ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

ПАРТИЗАНЫ ПЕРЕСТРОЙКИ…

НА ФОНЕ ГРАНДИОЗНЫХ потрясений прошлого неформалы выглядят несолидно. Ведь они никого не убили, и жертвы с их стороны были невелики. Что такое события 1986—1990 годов в сравнении с Великими революциями, гибелью древних империй или даже какими-то небольшими эпизодами вроде экспедиции Че Гевары. По садо-мазохистскому счету пролитой крови – ничто. Но может быть для потомков должно быть важнее другое – соотношение масштаба перемен и количества жертв. В этом отношении большое уважение вызывают методы борьбы Махатмы Ганди, сэкономившие немало жизней на пути истории.

Любой результат исторического действия вызывает споры – во благо это было сделано или во зло. Но гибель людей всегда поддается учету, и если можно прийти к результату с минимальными жертвами – это лучше, чем горы трупов.

Масштаб перемен конца 80-х ставит события перестройки в один ряд с важнейшими вехами мировой истории. Поражает бескровность перемен – во всяком случае на территории «славянских» республик. Перемены, которые, как казалось, могли стать результатом только кровопролитнейшей войны (в том числе гражданской), произошли без потоков крови. Эта «ненасильственная война» (в кавычках, как «холодная война») сама по себе является достижением конца 80-х.

Именно неформалы сумели ввести в российскую практику методы ненасильственной массовой политической борьбы (митинги, демонстрации, массовый самиздат и другие) и затем обучили ей официальных «либералов». Эта технология «бархатной революции» (как через год назвали ее в Восточной Европе) могла быть использована в самых разных целях, как показал опыт начала XXI века – и вовсе не революционных. Но она имела очевидное отличие от более привычных методов свержения режима. Это количество крови.

В 1988—1989 годах ненасильственная митинговая революция была не просто технологией, не просто шоу ради смены одного президента другим. Речь шла об основах социального устройства, о переменах во всех сторонах жизни. Тысячи людей приходили на эти митинги, несмотря на опасность преследований, чтобы услышать новое слово, чтобы продемонстрировать властям «силу народа».

В этом отношении неформалы выиграли – они победили коммунистический режим и снизили издержки эпохи перемен. Разумеется, небольшие отряды авангарда не решают судьбу войны, в том числе и ненасильственной. Но без неформалов ненасильственный характер перемен был бы невозможен. Так что если коммунистическому режиму суждено было пасть, хорошо, что ему бросили перчатку неформалы, а не военные заговорщики или бунтующие массы. Если империи СССР суждено было погибнуть, то пусть так, а не в кровавой бане. Если Союзу предстоит возродиться когда-нибудь, или нам предстоят иные качественные общественные перемены, то пусть с помощью ненасильственного массового движения.

«Ненасильственная война» или «бархатная революция» на востоке Европы в конце 80-х привела к разнообразным результатам, многие из которых вызывают сожаление у меня, как и у большинства моих соотечественников. Прежде всего речь идет о распаде пространства СССР. Среди тех, от кого зависит судьба по крайней мере трех европейских стран, вышедших из корня Киевской Руси, стало модным рассуждать:

«Нельзя не сожалеть о гибели СССР, но безумно стремиться к его возрождению». Таково фарисейство. Также рассуждали они на кухнях номенклатурных квартир о свободе. Хорошо бы, конечно, но никак невозможно – коммунистический режим на века. А когда невозможное стало возможным, они бросились делить шкуру зверя, добивая его.

Ненасильственная революция показала, что ничего невозможного нет, если люди готовы шевелиться ради своей мечты. Возрожденный союз без авторитарного партийного режима – народная мечта, и у нее есть шанс однажды стать явью. Хотя осуществление любого идеала может решить не все старые проблемы и добавить новые. Так уж развивается исторический процесс. Иногда он «доигрывает» незаконченные сюжеты. В 80-е «советское возрождение» не удалось. Но, может быть, оно не удалось с первой попытки?

Неформалы стали стартером массового движения. Уличная оппозиция активизировала действия своих союзников в правящей элите. Неформалы играли роль группы давления в 1988—1989 годах, после чего популистское движение приобрело уже собственную инерцию, и от неформалов мало что зависело. Можно было делать карьеру или пытаться выстраивать структуры гражданского общества. Гражданское общество в современной России – это продукт работы неформалов.

Как в 1986—1987 годах неформалы в качестве доминирующей силы освободительного движения сменили диссидентов (частично поглотив их, отчасти сосуществуя с остатками диссидентского движения), так и популистское «демократическое» движение в 1989—1990 годах сменило неформалов. Раскол неформалов в 1988-м на деле не дал пальму первенства ни одной из фракций – каждая пошла своим путем. Но концепция «большинства» была приемлема для популизма (хотя ведущие лидеры неформалов-»болыиевиков» после победы популизма были отсеяны новым руководством «демократов»), а концепция «меньшинства» исходила из сохранения традиций именно неформального движения.

На первый взгляд, диссидентское, неформальное и демократическое движения выстраиваются в ряд, подобный знаменитым ленинским трем поколениям освободительного движения XIX века. На практике процесс развития «освободительного» движения в XX веке не был линейным. Эрозия тоталитарного режима привела к образованию неформальной среды раньше, чем диссидентской. Уже в конце 50-х – начале 60-х возникли недиссидентские общественные движения, существующие до сих пор и считающиеся классическими образцами неформальных – экологическое (дружины охраны природы) и педагогическое (коммунары).

Диссиденты, неформалы и «демократы» представляют собой три волны общественного движения, которые характеризуются различными чертами. Диссидентов отличали приоритет правозащитной тематики и табу на сотрудничество с властями и применение насилия. Демократов характеризовали другие черты: гораздо более широкий спектр политических интересов и ориентация на сотрудничество и даже подчинение той части правящей элиты, которая публично разделяла идеологические постулаты демократии (часто негативные – антибюрократические и затем антикоммунистические, антишовинистические). Несмотря на первоначальную нелюбовь к насилию, демократы быстро избавились от унаследованных со времен начала перестройки ненасильственных «предрассудков» и в значительной своей части поддержали стрельбу по зданию Верховного Совета в 1993 году.

Неформалы, если рассматривать их как явление в целом, обнаруживают очень мало табу и ограничителей. Несмотря на то, что каждая неформальная группа имела свои мифы, стереотипы и табу, общего идеологического контура практически не существовало (за исключением общих с диссидентами принципов ненасилия, разделявшихся большинством). В неформальной среде довольно спокойно общались «демократы», «патриоты», анархисты, монархисты, коммунисты, социал-демократы и либерал-консерваторы различных оттенков. Часто и наиболее тесные связи неформалов устанавливались совсем не по идеологическим принципам, а по направлениям деятельности – защитники памятников, педагоги, экологисты и другие. Тем не менее неформалов несложно отделить как от диссидентского, так и от общедемократического движения. В отличие от диссидентов неформалы спокойно относились к взаимодействию с властями, вхождению в государственные и официозные структуры. Они без особых мук совести демонстрировали лояльность к господствующей идеологии, методически разрушая устои режима (иногда, кстати, несознательно). В отличие от «демократов» неформалы скептически относились к признанным «прорабам перестройки» и «демократическим лидерам» из старой правящей элиты, предпочитали действия в малых группах, то и дело раскалывая «демократический фронт». Неформалы предпочитали ставить в центр своей деятельности какую-то конкретную социальную работу. При этом почти все неформальные группы имели собственную, подчас весьма оригинальную идеологию, что не позволяло этой среде согласиться на единые идеологические принципы, в то время как диссидентам и демократам легко удалось договориться в основном.

Выделим основные, на наш взгляд, черты неформальной среды:

преобладание связей горизонтального характера (в отличие от демократическо-популистского движения и партийных структур более позднего времени);

приверженность социальному творчеству, склонность к поиску новых социальных форм, альтернативизму, «конструктивному утопизму»;

органический демократизм, стремление к самоуправлению, внутренней антиавторитарности, «коллективному руководству»;

слабая артикулированность, «прописанность» формальных отношений, формирование внутренней структуры организаций по принципу «корней травы», без системы, на основе личностных связей, стремление к созданию собственной микросреды, стиля жизни (как и диссиденты, но не «демократы», в большинстве своем разделяющие жизнь и «общественную деятельность»);

отсутствие жестких ограничений на сотрудничество, например, с властью (в отличие от диссидентов и, скажем, народовольцев);

отсутствие четких идеологических рамок при высокой идеологизированности каждой группы в отдельности (в отличие от диссидентов);

стремление мыслить глобально, а действовать локально, иметь конкретные социально-ориентированные (то есть направленные на получение социального эффекта, а не прибыли) проекты, подтверждающие идеи или способствующие их воплощению в жизнь.

Все это многообразие признаков можно свести к нескольким простым – социальное творчество, самоуправление, корневая горизонтальная структура, ориентация на сотрудничество, конкретное социальное «делание» при радикализме идей. Нетрудно заметить, что такая среда могла возникнуть (и возникла) сразу после отказа власти от тотального контроля за обществом (то есть в 50-е). Новым явлением 80-х стало появление политического неформального поля. Ранее политизация неизбежно превращала неформала в диссидента, а с началом перестройки можно было сохранять неформальный стиль, переходя в оппозицию.

Понятно, что такая среда может играть решающую и наиболее заметную роль в начальные периоды общественного подъема – востребуются новые идеи, широкие социальные слои еще только втягиваются в политическую жизнь, но уже готовы поддерживать локальные социальные инициативы. Ранее неформалы предпочитали действовать не высовываясь, позднее их оттесняют «перестроившиеся» правящие элиты и массы, ориентированные на вождя (что для неформалов неприемлемо). Социальные причины снижения массовости неформального движения также понятны – это и завершение революционного процесса (общее падение массовости общественных движений), и социально-экономические трудности (раньше было легче заниматься общественной деятельностью на непрофессиональной основе, а профессионализация приводит к сокращению рядов движения). Неформалы-общественники как явление не имели жестких границ и частично смешивались и с диссидентами, и с демократическими движениями, и со средой официальных организаций (партий, профсоюзов, обществ и т. д.). После того, как популистское демократическое движение оттеснило неформалов с политической арены, неформалы вернулись к своим корням – публицистике, науке, педагогике, в гражданские организации, «третий сектор».

Как часто случается в истории, борьба неформалов кончилась частичной победой и частичным поражением. Враг был разбит, но остался вопрос: «За что боролись?». Неформалы были авангардом армии, которая нанесла поражение коммунистическому режиму. Но они не подчинялись штабу этой армии – они были партизанами перестройки, ее махновцами. Их цели расходились с целями армии Ельцина.

Неформалы не были идеологически едиными. Их либеральное крыло опередило свое время и приближало господство нынешнего идеологического «конца истории». Либералы победили, их языком говорят современные политики и СМИ. Но во всякой тотальной победе кроется начало будущих поражений – история идей не знает конца. Разочарование в практике либерализма – предпосылка возрождения левых идей, в том числе советской социалистической традиции, выработанной неформалами.

Неформалы-социалисты в составе коалиции победили коммунистов (что казалось невероятным), но проиграли фронту либералов следующий раунд борьбы. Возможно ли было избежать тогда поражения – отдельный сложный вопрос. Но несомненно одно – поражение социалистов никогда не бывает окончательным. Поскольку капитализм победил в современном мире, он создал предпосылки для посткапитализма. Мы живем в эпоху, после которой либо этнократический откат от либерализма в средневековье, либо движение вперед, к посткапитализму, иными словами – социализму. Каким он будет – зависит от конструктивных способностей социалистической мысли, вслед за которой идет социалистическое движение. Работа, начатая советскими социалистами, будет продолжена.

Но значение подъема неформальных движений не ограничивается продолжением истории тех или иных идейных течений. Неформалы сделали гражданское общество постоянным фактором общественной жизни страны. Гражданское общество может быть сильнее, как в начале 90-х, и слабее, как в начале XXI века. Но оно сохраняется, оставляя нашей стране шанс пройти между Сциллой государственного авторитаризма и Харибдой компрадорского олигархического капитализма в пост-индустриальный мир.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх