качестве усилителя, транслятора и мультипликатора».

    У этой модели был один, но существенный недостаток – как выяснилось, неформалы не готовы были признать интеллектуальное превосходство и принять руководство «теневых либералов».

    Другая линия тянулась к Советской социологической ассоциации и ее президенту академику Т. Заславской. Она воспринималась одновременно и как прикрытие, и как канал связи с реформистским крылом Политбюро, прежде всего с Яковлевым. Здесь уже неформалы видели себя частью (наряду с ассоциацией) «выносных мозгов» реформаторов. Под патронажем Заславской клубу стал проводить круглые столы с видными учеными.

    На этих мероприятиях выступавшие говорили кто о чем – ведь раньше можно было высказываться только в узком кругу знакомых, а теперь – публично.

    Вспоминает Б. Кагарлицкий: «Приходила публика и охала: „Ах, что говорят!“. Обсуждали все – от отсутствия детских площадок до поддержки перестройки. Прикрывало нас присутствие Заславской и других ученых».

    В стенгазете клуба цитировались слова Заславской на одном из заседаний клуба: «Необходимо выяснить, какими темпами выпускать джинна из бутылки». Под джинном имелся в виду рынок.

    В феврале 1987 года Клуб социальных инициатив начал серию дискуссий в рамках всенародного обсуждения закона о предприятии. Ее организаторы рассчитывали довести свои выводы до лидеров либерального крыла КПСС в лице А. Яковлева, который покровительствовал Советской социологической ассоциации. Доминирующие идеи были рыночными, но не выходившими за рамки демократического социализма. Кампания была не шумной, упор делался на высокий уровень официальной компетентности. На заседание 14 марта, где впервые присутствовали студенты МГПИ, пришло шесть докторов наук.

    Клуб социальных инициатив мог превратиться в систему организации научных симпозиумов или в группу статусной научной интеллигенции (такая модель в 1989 году реализовалась в клубе «Московская трибуна»). Но это похоронило бы сам смысл клуба. В нем стали формироваться достаточно автономные подразделения.

    В рамках клуба была создана лаборатория общественного самоуправления, которая к 29 марта 1987 года подготовила итоговый документ «К проекту закона о социалистическом предприятии». Его авторы считали возможным развивать самоуправление в рамках принимаемого официального закона. Необходим был только «механизм реализации основных положений закона».

    Политическая философия документа строилась на несовпадении демократии и эффективности: «Однако демократизация управления должна проводиться без ущерба для ее эффективности. Демократия является великой ценностью сама по себе. Именно поэтому необходимо позаботиться о том, чтобы сделать ее работоспособной с самого начала». Авторы нащупали одно из уязвимых звеньев демократизации, которое позднее станет одним из мотивов ее свертывания.

    Документ испытал на себе также влияние принявших участие в дискуссии молодых историков, повсеместно проповедовавших делегирование, но в основе документа лежал заложенный в законе принцип заводского парламентаризма, объявляющий высшим органом предприятия многочисленное и потому легко контролируемое административным центром общее собрание или конференцию. «Рабочие обладают достаточной текущей информацией для выбора начальников цехов, но не могут компетентно выбирать директора на заводе с численностью работников свыше 250 человек. По нашему мнению, необходимо пересмотреть пункт 3 статьи 6 закона и указать в нем возможность проведения многоступенчатых выборов… Директор избирается правлением».

    Принцип делегирования подразумевалось применить и для демократизации иерархии министерств: «Принцип представительной демократии не может быть ограничен пределами предприятия. Необходимо создать представительные органы из демократически избранных правлениями директоров на уровнях объединения и отрасли. Эти органы должны были обеспечить принятие решений в демократическом, а не бюрократическом порядке, наладить контакты между производителями и потребителями еще в фазе предварительного обсуждения приоритетов будущего плана, обеспечить гласное и справедливое решение конфликтов».

    Одно дело – советовать властям, как организовать производство, а другое – проникнуть на заводы, создать ячейки своей «Солидарности».

    Ценным контактом Клуба социальных инициатив стал Клуб социально активных людей, который был создан рижским психологом С. Игоренком в декабре 1986 года. Начав с расследования педагогических злоупотреблений и критики бюрократизма, клуб затем сосредоточился на правовой помощи рабочим (прежде всего рижскому правозащитнику В. Богданову). Вскоре к клубу присоединились активисты в других городах Прибалтики (в том числе каунасский рабочий и будущий депутат К. Уока). Затем кампания в защиту несправедливо уволенного Богданова нашла поддержку среди нескольких московских интеллектуалов и рабочих-»правдоискателей», которые начали создавать Межгородской рабочий клуб. Организационную работу по созданию всесоюзного рабочего движения взял на себя Илья Шаблинский. Клуб социальных инициатив связал рабочих-активистов с неформалами-социалистами и со столичными учеными-социологами Леонидом Гордоном, Борисом и Галиной Ракитскими, с которыми «ксишники» познакомились по линии Советской социологической ассоциации.

    Так возник еще один КОС-КОР. Выстраивалась схема специализации, в которой Клуб социальных инициатив продолжал претендовать на роль координатора специализированных координационных центров. Продолжение круглых столов становилось излишним – элитарные дискуссии велись в редакциях журналов. Роль открытой дискуссионной площадки взял на себя клуб «Перестройка». Былая готовность «инициатив» принимать руководство КСИ доживала последние месяцы. Неформалы предпочитали пирамидальной организации корневую горизонтальную сеть. Но пока эта сеть была недостроена, клуб продолжал сохранять свое влияние и центральную роль как собиратель гражданского общества. Но все определеннее вставал вопрос – а что дальше?

    Вспоминает Г. Павловский: «Неформалы тогда стали хитом. Уже весной 1987 года при слове „неформал“ „прогрессивные“ люди знали, что это такая новая сила. Правда там».

    Вспоминает В. Прибыловский (прежде связанный с группой «молодых социалистов»): «К перестройке я относился очень скептически, но я помню, что Б. Кагарлицкий в 1986 году мне предсказал то, что будет – это падение коммунистического режима и, возможно, развал Советского Союза. Он сравнил это с преддверием Французской революции. Я тогда отнесся к этому скептически и думал, что оптимальный вариант – это наше превращение в Венгрию, но скорее всего это все подавят, а нас посадят, или мы убежим».

    Вроде бы ситуация развивалась оптимистично. Все зависело от того, выйдут ли на сцену народные массы.

    ЗАОЧНИКИ

    13 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА оренбургский инженер А. Сухарев сумел опубликовать в «Комсомольской правде» приглашение всем желающим обсуждать актуальные социально-политические проблемы по переписке. Через некоторое время «Комсомолка» была буквально завалена письмами со всего Союза. Сухарев взял себе мешок с письмами. Не на все удалось ответить, но через несколько месяцев возникла сеть переписки в 50 человек, которая в дальнейшем выросла до нескольких сотен адресов. Переписка была организована «таким образом: один излагает свою точку зрения в виде статьи, краткого письма, следующему; тот – третьему, и так далее. В результате письмо, пройдя цепочку адресов, превращается в рукописный журнал»[50]. По предложению М. Кунина из Симферополя были созданы упорядоченные цепочки обмена письмами. Как вспоминал А. Сухарев, «выявились наиболее активные участники, ставшие узлами этой структуры. После первичного обмена мнениями корреспонденты клуба разбились на группы по интересам: экономике, политике, философии и искусству»[51].

    Такая система переписки напоминала электронные рассылки начала XXI века. Еще один признак того, что социально-культурные предпосылки информационной революции формируются раньше технических, – компьютеров в этой сети еще не было. Люди могли поделиться идеями, которые вынашивались годами в безнадежном политическом вакууме. Все эти идеи, первоначально удивительно похожие из-за общности марксистско-ленинского источника, столкнулись в острой дискуссии. Образовался Заочный социально-политический клуб.

    Часть участников переписки быстро нашла между собой взаимопонимание и стала формировать в клубе марксистско-ленинское ядро (центрами этой тенденции стали Киев, где переписку координировал И. Купка, а затем Москва). За год политучебы, притока новой информации и новых людей эта структура начала расслаиваться. Небольшое количество старых членов клуба пошли по пути ломки стереотипов, при которой цитаты Ленина не могли остановить приближения к демократическим и гуманистическим ценностям (это можно отнести к А. Сухареву, П. Смертину, ленинградской группе клуба).

    В ноябре 1986-го и феврале 1987-го инициативное ядро Заочного социально-политического клуба собиралось на встречи. Первая определила принципы переписки, вторая попыталась создать легальную организацию. Поскольку возникновение клуба было инициировано «Комсомолкой», то на нее возлагались некоторые надежды. Было написано «Воззвание ко всем революционным силам страны», которое разослали по сети. Воззвание содержало призыв посылать письма в адрес «Комсомольской правды» с предложением создать при ней сеть политклубов. «В начале марта А. Сухарев пришел с этим предложением в редакцию. Им отказали»[52]. Не получив «крышу», клуб стал эволюционировать к большей оппозиционности. Преобладавшие в нем марксистыленинцы («эмелы») относились к КПСС ничуть не лучше, чем «эсдеки». Считалось, что КПСС предала марксистско-ленинские идеалы. На майские праздники 1987 года собралась конференция заочного клуба, которая приняла устав, пока очень плюралистичный, но упоминавший, что клуб создан «на марксистсколенинской основе».

    ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

    УСТАНАВЛИВАЯ КОНТАКТЫ с другими инициативами, неформальные группы стремились использовать их актив для своих проектов. Характерным примером такого противоречивого сотрудничества явился эпизод отношений «общинных социалистов» с группой педагогов-коммунаров.

    Во время комсомольской кампании через студентов физфака федералисты установили контакт с полуподпольной коммунарской группой, руководившей тремя педагогическими клубами РВС – «Рассвет», «Ветер» и «Стрела».

    РВС возник в 1986 году из двух групп коммунарского движения. Один из лидеров этой группы М. Кожаринов пишет: «Своими генеалогическими корнями наша история уходит в историю „Дозора“ – педотряда коммунарского толка при АПН (лаборатория психологии подростка Института психологии), где работал О. В. Лишин – руководитель объединения»[53]. Коммунарские группы, как позднее политические неформалы, размножались делением. Коммунары-педагоги подращивали молодой актив, который вступал в конфликт со своими учителями. От «Дозора» откололся педотряд «Бриг», действовавший в МГУ, который, в свою очередь, породил педотряд «Рассвет», сосредоточившийся на работе не в школах, а в клубах по месту жительства детей. Он превратился в разновозрастную группу, где дети и студенты-педагоги занимались общественно полезными делами. Группа студентов физфака МШИ (лидеры М. Кожаринов и В. Соколова) выступили за создание на основе «Дозора» единой системы автономных педотрядов, но О. Лишин эту идею не поддержал, и молодые физики стали строить систему самостоятельно, создав педотряд «Ветер». «Рассвет» и «Ветер» создали объединенный ревком (А. Нечаев, А. Ампилов, М. Кожаринов и В. Соколова), выпускники «Ветра» стали новыми комиссарами «Рассвета». Это позволило вовлекать новых детей и привело к почкованию «Рассвета» на родственные группы, первой из которых стала внешкольная пионерская дружина «Стрела» – применение идей комсомольской дискуссии к пионерии. Методы работы РВС были основаны на сочетании коммунарских педагогических методик, ролевых игр и разрешенной общественной работы (интернациональна дружба, туризм и так далее).

    Деятельные физики произвели на историков большое впечатление, тем более что Колеров и Нечаев на словах активно поддерживали идеи федерализма, синдикализма и рыночного социализма. Тогда же с будущими «общинниками» начали сотрудничать истфаковские коммунары (Л. Наумов и др.). В марте 1987 года была проведена совместная большая ролевая игра со школьниками, где моделировалась «буржуазная» революция. В ходе этой игры роман с физфаковцами подвергся первому испытанию, которое было лишь предвестием более позднего конфликта.

    Вспоминает А. Исаев: «В ходе этой игры физиками и их учениками была установлена жесткая якобинская диктатура. Я играл ремесленника, назначил цену за свою продукцию. Мне говорят: „За эту цену у тебя не будут покупать“. Тогда я говорю, что не буду работать. И меня хвать – сажают в кутузку. Это все как бы соответствовало историческим закономерностям. Действительно, в ходе революции такие диктатуры возникают. Мы предлагали продолжить развитие событий и эту диктатуру свергнуть. И тут с удивлением обнаружили, что физики в восторге от происшедшего, от того, что дети своим умом сразу дозрели до социалистической революции! Организовали революционный легион, который наводит железный порядок. Я был потрясен. Какая социалистическая революция?! Это же бюрократическая диктатура, против которой мы все выступаем. С этим же бороться надо. Мы сорганизовали „крестьян“ – школьников, которых „доставали“ якобинцы, и готовили поход на город, чтобы разогнать этот легион. А за что выступать? В этих условиях – за конституционную монархию с городским советом. Под эти знамена собралась огромная армия. Но страсти среди детей так накалились, что в этот момент игра была остановлена». Игры играми, но этот эпизод предвосхитил выбор, который позднее придется делать всерьез.

    «ПЕРЕСТРОЙКА»

    ЛУЧШЕЙ ДИСКУССИОННОЙ площадкой московской общественности в 1987 году обладал клуб «Перестройка». Он возник на заседании клуба друзей «Эко» (экономический журнал, пользовавшийся популярностью у либерально-коммунистической интеллигенции) в феврале 1987-го. В этой встрече приняли участие сотрудник Центрального экономико-математического института В. Перламутров, экономисткоммунист Е. Гайдар, ленинградцы П. Филиппов, В. Монахов и другие.

    В. Перламутров договорился с руководством Центрального экономико-математического института о том, что в актовом зале института будут проходить публичные обсуждения докладов на актуальные темы. Так этот институт стал одним из центров общественной жизни. Клуб назвали в честь курса Михаила Горбачева – не подкопаешься. «Первоначально казалось, что дискуссии „Перестройки“ будут лишь публичным продолжением академических споров»[54], – вспоминает один из ее активистов В. Игрунов. Но публика не собиралась удерживаться в академических рамках. Ведь она получила место, где можно говорить, что наболело. Гайдар охладел к клубу, другие видные либерально-коммунистические деятели заходили на заседания как почетные гости, но именно гости, а не руководители. Зато Клуб социальных инициатив стал активно участвовать в работе «Перестройки» – это избавляло его от необходимости заниматься организацией дискуссий.

    Вспоминает Г. Павловский: «Перестройка» проектировалась как открытый клуб, за которым стоит Клуб социальных инициатив как управляющая ложа».

    Эта конструкция не вполне получилась, так как организаторы «Перестройки» были людьми с собственными амбициями, самостоятельными идеями и к тому же быстро оказались по разные стороны баррикад во внутриклубной борьбе.

    На трибуну «Перестройки» в качестве докладчиков приглашали видных ученых и публицистов: Б. Курашвили, М. Айвазяна, В. Данилова-Данильяна, Н. Петракова, И. Клямкина и других. Послушать их собиралось до 300 человек, которые затем включались в обсуждение услышанного. Рассказывает завсегдатай клуба В. Прибыловский: «На „Перестройке“ заметно проявлялось то, что потом стали называть „демшиза“. Туда ходило много людей, которым не хватает общения, – сейчас они все в интернет-чатах сидят. А президиум, куда более разумный, пытался это регулировать. Я чувствовал, что это – атмосфера якобинского клуба, когда он только зарождался».

    Из участников дискуссий сформировалось организационное ядро клуба, в которое помимо Перламутрова вошли О. Румянцев, А. Фадин, П. Кудюкин, А. Данилов, В. Кузин, В. Кардаильский, Д. Леонов, О. Янков, С. Минтусов. Характерно, что Фадин и Кудюкин в 1982—1983 годы проходили по тому же делу «молодых социалистов», что и Кагарлицкий, но отношения с ним были испорчены – они имели претензии к поведению друг друга во время следствия. Эти люди– президиум – вели заседания, договаривались с докладчиками и руководством института, проводили более узкие заседания актива, посвященные подготовке документов клуба.

    ВОЗНИКНОВЕНИЕ «ОБЩИНЫ»

    ДИСКУССИИ И ДОКУМЕНТЫ

    ТЕМ ВРЕМЕНЕМ «общинные социалисты» продолжали собирать плоды комсомольской кампании. Студенты истфака ждали политических выступлений. В моду входило атаковать коммунистическую систему через критику сталинизма. Уже через год публика будет перекормлена информацией о сталинских преступлениях, а в начале 1987-го это было еще в диковинку. К 10 апреля дискуссионный клуб истфака провел вечер «Культ личности Сталина: истоки, сущность, последствия», обличающий тоталитаризм (не только сталинский). Были подготовлены доклады по разным аспектам проблемы. Так, например, в докладе А. Шершукова на основании опубликованных в СССР источников реконструировались секретные протоколы к пакту Молотова – Риббентропа. В это время федералисты уже начали знакомиться с диссидентской литературой и знали, что искать. Дискуссия о сталинизме превратилась в своего рода театрализованное представление и дала движению эмоциональный импульс, столь необходимый после прекращения комсомольской дискуссии.

    Следующая дискуссия, посвященная экономическим проблемам, имела меньший резонанс. Ее материалы интересны тем, что здесь впервые была систематично изложена программа экономических реформ, за которую выступали лидеры группы.

    Мы с Исаевым составили документ «Совершенствование системы управления народным хозяйством в условиях перестройки», который презентовали на заседании клуба и затем распространяли как клубные предложения к обсуждавшемуся тогда в стране закону о государственном предприятии. Авторы предложений считали, что «разрешение противоречия между трудовым вкладом работника и долей вознаграждения невозможно без перехода на полное самофинансирование предприятий». Но авторы документа считали, что «простое расширение функций рынка» недостаточно, так как «в исходе конкурентных столкновений на рынках большую роль играют факторы, независимые от работника». Однако бюрократическое регулирование рынка федералистов тоже не устраивало, и они предлагали вернуться к системе советов, создание которой «в 1917—1918 годах было прервано политикой военного коммунизма».

    Последнее утверждение находилось на грани допустимого уровня крамолы, так как отрицало существование советской системы в СССР. Авторы текста критиковали и официальную идею выборов руководителей предприятия, поскольку такие выборы не дают коллективу возможности осуществлять реальный контроль за деятельностью руководства и не обеспечивают реальной обратной связи между работниками и администрацией. «Для преодоления этих недостатков предлагается вернуться к системе делегирования. Делегирование – избирательная система, основанная на комплектовании вышестоящих организаций из представителей нижестоящих с правом отзыва делегата пославшей его организацией в любое время.

    Принципы делегирования:

    1. Компактность органов должна позволять реально решать вопросы их составов.

    2. Подчинение делегата избравшей его группе и их регулярная связь.

    3. Делегаты лично известны избирающей их группе по совместной деятельности.

    4. Замена делегата осуществляется простым большинством голосов на собрании избравшей его группы.

    5. Руководящие органы создают рабочие группы для помощи освобожденным работникам и для контроля за ними, а также на основании конкурсной системы подбирают оперативного руководителя, осуществляющего текущую координацию в рамках, установленных руководящими органами».

    Руководящие органы – советы трудовых коллективов, которые при этой системе должны стать реальной властью на предприятиях, сами по себе были бы узлами, где согласовывались интересы групп работников.

    Федералисты искали оптимум общественного устройства, и поэтому неизбежно забегали вперед. Сами принципы рыночности и производственной демократии еще только пробивались через толщу бюрократической экономики, а студенты истфака разрабатывали их рафинированные модели. Но через несколько лет выяснилось, что переход к демократии и рыночной экономике опасен полумерами, что как раз на полпути систему и ждут самые опасные ловушки.

    Молодые историки обращали внимание на опасность бесконтрольности администрации предприятий при освобождении ее от контроля сверху. Директо-ра, независимые ни от «верхов», ни от «низов», но не являющиеся собственниками и поэтому независимые также от рынка, не заинтересованы в успешном производстве. В конце 80-х – начале 90-х это приведет к обескровливанию производства и перекачке средств в директорские фирмы, а через них – s сферу финансовых спекуляций.

    Проект будущих «общинников» указывал также и на опасность нерегулируемой рыночной перестройки, спонтанной переориентации хозяйственных связей, которая действительно произойдет в 90-е годы: «В связи с тем, что размещение промышленных предприятий в 30-е – 70-е годы осуществлялось крайне неравномерно, прежде всего в соответствии с ведомственными интересами, переход к самофинансированию приведет к разрушению сложившихся хозяйственных связей и неравномерному распределению новых». Выход федералисты видели в территориальном регулировании хозяйства через советы. Для этого советы должны были стать делегированными и двухпалатными – палата делегатов трудящихся (от предприятий регионального подчинения и нижестоящих палат делегатов трудящихся) и палата народных делегатов (от нижестоящих территориальных советов). С помощью такой системы будущие «общинники» стремились помимо прочего уравнять социально-экономические возможности жителей и производителей.

    Хозяйственную модель венчали государственные комитеты (советы экономической координации), координирующие работу региональных и отраслевых советов, осуществляющие кредитные и инновационные функции. Этот проект реформ представлял собой баланс между синдикализмом и территориальным коммунализмом. В итоге программа вычерчивала вертикальную цепочку делегированных советов по линии рабочий – бригада – цех (отдел) – предприятие (учреждение) – отраслевое и территориальное объединение предприятий – ассоциация таких объединений. Возникающая таким образом сеть экономического регулирования замыкалась на территориальную систему самоуправления. Ее предлагалось строить по цепочке человек – семья – дом – улица – район – регион. Федералисты считали, что компетенция вышестоящих органов должна определяться по соглашению нижестоящих, дабы делегированные органы при всей своей демократичности не смогли узурпировать дополнительные полномочия и парализовать право «низов» на отзыв делегатов, как это произошло в 1918 году. Советы должны были превратиться в координирующие, а не командующие организации.

    «Общинным социалистам» казалось, что их система может решить все основные экономические проблемы современности.

    Слушатели почти не возражали. Сложные конструктивные проекты реформ уже не увлекали их. Аморфность организации оппозиционных студентов в любой момент могла привести к распаду группы до изначального ядра. Было очевидно, что группа студентов не сможет в ближайшие годы провести придуманные «общинными социалистами» реформы. Новый смысл клубу могла придать политическая жизнь. Поле для такой жизни обеспечило знакомство с Клубом социальных инициатив и многочисленными группами, контактировавшими с ним.

    ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЛИЦО

    УЗНАВ, ЧТО В МОСКВЕ существуют Клуб социальных инициатив, клуб «Перестройка» и еще множество других групп, «общинные социалисты» поняли, что настало время приобретать политическое лицо. «Перед лицом всего этого многообразия пора было и нам переходить к новому этапу „неформального“ развития. Для „неформального“ статуса нужно было перестать быть „оппозицией его величества“, которая связана со средой только через официальные структуры или в качестве проводника их идей… Необходимость распространения наших взглядов, которые мы тогда именовали „антибюрократическими“, по многим направлениям была признана еще 21 марта. Тогда образовались три педагогические группы и три агитационные. Отдельно значится пункт „Клуб социальных инициатив – осторожно“. Это было недоверчивое начало будущего КОМКОНа (Комитета по контактам).

    Но главное, как оказалось, не в этом. Первое, по чему о вас будут судить – это название. Десятки неформальных фантомов будут вспыхивать метеорами своих названий и жить, уже распавшись, вовлекать в движение все новых людей красивым своим именем.

    Всего этого мы еще не знали, но к выбору названия отнеслись трепетно. Предстояло объединить по тем временам большую группу людей – три десятка общественных активистов, каждый из которых – сам себе голова. К этому моменту в наших умах были представлены собственная нелюбовь к государственности, разные рыночные концепции, бакунизм, марксизм, славянофильство и космополитизм.

    Выхода из этой воистину патовой ситуации было два – сохранение за объединением функции дискуссионного клуба или легкое размежевание. Но название, устраивавшее всех, найти удалось – «Община». Слово многозначное. Марксисты, пока не пришли к власти, стремились заменить ею государство, безгосударственная социалистическая мысль искала в ней прообраз самоуправления, славянофилы – национальные корни, а космополитов устроил французский эквивалент общины – коммуна»[55].

    1 мая, собравшись в кафе «Айсберг» в Первомайском районе, давно облюбованном месте «подпольных» встреч, мы с Исаевым, В. Гурболиков, В. Тупикин и А. Шершуков решили, что пора создавать свою организацию с собственным названием и вступить в Клуб социальных инициатив в качестве коллективного члена.

    Вспоминает А. Исаев: «Как бы быть внутри КОС-КОРа, но своей командой? Но название не приходило. Но потом, по дороге к Гурболикову, я подумал: „Община“. Клуб „Община“ – как это глупо. Потом стал приводить политические резоны – будут довольны славянофилы в институте, это соответствует основам нашей идеологии».

    Вспоминает В. Гурболиков: «Придумывание названия было отдельным увлекательным делом. Исаев понимал толк в названиях, как важен их смысл, иногда двойной. Название должно слегка шокировать, человек должен был чувствовать интерес уже к названию, задумываться над ним».

    8 мая в маленькой аудитории исторического факультета МШИ на Сетуни собрались все «подпольщики» и члены инициативной группы дискуссионного клуба: А. Исаев, А. Шубин, В. Гурболиков, В. Тупикин, В. Губарев, А. Василивецкий, А. Шершуков, П. Руденский, В. Герасимов, М. Степенин, Э. Соломкин, Т. Титова, О. Петрова и О. Александрова.

    Вспоминает А. Исаев: «Там мы без дискуссии и приняли „историческое решение“, что учреждаем историка-политический клуб „Община“. Эта формула „историко-политический клуб“ была обсуждена руководящим ядром заранее, и все согласились. То есть политический, но историке-, то есть как бы профессиональный».

    ИСТОРИКО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ

    УЖЕ В КОНЦЕ МАЯ «общинники» стали называть свою организацию не только «историко-политическим клубом», но и более солидно – «историко-политическим объединением», давая понять, что «Община» тоже является федерацией общественных групп. «Община» изначально стремилась к превращению в общесоюзную организацию. Первым немосковским членом клуба стал П. Смертин из Таганрога, вступивший в июле.

    Часть «общинников», прежде всего В. Гурболиков, работала также в объединении «Слобода», возникшем в конце 1986 года из защитников палат Щербакова в Лефортове[56]. Осенью прошла передача о проблеме лефортовской архитектуры в программе «12-й этаж». Дебаты в эфире были такими острыми, что анонсированный повтор программы в эфир не вышел.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Это был второй мир, который для меня открывался параллельно с политическим. Мир людей, которые уже много лет сопротивлялись разрушению Москвы, защищали дом Фамусова. Вместе с Григорием Стриженовым мы обегали множество порогов, создали могучий миф о „Слободе“ как мощном движении. Нас поддержал зампредисполкома и затем секретарь Бауманского райкома партии Н. Н. Гончар. Он сам занимался проблемами городского самоуправления, проявлял большой интерес к муниципальному опыту, например в Скандинавских странах. При этом он был человеком очень осторожным, любил смелые проекты и все время опасался, решения принимал минимальные. И кое-чего достиг – например, построил в районе хорошую поликлинику, довел это дело до конца. Сейчас понимаешь, что это было сделано вовремя. Одним из шагов Гончара было предоставление „Слободе“ помещения. Потом там собиралась и „Община“

    После провозглашения «Общины» началась выработка ее устава и программной декларации.

    Вспоминает А. Исаев: «В мае мы собрались на более солидное собрание „Общины“ в помещении „Слободы“ и стали обсуждать документы клуба. Устав утвердили довольно быстро и избрали совет. Программный документ обсуждался сложнее. Причем позиции людей проявлялись для меня совершенно неожиданно. Руденский, славившийся своей умеренностью и осторожностью, сказал: „Надо сразу написать, что мы против государства“. Тогда Степенин ответил ему: „Ну тогда надо сразу в подполье уходить“. На что Руденский разъяснил, что имеет в виду государство как категорию».

    Противоречия студентов с различными взглядами вышли на поверхность. Первыми ушли патриоты, затем в течение нескольких месяцев от движения постепенно отошли либералы. И среди лидеров споры вызывала каждая строка, что было связано не только с теоретическими разногласиями, но и с юношеским соперничеством. Муки коллективного творчества решено было закончить осенью. Проект программы много раз перерабатывался.

    В набросках программных документов «Общины» еще используется коммунистическая терминология: «Важнейшим препятствием на пути к коммунизму мы считаем бюрократию», которой противопоставлялось самоуправление и делегирование. Предлагалось конституционно гарантировать невмешательство государства во внутрипроизводственные функции предприятий – автономных общин. «Общинники» отрицали за бюрократией как демократические, так и патриотические черты («бюрократия в принципе антипатриотична»), занимали характерную для народников срединную позицию между западниками и славянофилами. Теоретики «Общины» выступали категорически против реформ «за счет народных масс путем простого заимствования капиталистических политических и экономических механизмов западных государств». Рудименты государственного социализма в идеологии «Общины» быстро отмирали. Упоминались возможности индикативного планирования с помощью ЭВМ, но директивное планирование отрицалось.

    Теоретические споры по поводу программного документа «Общины» продолжались все лето 1987 года. Разногласия возникли и среди самих идеологов федерализма. Лидером радикального крыла был А. Исаев, в это время считавший себя бакунистом. Я тогда отражал мнение умеренных и, чтобы сдержать «радикальные перегибы» Исаева, летом написал статью «На следующий день» (она была распространена как методический материал к дискуссионному клубу). Проблемы, вставшие перед идеологами «Общины», повторяли основные положения споров анархистов и левых социалистов прошлого. Но взгляды идейных предшественников станут доступны для молодых историков только через год. Поэтому до всего приходилось доходить самим. Речь шла о том, «нельзя ли вообще обойтись без надстроечных структур, диктующих свою волю предприятиям…, передать предприятия в неограниченное распоряжение рабочих, не завершая „перманентную“ борьбу против государственности и ее социальных носителей в течение 5~15 лет до полного уничтожения государства. Итак, проходящая перестройка вновь поднимает общий для всех социалистов и коммунистов вопрос: каким путем произойдет отмирание государства – через вовлечение все более широких масс трудящихся в функционирование системы власти при одновременном отторжении из ее надстроечных слоев лиц, теряющих свою компетентность, или постоянная борьба с исчадием эксплуататорских обществ – государством путем пресечения любой его инициативы, разрушения его структур, парализации его деятельности. Размывание или слом?»

    Свободный рынок может быстро монополизироваться, и тогда общество окажется под контролем узкой олигархии, прежде всего информационной. При этом осуществление анархической модели, отрицающей демократическую надстройку, привело бы к разрушению государственных структур, хотя бы отчасти контролирующихся снизу. Но ниша государственных функций при этом сохранится. Кто ее займет? Бесконтрольная частная корпорация? «Это самое реакционное решение противоречия. „Хорошо освобождение“ – возмущался я, отвечая бакунистам цитатой из Бакунина. Альтернативой нерегулируемому анархическому рынку я считал последовательно проводимое делегирование, советскую систему. Она должна привести к переходу власти от бюрократии к демократическим слоям рабочих и менеджеров. Бюрократия в своей борьбе за старые порядки будет опираться на реакционную часть рабочих. Отвечая на возражения бакунистов, статья доказывала, что в массе своей менеджеры в восточнеевропейских странах – это не буржуазия и не бюрократия, а некий особый средний слой.

    Критика была учтена Исаевым, который все же не был в это время чистым анархистом, считая себя последователем Бакунина, открытым для более умеренных левосоциалистических взглядов.

    Вспоминает А. Исаев: «Летом 1987 года я впервые попал в спецхран Ленинки и прочитал там множество литературы начала века: Новомирского, левых эсеров, эсеров-максималистов, материалы Кронштадта. И начался период моего увлечения эсерством. До этого я себя то считал, то не считал анархистом. Я был анархистом в программе-максимум, но все время хотел найти какую-то идейную традицию, более приближенную к реальности. Анархизм, как я полагал, страдает упрощением. А бакунизм был течением народничества с сильными элементами анархизма. Но Бакунин был неразрывно связан именно с анархией. Эсеры-максималисты были очень близки к бакунизму, но не называли себя анархистами, считая необходимым сохранение более организованных структур. Я подумал, что мы похожи на них. Мы потом еще более года обсуждали возможность эсеровского самоназвания».

    Программные установки «Общины» остались левосоциалистическими. Но риторика становилась все более радикальной. Именно такой риторический сдвиг, а не действительная конструктивная программа ее лидеров привел в последующем к анархистской самоидентификации «общинного социализма».

    БЫТЬ СВОБОДНЫМ

    ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ РЕДАКЦИЯ программного документа под названием «Декларация историко-политического клуба „Община“ принадлежит перу А. Исаева и В. Гурболикова. Она была принята делегацией „Общины“ на информационной встрече-диалоге „Общественные инициативы в перестройке“ в конце августа и затем утверждена собранием членов клуба.

    По сравнению с научным тоном предыдущих проектов декларация приобрела компактную форму, лозунговый тон и одну новую для документов «Общины» мысль, навеянную обсуждениями трудов анархиста Новомирского:

    «Цель и средство исторического прогресса – освобождение человеческой личности. Общества и государства, союзы и группы имеют право на существование только в том случае, если они играют роль ступени на пути человека к духовному и материальному освобождению. Все, что препятствует или перестало служить этому, реакционно и должно быть уничтожено»[57]. Все социальные ценности теперь поверялись безусловным правом личности на свободу самовыражения, которая может быть ограничена лишь такой же свободой других. Народнический персонализм стал доминировать над социальностью, но не отменил ее:

    «Быть свободным – значит жить среди свободных и равных людей, быть свободным не только от эксплуатации, но и от обязанности эксплуатировать, применять насилие по отношению к другим людям, подчинять не только других, но и себя дисциплине этого насилия. Поэтому свобода личности может мыслиться лишь как солидарность свободных людей»[58].

    Декларация оспаривала как право марксистско-ленинской идеологии считаться социалистической, так и приверженность свободе сторонников западной модели общества. «Общинники» демонстрировали свою приверженность народничеству в его антиавторитарном варианте: «Нет и не может быть освобождения человеческой личности вне социализма, поставившего себе целью ликвидацию классов и отмирание государства. Эту социальную и нравственную цель прекрасно выразил выдающийся русский революционер П. Лавров: „Боевой клич рабочего социализма заключен в двух формулах: прекращение эксплуатации человека человеком, прекращение управления человека человеком!“[59]«Ни буржуазная демократия, ни казарменный коммунизм не обеспечат свободного развития личности. Еще М. А. Бакунин говорил: „Свобода без социализма – это привилегия и несправедливость, социализм без свободы – это рабство и скотство“. Развивая эту мысль, декларация обрушивается на планы и тоталитарной, и буржуазной „модернизации“[60]. Таким образом «Община» недвусмысленно отмежевалась как от государственно-коммунистической, так и от либеральной идеологии, придерживаясь стратегии «третьего пути». Но это не исключало тактического сотрудничества с коммунистами и либералами. Декларация содержала своего рода сигнал для такого сотрудничества: «Поэтому мы, как сторонники полного освобождения личности и приверженцы идеалов гуманизма, разделяем провозглашенный в октябре 1917 года курс на построение бесклассового и безвластного коммунистического общества»[61]. Но основные надежды «общинники» связывали с ростом массового движения снизу: «Одной из форм народной поддержки перестройки стало самодеятельное движение общественных и общественно-политических клубов, действующих в социально-политических, эколого-культурных и других сферах. В этом движении мы видим один из путей общественного самоуправления, вытеснения им административно-бюрократических структур»[62]. Несмотря на то, что в 1987 году надежды на массовое народное движение большинству наблюдателей казались утопичными, именно с ним будут связаны успехи и неудачи не только «общинного социализма», но и всей перестройки.

    ДВА ПОКОЛЕНИЯ

    БЛАГОДАРЯ ЗНАКОМСТВУ с «ксишниками» участники студенческой группы получили и новые контакты в оппозиционной и научной среде, и новую «крышу». 12 мая Клуб социальных инициатив стал коллективным членом Советской социологической ассоциации. Федералисты начали переговоры о вхождении в клуб на правах коллективного членства. Опасаясь оказаться в подчинении клуба (фобия зависимости характерна для неформалов вообще), историки добились очень широкой автономии, но, как оказалось, автономия не мешала использовать юных и неопытных неофитов во внутриксишной борьбе.

    Лидеры клуба вскоре стали демонстрировать свое молодое пополнение общественности. Они приглашали «общинников» на встречи с разнообразной либеральной партийной и интеллигентской публикой.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Впечатление от этих совместных встреч осталось неприятное из-за Малютина. Мы хотели поделиться информацией и идеями. Но вот вставал Малютин и начинал разъяснять: „Вот, вы видите перед собой неформала. Что же это такое?“ И начинал нас анализировать с видом профессора. Время его анализа превышало то, что было необходимо нам, чтобы самим о себе рассказать. Возникала какая-то абсурдная ситуация, похожая на советские книжки, из которых мы черпали первые представления о различных неправильных идеях. Там приходилось читать между строк об интересных нам людях. Но здесь о нас, сидящих здесь же, слушатели должны были судить между слов малютинского анализа, весьма подчас далекого от того, что мы говорили на самом деле. Это изумляло. Постепенно мы стали стремиться к тому, чтобы встречаться с людьми без старших товарищей».

    Весной 1987 года в Клубе социальных инициатив подспудно стало нарастать противоречие между плюралистическим подходом Г. Пельмана (клуб должен объединять максимально широкий круг социальных инициатив) и стремлением Б. Кагарлицкого сделать клуб более монолитной (в идейно-политическом плане) организацией. Первым шагом в этом направлении стало исключение из него консерватора С. Скворцова. Позднее Скворцов и «общинники» примирились на атикапиталистической платформе ив 1988 году даже провели совместный митинг.

    Вспоминает Б. Кагарлицкий: «В силу консолидированности „Общины“ она стала важным организационным инструментом. Если уж с „Общиной“ договорился – она продавит. А с остальными нужно было договариваться со всеми отдельно внутри каждой группы. Мы объяснили „общинникам“, что Скворцов – противник перестройки. Скворцов в своих прогнозах был, как я сейчас понимаю, прав, ждал реставрации капитализма в самых отвратительных формах и надеялся бороться с этим, хотя бы и с помощью социалистической общественности. Он казался очень странным, так как поддерживал перестройку, чтобы потом с ней бороться. Как человек аппаратного склада, он стал делать из клуба „мини-КПСС“. Был запущен механизм внутренней борьбы. „Община“ „проголосовала как надо“.

    Правда, лидеры «Общины» не были вольны в своих решениях и не могли так же свободно маневрировать в «ксишных» интригах, как остальные участники игры.

    Вспоминает Г. Ракитская: «Как-то раз мы вырабатывали очередное политическое решение. Дошло до голосования. И тут Исаев и Шубин говорят: „А мы не можем голосовать“. – „Почему?“. – „Потому что мы должны согласовать решение с „Общиной“. У нас императивный мандат“. Пришлось отложить решение»[63].

    Оборотной стороной организационной силы в условиях неформальной демократии была зависимость от группы. Впрочем, лидеры быстро научились толковать мнение группы в соответствии со структурой момента, убеждать в правоте своих решений большинство ее членов (вызывая растущее недовольство менее «оппортунистичного» и более догматичного меньшинства) и ссылаться на императивный мандат тогда, когда нужно было «замылить» ненужное решение.

    Близость взглядов, обнаружившаяся между «общинниками» и Б. Кагарлицким по социальным вопросам, привела к тому, что этот левосоциалистический теоретик в марте – июне превратился в гуру молодых историков.

    Вспоминает Б. Кагарлицкий: «Ведь есть очень серьезная проблема левого движения в нашей стране, которая остро стоит и сейчас. Со сталинских времен все время возникают какие-то группы и каждый раз начинают сначала. Нет преемственности. Они тратят время на то, что повторяют ошибки друг друга. Малютин как-то сказал: ваша группа „молодых социалистов“ может стать первой, которая имеет шанс передать свой опыт напрямую кому-то дальше, создать преемственность. И меня это очень вдохновляло».

    «Кагарлицкий, при всех наших с ним последующих разводах, занимает в нашей идейной эволюции большое место. У нас к этому времени уже была своя партийная школа, построенная на том, что мы обменивались всей доступной информацией. Собирались мы в небольшом домике в Неопалимовском переулке, в ДЭЗе. Читали своего рода доклады. К этому времени мы друг другу все что можно уже пересказали, и читали уже примерно одно и то же. И Кагарлицкий с его познаниями оказался как нельзя более кстати». Если прежде круг чтения федералистов ограничивался литературой, которую можно было получить в библиотеке (включая литературу первой трети XX века из спецхрана), то Б. Кагарлицкий приобщил историков к нелегальному тамиздату и самиздату. От него «подпольщики» узнали о событиях в Новочеркасске в 1962 году, он познакомил их с текстами Я. Корнай (в переводе с английского имя этого автора звучало как «Я. Корней»), выводы которого затем использовались «общинниками» при критике нерыночных экономических моделей. Эта информация уже не смогла существенно повлиять на конструктивные программные разработки федералистов, но заметно усилила их антикоммунистическую направленность.

    Историки, в свою очередь, пытались привить Кагарлицкому интерес к народнической и анархической идеологии. Федералисты спорили с Кагарлицким по вопросам истории России XX века, поскольку в этих вопросах считали себя профессионалами. Они не соглашались с троцкистской точкой зрения о том, что бюрократическая диктатура в СССР возникла в 20-е годы, полагая, что большевистская диктатура также являлась бюрократической и принципиально не отличается от сталинской. События 20-х – 30-х годов федералисты в отличие от Кагарлицкого оценивали не как победу бюрократии, а как победу одной фракции бюрократии над другими. Не соглашались историки и с идеей о мелкобуржуазных корнях тоталитаризма. Сам термин «мелкая буржуазия» их уже не устраивал, поскольку крестьянство («мелкая буржуазия») качественно отличалось от буржуазии. Историки отрицали и благотворность коммунистической модернизации.

    Через Клуб социальных инициатив молодые историки вышли также на своего старшего коллегу С. Харламова, бывшего преподавателя истории КПСС, потерявшего работу из-за интереса к ее «белым пятнам». Он за несколько лекций познакомил своих новых знакомых с подробностями истории КПСС, к которым большая наука смогла что-то добавить только после 1991 года.

    Постепенно между общинниками и группой Кагарлицкого усилились идейные противоречия. «Общинники» отрицали парламентскую форму демократии и считали взгляды Кагарлицкого слишком близкими правой социал-демократии. Однако дело было не только в идейных разногласиях. Но тесное деловое сотрудничество (при нарастающем соперничестве) продолжалось еще год.

    Вспоминает Б. Кагарлицкий: «Оказалось, что „Община“ является куда более плотным образованием, чем полагается в соответствии с ее собственной идеологией. Есть Исаев и Шубин со своими очень сложными отношениями, в которых я, несмотря на все попытки, так и не смог разобраться. Мне тогда было легче общаться с Исаевым, потому что Шубин был жестче в идеологическом смысле. Они жестко контролируют группу с очень сильным командным духом, интенсивной внутренней жизнью – не пробьешься. Черная дыра – затягивает информацию, а назад – ничего. Клуб социальных инициатив был очень разношерстным, а „Община“ – очень консолидированным ядром. Казалось, что ребята хотят доминировать, потому что они лучше организованы. Я тогда считал, что человек с большим опытом должен играть более важную роль, что „общинники“, естественно, не признавали. И конфликт в этом отношении был совершенно неизбежен».

    Между тем политический горизонт стремительно расширялся. В мае – июне историки познакомились с другими людьми, имевшими диссидентское прошлое и доступ к нелегальной литературе: В. Корсетовым, С. Харламовым, П. Кудюкиным, В. Прибыловским и другими. Знакомство с Кудюкиным было связано с трагикомическими отношениями в среде прежней генерации левых.

    Вспоминает А. Исаев: «На одном из заседаний клуба мы застали разговор о том, что делать, если придут Фадин и Кудюкин. При этом было ясно, что ветераны говорят о чем-то им вполне понятном, но для нас неведомом. Кагарлицкий говорил, что он „категорически против сотрудничества по одной простой причине: эти люди сыграли роль бесов во время процесса социалистов“. И рассказал свою версию „дела молодых социалистов“, о котором мы тогда вообще ничего не знали. Я еще тогда подумал, какие действительно страшные люди эти Фадин и Кудюкин. По окончании заседания мы спустились в летнее кафе, где совершенно спокойно и довольно громко обсуждали эту диссидентскую тему, и на нас косились некоторые посетители. Ты тогда еще вспомнил книжку „Крах операции „Полония“, изобличавшую польских коскоровцев. Советский автор возмущался, что польские диссиденты спокойно обсуждали свою тактику в кафе еще до начала массового движения „Солидарности“. Из этого либерализма властей книжка и выводила последующий успех „Солидарности“. Нам такая аналогия нравилась. Мы тоже надеялись, что в СССР начнется массовое движение против КПСС. Пока мы хихикали по этому поводу, появился бородатый человек в очках, который очень грозно сказал: „Хочу представиться. Я – Кудюкин“. Он сказал это с таким выражением, как будто произнес: „Я – Фантомас“. Я чуть не провалился под стол от смеха. А Малютин спокойно говорит ему: „Садись, Паша“. После чего состоялся какой-то нелицеприятный разговор между ним и Кагарлицким. Так мы впервые увидели, что кроме нашего КОС-КОРа есть еще много других КОС-КОРов“.

    КОС-КОРы выходили на поверхность общественной жизни один за другим. 21 мая через КСИ «Община» установила контакт с Прибалтийским клубом социально активных людей, Заочным социально-политическим клубом и московским клубом «Перестройка».

    ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

    ЛЕТОМ «ОБЩИННИКИ» попытались опробовать некоторые свои экономические идеи на практике. Как казалось, для этого представилась хорошая возможность: лидеры группы РВС («Рассвет-Ветер-Стрела») пригласили их участвовать в педагогическом строительном отряде «Осип» (отряд студентов и подростков). Студенты и школьники направлялись в Карелию (Ондозеро) для того, чтобы работать на колхозной стройке.

    Отправляясь в Карелию, лидеры «Общины» не отрывались от политического процесса – между Москвой и Карелией шла переписка. А. Василивецкий сообщал о важнейших московских событиях (включая знаменитую демонстрацию татар). В Карелии продолжалась выработка философии «общинников».

    Вспоминает А. Исаев: «Сейчас я нередко вспоминаю эти разговоры о субъективности науки, о роли языка в формировании наших знаний».

    Перед поездкой руководитель отряда, член РВС И. Колеров заверил историков, что отряд будет организован в соответствии с экономическими идеями «Общины» (включая внутренний хозрасчет и широкое самоуправление). После разговора с Колеровым мы были просто окрылены. Однако на месте, после двух недель работы, выяснилось, что руководители отряда на деле не собирались выполнять рекомендации историков, рассчитывая, что те подчинятся общей коммунарской дисциплине. Постепенно выяснилось, что эпизод с ролевой игрой, в ходе которой была установлена «социалистическая диктатура», был не случаен. РВС представлял собой коммунистическую группу, которая собиралась перевоспитать историков. Видимо, Колеров дал свои обещания «ради дела», не согласовав их в достаточной степени с товарищами.

    Вспоминает В. Гурболиков: «Интересно, что РВС был своеобразным продуктом идей Стругацких. Это сначала нам нравилось, но потом выяснилось, что в творчестве этих замечательных писателей РВС воспринял прежде всего ранние коммунистические взгляды и идею прогрессорства, понятую как оправдание иезуитизма. Им казалось, что они знают, к чему можно тайно направлять людей. Я думаю, что Стругацкие вертели в другую сторону, и эрвеэсовцы восприняли как идеал то, что для писателей было карикатурой». Впрочем, это взгляд со стороны «общинников».

    Сначала историки, прибывшие работать раньше, чем большинство участников, удивлялись порядкам, которые пытался установить представитель РВС Ампилов, прозванный Сержантом.

    Вспоминает А. Исаев: «Нам предлагалось выполнять явно бессмысленные работы или трудиться под проливным дождем. „Зачем?“. – „Надо преодолевать трудности. Нужны испытания“. – „Ты кого собираешься испытывать! Мы что тебе, школьники!“

    Историки быстро низложили Сержанта. Первое время его указания выполняли только двое эрвеэсовских школьников, прибывших вместе с передовой группой. Но когда выяснилось, что Сержант даже в армии не служил, его быстро поставили в подчиненное положение, а школьники стали слушаться историков и двух неэрвеэсовских физиков – обычных «безыдейных студентов».

    Когда основная масса педотряда приехала, выяснилось, что рабочей силы нет – большинство детей едва вошли в подростковый возраст. Идейные коммунисты В. Кожаринов, А. Нечаев и И. Колеров (двое последних в дальнейшем предприниматели) настаивали на том, что работать необходимо на пределе физических возможностей. Основная нагрузка легла бы на нескольких студентов, но заработанное предлагалось делить поровну. Изумленные историки сначала пытались убедить коммунистов, излагая им свои принципы, предлагая создать самоуправляющиеся бригады, которые будут зарабатывать пропорционально трудовому вкладу.

    Вспоминает А. Исаев: «Они изложили нам свою теорию. Все люди делятся на три группы: индивидуи, групповики и коллективисты. Первые – индивидуалисты и рвачи. Коллективистами они называли не сторонников коллективности, а тех, кто выступает за всеобщее братство и альтруизм. А коллективистов они называли групповиками. Мы как раз такими и были по их классификации, и нас они собирались педагогически довоспитать до истинных коллективистов. Мы не возражали против того, чтобы считаться групповиками. Мы – патриоты группы. А абстрактный коллективизм во имя чего-то всего – мы этого не понимаем. Они говорили: „Да, вы до этого не доросли“. Мы говорили: „Да, не доросли, и наверное, не дорастем“. По их мнению, беда СССР заключалась в том, что квалифицированные работники эксплуатируют неквалифицированных. Мы начали долбать эту точку зрения со страшной силой. Они в ответ стали ссылаться на Маркса, Энгельса, Ленина, что для нас в это время уже не было авторитетом. Еще они уважали революционера С. Нечаева (особенно однофамилец А. Нечаев). Мы как-то на сборе у костра рассказали им, какой это был подлец. Видимо, это было последней каплей».

    Историки и аполитичные физики создали бригаду «Четвертая коммуна» (под предыдущими тремя подразумевались Парижская, Кронштадтская и Карельская, о которой «общинники» узнали только здесь), на сторону которой перешла небольшая часть студентов и школьников (Р. Нахмансон и Ф. Борецкий потом активно участвовали в «общинном» движении). РВС, пользуясь большинством, предложил бригаде наиболее трудоемкие работы при наименьших нормах оплаты. Историки в ответ обратились к привычному оружию агитации, обличая «эрвеэсовцев» за сверхэксплуатацию школьников, неудовлетворительную организацию питания и быта отряда, произвол и диктатуру вождей. В конце июля бригада откололась от отряда и заключила отдельный договор с местными учреждениями.

    Вспоминает А. Исаев: «После этого у них все развалилось, и Колеров сказал нам: „Хороша же ваша экономическая система!“ Хороша. Она не позволила сделать из нас дураков. Они пытались вести с нами разъяснительную работу силами детей. Наивные. Мы не остались в долгу. Школьник Федя Борецкий выпустил газету „Волна“, где разъяснялась наша позиция. У газеты был провокационный эпиграф из Стругацких: „Волны гасят ветер“ („Ветер“ – название одного из отрядов РВС. – А. Ш.). Виновным в нашем саботаже был объявлен Сержант».

    Острый конфликт с коммунарами был вызван взаимным непониманием предварительных условий сотрудничества двух групп. Обстановка секретности в руководстве «рассветовцев» была чревата недоразумениями. Часть участников этого движения затем ушла в «Общину». Но сама группа РВС продолжала эволюционировать, демократизироваться, в том числе под влиянием идей «Общины»[64], трансформироваться в ходе расколов и поисков новых форм работы. В 90-е гг. она вписалась в рынок как частная школа.

    Столкновение с полусекретной коммунистической организацией, действовавшей через более широкие структуры, стало уроком для общинников. Именно в Карелии они окончательно отказались от идеи нелегального союза федералистов, действующего в «Общине». Отныне «Община» стала главным проектом федералистов.

    ЯДРО И ПЕРИФЕРИЯ

    ПСИХОЛОГИЯ ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ политических неформалов была сформирована в условиях поэтапного выхода из подполья в 1986—1988 годы, постепенного расширения сферы политических и гражданских свобод. Эти свободы достигались путем постепенного самозахвата, когда оппозиция постепенно прощупывала, в какой степени власти готовы уступить. При этом первое время приходилось действовать практически в полной изоляции, чувствуя себя один на один с режимом, вырабатывать идеологическую позицию в условиях нехватки политической информации.

    Борис КагарлицкийМихаил МалютинАлександр СухаревОлег РумянцевВалерия НоводворскаяАлександр Шубин, Григорий Пельман и Владимир ЖириновскийСергей Скворцов и Александр ШубинГерман ИванцовЮрий АфанасьевСергей СтанкевичАндрей ИсаевГавриил ПоповАлександр ЯковлевСергей КовалевВиктор ЗолотаревАндрей СахаровОбщинница Женя Диллендорф. Политическое крещение пресс-секретаря Григория ЯвлинскогоЯнварская конференция ФСОК. Оперативные консультации. Андрей Исаев, Владимир Гурболиков, Борис КагарлицкийМайский слет ФСОК. Справа налево: Алексей Ковалев (Ленинград), Александр Серебряков (Краснодар)Конференция неформалов 5 июня 1988 года. Заседание ведут Александр Верховский и Александр ШубинАвгустовская конференция ФСОК-ВСПК.Александр Сухарев (Оренбург), Александр Серебряков (Краснодар), Лика Галкина (Москва)«Межрегионалы» заседают«Народный фронт»

    Клубы неформалов состояли из ядра и периферии. В ядре несколько десятков человек общались практически ежедневно, энергично обсуждая политические новости и «белые пятна» прошлого, возможную реакцию на происходящее, способы ускорить перемены и придать им нужное (с точки зрения клуба) направление. Это была интересная и насыщенная, даже изматывающая жизнь. Участникам казалось (иногда не без оснований), что от них нечто зависит в судьбе страны, и на опасения родных и близких они отвечали: «Если не я, то кто же?» Периферия состояла из тех, кому было интересно на мероприятиях неформалов, воспринимавшихся как любопытное шоу или лекторий. Между ядром и периферией первоначально складывались отношения «актер – зритель», где актеру доставались и лучи славы, и скептические реплики, а зрителю – впечатление. Однако шоу политизировало зрителя, и от кампании к кампании втягивало периферию сначала в выполнение разовых поручений, а затем и в действительно опасные действия вроде участия в неразрешенном митинге или переправки листовок на территорию воинской части. Решившийся на участие в оппозиционном действии человек превращался в часть ядра. Но, поскольку длительное участие в жизни ядра быстро выматывало многих его участников, они после этого нередко отходили от движения, не возвращаясь на периферию.

    Качественное отличие этой политической среды от партийной жизни грани XX-XXI веков заключается в бесплатности всей работы. Современным российским депутатам, функционерам и пиарщикам трудно понять, каким образом можно работать с утра до вечера не за деньги, а за идею. Не было это понятно и функционерам КПСС. В итоге к 1989 году КПСС неожиданно для себя столкнулась с манифестациями, в которых участвовали сотни тысяч людей, оппозиция сформировала организационные структуры и подробно разработанные программы переустройства общества. Демократические движения 1988—1990 годов, к которым в 1989-м присоединилось и организованное рабочее (прежде всего шахтерское) движение, восприняли лозунги небольших «разночинных» организаций[65].





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх