Восстание и бои в Мешико

Первое известие о боях в Мешико принесено было двумя тлашкальцами; вскоре последовали и другие, а также письмо Педро де Альварадо1… Нас точно громом сразило! Ясно было, что помощь нужна немедленная. Решено было идти форсированным маршем со всей нашей силой; экспедиции в Пануко и Коацакоалькос наших капитанов Хуана Веласкеса де Леона и Диего де Ордаса были отменены, и лишь малая часть, включая сюда и всех больных, была направлена в Вера Крус, где должны были содержаться Нарваэс и Сальватьерра, отданные под охрану капитану Родриго Рангелю, новому коменданту крепости.

Как только мы готовы были двинуться в путь, прибыло посольство из Мешико в составе четырех сановников с жалобой на Педро де Альварадо. Со слезами на глазах они рассказали, что тот, без всякой видимой причины, напал со своими солдатами на главный си [(пирамиду храма)], когда там, с его же разрешения, происходило празднество их идолов Уицилопочтли и Тескатлипоки и священные танцы, и перебил множество видных военачальников, касиков и жрецов; только тогда они прибегли к самозащите, и шестеро испанцев пало. Кортес, грозно нахмурившись, ответил, что сам прибудет в Мешико и лично разберет все дело, и послы вернулись к Мотекусоме, который очень опечалился краткостью ответа и суровостью приема. Послал Кортес также письмо Педро де Альварадо, чтобы он держался до последнего и зорко следил бы за Мотекусомой2.

Люди Нарваэса не очень-то охотно примкнули к нашему походу на Мешико. Кортес немало повозился с ними, разъясняя, что это — наивернейший путь к славе и богатству, что такой случай выищется не скоро и тому подобное. Наконец, он их обработал настолько, что они все до единого возгорелись желанием участвовать в славном и прибыльном деле. Если бы они знали размеры Мешико и величину опасности, ни один из них не согласился бы!

Мы продвигались большими переходами. В Тлашкале мы узнали новые подробности: оказывается, мешики без устали штурмовали наш дворцовый крмплекс, пока полагали, что мы сражаемся с Нарваэсом; семеро испанцев уже убито, часть дворцового комплекса сожжена; когда же они узнали о нашей победе, штурм немедленно прекратился, хотя Альварадо по-прежнему не снабжался ни припасами, ни водой. Тут же, в Тлашкале, Кортес устроил смотр и точную перепись; всего оказалось 1300 солдат, 96 всадников, 80 арбалетчиков и столько же аркебузников. Кортесу казалось тогда, что с таким войском без труда можно проникнуть в Мешико; к тому же великие касики Тлашкалы дали ему еще отряд в 2 000 отборных воинов.

Нигде не задерживаясь, мы быстро достигли Тескоко. Здесь, в этом большом городе, мы впервые убедились, насколько отношения изменились: никто нас не встречал, никто даже не показывался. С таким предзнаменованием мы и вступили в столицу, в день Сеньора Сан Хуана3, 24 июня 1520 года.

Это был второй наш въезд в Мешико; но какая разница с предыдущим! Город точно вымер, на улицах — никого, никаких встреч и приветствий. Лишь по прибытии в наш дворец Мотекусома вышел к Кортесу, чтобы приветствовать его и поздравить с победой. Но Кортес, упоенный успехом, еле прислушался, и монарх скорбно удалился в свои покои.

Нас разместили по прежним нашим залам, а люди Нарваэса были помещены особо. Начались бесконечные походные рассказы, ибо как мы, так и люди Альварадо, пережили немало. Кортес же немедленно начал следствие о действительных причинах возмущения Мешико. Все больше выяснялось, что Альварадо кругом виноват, а Мотекусома, наоборот, очень огорчился, и, не будь его, не осталось бы, по мнению солдат, никого в живых; нападающие были страшно ожесточены, и Мотекусома с величайшим лишь трудом мог пресечь военные действия.

Сам Альварадо, разумеется, представил все в совершенно ином свете. Нападение, по его мнению, имело целью освобождение Мотекусомы; к тому же все больше рос фанатизм ввиду помещения изображения Нашей Сеньоры Девы Санта Марии и Креста на главном си; наконец, когда выяснилось, уже после победы над Нарваэсом, что Кортес и не думает садиться на корабли, хотя и получил их в достаточном количестве, что, наоборот, он помышляет вернуться в Мешико и привести с собой еще большую силу, то они окончательно решили сперва справиться с отрядом Альварадо, освободить Мотекусому, а затем приняться за истребление всех испанцев вообще. Но Кортес этим не удовлетворился, а ребром поставил вопрос о нападении на мешиков во время их религиозных церемоний в честь Уицилопочтли. Альварадо объяснил, что он поступил так на основании сведений, будто непосредственно за этой церемонией должны были начаться военные действия. Конечно, празднество устроено было с его разрешения, он этого не отрицает; но, зная о готовящейся измене, он принужден был опередить ее и установить устрашающий пример, дабы наперед отбить охоту напасть на кучку вверенных ему испанцев.

Кортес навряд ли удовлетворился этими объяснениями, ибо сказал, что всему делу государя нанесен непоправимый вред и что Наш Сеньор Бог не дал освободить Мотекусому лишь потому, что не хотел допустить кажущегося торжества языческих богов — Уицилопочтли и Тескатлипоки. Больше он уже не касался этого вопроса; среди же нас, солдат, долго еще ходили самые разнообразные рассказы. То говорили о чуде, а именно: Альварадо и его отряд почувствовали нужду в пресной воде и вдруг наткнулись на нее, выкопав яму тут же во дворе дворцового комплекса, хотя все знали, что во всем Мешико при рытье можно найти лишь солоноватую воду. На это скажу, что помощь приспела вовремя, но все же мне известен и другой такой же колодец в самом городе. Или говорили, что Альварадо устроил кровавую баню, желая овладеть богатыми украшениями, какие нацепили на себя мешики по случаю священного танца. Думаю, что это враки. Во всяком случае, все более выяснялось, что нет тут никакой вины Мотекусомы, что, наоборот, за ним большие заслуги, ибо много и энергично он старался прекратить нападение…

Кортес уже во время продвижения к Мешико не раз с самодовольством указывал капитанам, какая, дескать, разница между нашим поспешным уходом и теперешним могучим возвращением. Он не скрывал, что повсюду ждал торжественных встреч, преклонения, ликования бесчисленного множества туземцев; Мешико теперь, дескать, вполне ему покорится, и никто, не исключая Мотекусомы, не посмеет ослушаться малейшего его хотения, а дары так и потекут широкой рекой. Но, увы, будто вымерший Тескоко сразу оборвал эти мечты, и чем дальше, тем больше росло его раздражение. Когда же в самом Мешико ему и его великому войску не возобновили доставку провианта, он пришел в окончательный гнев, так что на просьбу Мотекусомы о посещении ответил, в присутствии посланных, следующее: «К черту этого Мотекусому, раз он не в силах открыть рынки [(tianguez)] и доставить припасы!» Слыша это, наши капитаны Хуан Веласкес де Леон, Кристобаль де Олид, Алонсо де Авила и Франсиско де Луго заметили ему, чтобы он обуздал себя и не забывал, сколь много чести и выгод мы получили от мешикского монарха; что не будь его, нас давно бы уже зарезали и скушали. Но Кортес не унимался: «Чего тут церемониться с собакой! Не он ли вел тайные переговоры с Нарваэсом! А теперь еще хочет нас уморить голодом!» Слишком сильно Кортес надеялся на численность своего войска, не хотел утихомириться и велел посланным передать их сеньору, чтобы он немедля открыл рынки, иначе он, Кортес, принужден будет прибегнуть к крутым мерам.

Мешики же поняли ругательства Кортеса, о чем и сообщили Мотекусоме. Конечно, нападение решено было уже раньше, но не прошло и четверти часа, как прибежал один из наших, израненный, еле переводя дух. Его послали в Тлакопан, куда Кортес отправил своих мешикских женщин перед походом на Нарваэса. «На обратном пути, — рассказывал он, — город точно преобразился: и дороги на дамбах, и улицы полным-полны вооруженными; женщин у него отбили; сам он получил две раны и едва вырвался, так как его уже волокли к лодке, чтобы вести на заклание; главная дамба уже разобрана в нескольких местах».

Не сладки были нам эти вести. Мы отлично знали, какими неисчислимыми средствами владели враги и что наше усиление нисколько не избавит нас от грозной опасности; страшны были также голод и изнеможение от непрестанных боев. Посему Кортес сейчас же отрядил капитана Диего де Ордаса с 400 людьми, среди них много арбалетчиков и аркебузников, чтобы они проверили донесение раненого; от употребления оружия они должны были по возможности удержаться.

Но было уже поздно. Не успел Ордас пройти и половины улицы, как со всех сторон он был окружен нападающими, и с балконов и крыш понеслись такие тучи стрел, дротиков и камней, что вскоре не было в его отряде ни одного целого (сам Ордас получил 3 раны), а 18 были убиты, 19-й же, хороший солдат по имени Лескано, умер уже при отступлении.

Но еще гуще были толпы врагов, одновременно с этим штурмовавшие наш дворцовый комплекс; скоро у нас, несмотря на прикрытия, было 46 раненых, из которых 12 вскоре скончались. Как ни неистовствовали наши пушки и аркебузы и как ни разили стрелы наших арбалетов, наши копья и мечи, враги все напирали, как бы сами напарываясь на наше оружие, ряды их все вновь смыкались, и враг не поддавался ни на шаг. С великим трудом Ордасу удалось пробиться к нам, но уже 23 человек у него не хватало, а остальные, все до единого, были ранены. Враги же вели себя, как бесноватые: не только бились оружием, но и исступленно выкрикивали бранные и обидные слова. Они одновременно штурмовали с разных сторон, причем кое-где удались поджоги, и мы, ослепленные огнем и задыхающиеся от дыма, еле-еле успевали тушить, в то время как враги заваливали ворота и выходы, чтобы заставить нас сгореть живьем.

Весь день и значительную часть ночи продолжалась битва4. А ведь только ночью мы могли и сами немного отдохнуть, и о раненых позаботиться, и исправить повреждения.

На следующий день Кортес решил со всеми нашими силами произвести вылазку, дабы либо совершенно прогнать неприятеля, либо нанести ему такой урон, чтоб он не оправился. Но такая же решимость была, по-видимому, и у врага: в бой они ввели столько сил, что десять тысяч троянских Гекторов и столько же Рольданов [(Роландов)] напрасно бы пытались пробиться! Помню как сейчас эту ужасную резню; стойкость врага была выше всякого вероятия, самые громадные потери как будто проходили незамеченными, а неудачи лишь увеличивали боевую ярость. Иногда они как будто поддавались назад, но лишь для того, чтобы заманить нас в глубь улицы, а затем круг опять смыкался, и при отступлении мы теряли наибольшее количество людей. Пробовали мы поджечь их дома, но каждый из них стоял особняком, окруженный водой, и огонь не только не распространялся, но и вообще плохо принимался, а сверху, с крыш и балконов, по-прежнему лился дождь стрел, дротиков, камней… Право! Я не в силах описать этот бой. Мои слова слабы и холодны. Ведь говорили же некоторые из наших солдат, побывавшие в Италии и еще более далеких странах, что никогда не видали ничего подобного, что такое ожесточение не встречалось им ни в битвах с королем Франции, ни с самим великим турком.

Вылазка стоила нам 10 или 12 солдат, и все вернувшиеся были сильно изранены. Впрочем, на ночь штурм прекратился, мы могли очнуться и пораздумать насчет дальнейших шагов. За два дня, как решили, из крепкого теса смастерили четыре махины в виде башен, в которых могли поместиться 25 человек, нужные и для продвижения их, и для дальнейших операций; по бокам были бойницы и выступы, чтобы в любом направлении можно было стрелять из пушек, а также из аркебуз и арбалетов, сохраняя стрелка в полном прикрытии. Каждую такую махину-башню должен был сопровождать отборный отряд из пехотинцев и конных. На второй день была некоторая передышка, хотя нападения и возобновлялись в десяти или двенадцати местах одновременно, а иногда больше, чем в двадцати. Между тем мы достраивали наши махины-башни, а также спешно исправляли самые тяжкие проломы и иные повреждения наших укреплений. Зато к вечеру без перерыва шел дикий натиск, ни на минуту не прерывавшийся; множество отрядов атаковало нас, невзирая на наши пушки, аркебузы и арбалеты. Они кричали, что принесут всех нас в этот день в жертву, дав своим богам наши сердца и кровь, а ноги и руки возьмут для праздничных пиршеств, туловища же бросят содержащимся взаперти ягуарам, оцелотам и пумам, ядовитым и неядовитым змеям; а тлашкальцам, которые были вместе с нами, они кричали, что напихают их в клетки, откормят и постепенно будут их также приносить в жертву. И ночью точно так же все время было много свиста и воплей, и сыпались градом дротики, камни и стрелы.

А к утру мы, вверив себя Богу, наконец, пустили в дело наши движущиеся махины-башни. Задание было — во что бы то ни стало пробиться к главному си [(пирамиде храма)] Уицилопочтли. Самого боя не смею описать. Скажу только, что наши махины-башни нам очень пригодились и что главная тяжесть падала на конницу, ей то и дело приходилось идти в атаку, хотя всюду зияли каналы или щетинился целый лес копий; преследовать врага не было никакой возможности, а врубаться в него не давало почти пользы, так как всякий урон моментально восполнялся. Таким образом, дошли до ограды дворов главного си с их идолами, в которых было больше 4 000 мешиков, не считая военачальников, с большими копьями, камнями и дротиками; и затем мы пошли на приступ. Долгое время все наши приступы отражались, несмотря на действия наших махин-башен, пушек, арбалетов и аркебуз, к тому же кони наши легко спотыкались на слишком гладкой и скользкой мостовой дворов главного си. Но вот махины-башни наши, сильно уже пострадавшие, продвинулись к самым ступенькам главного си; наши пушки выбивали по 10 или 15 врагов, но их тут же заменяли многие другие; мы выскочили из махин-башен и ступенька за ступенькой стали продвигаться к верхней площадке. Кортес и здесь, как и везде, показывал чудеса храбрости; из-за пораненной руки он не мог владеть щитом, но он велел его прикрепить к руке и во главе самых храбрых бился в первых рядах; уже потом, на большой высоте, он едва не погиб от отважного замысла двух мешиков: жертвуя собой, они повисли на нем, чтобы увлечь его своей тяжестью и всем троим разбиться насмерть. По чистой случайности им это не удалось. Но бой был отчаянный, небывалый. Уже 40 человек из нас было убито, и лишь после неимоверных усилий мы дошли, наконец, до верхней площадки; все было залито кровью и завалено ранеными и трупами. Во всем нам помогали тлашкальцы. Ни изображения Нашей Сеньоры, ни Креста здесь уже не было; говорят, Мотекусома велел их убрать, но с подобающим почтением. Зато мы сейчас же выбросили, разбив, их идолов Уицилопочтли и Тескатлипоку, запалив их нечестивые святилища, продолжая одновременно борьбу с теми врагами, которые столпились против нас на верхней площадке. А всего на этом великом си защитников было три или четыре тысячи индейцев, все знатные, в том числе и papas [(жрецы)]. На верхней площадке погибли 16 наших солдат, и все мы были изранены уже не раз5.

Но всему есть предел. Наши махины-башни были разрушены, все мы до единого покрыты ранами, язык онемел, руки деревенели — нужно было подумать о возвращении опять сквозь то же море врагов, да еще отягченным пленными, между прочим, двумя знатнейшими жрецами, щадить которых Кортес особо приказал.Часто я видел потом у мешиков и тлашкальцев картины штурма этого великого си; они считали это редким военным подвигом, и, думаю, читатель согласится с правильностью такой оценки. Пробились мы к нашему лагерю в самый надлежащий момент, чтобы ликвидировать грозную опасность: часть стены была повалена, и неприятель широкой рекой вливался внутрь. Многих мы тут уложили, но обстрел и шум длились всю ночь. А ведь ночью было немало дел: заботы о раненых, исправление попорченного оружия и стен, похороны убитых. Собрался также военный совет, но ни к каким результатам не привел. Бедственное наше положение усиливалось еще безобразным настроением людей Нарваэса: они без устали проклинали Кортеса и даже Диего Веласкеса, говорили жалкие речи о домашнем уюте на острове Куба, словом, совсем потеряли голову и не внимали никаким ободрениям.

В конце концов, все же пришлось решиться просить мешиков о мире, а затем покинуть Мешико. Но на следующий день нападение не только возобновилось, но и превосходило все прежние дни; а средств и сил у нас становилось все меньше. Тогда Кортес принял решение — пусть великий Мотекусома поговорит с ними с плоской крыши и прикажет им прекратить военные действия, так как мы хотим уйти из их города. А когда великому Мотекусоме передали приказ Кортеса, он с большой горечью воскликнул: «Что же еще хочет от меня Малинче?! Я не хочу жить и слушаться его, так как он причина такого положения и исчезновения моего счастья». И он не хотел идти и разговаривать, сказав, что не хочет видеть Кортеса и слышать его фальшивых речей, обещаний и лжи. А падре [Бартоломе де Ольмедо] из [Ордена Нашей Сеньоры] Милостивой и Кристобаль де Олид долго, очень дружески и сердечно, уговаривали его выполнить приказанное. И Мотекусома сказал: «Я попытаюсь совершить невозможное, ибо никак не удастся остановить войну, поскольку они поставили над собой другого сеньора и решили не выпускать вас живыми отсюда; так что я полагаю, что всех вас убьют».

И он направился к сражавшимся, где мы его ожидали. Мотекусома встал у парапета плоской крыши вместе со многими нашими солдатами, которые его охраняли, и начал доброжелательно говорить своим, чтобы они прекратили военные действия, и мы уйдем из Мешико. Многие знатные и военачальники мешиков сразу его узнали и тотчас приказали своим людям замолчать и прекратить обстрел дротиками, камнями и стрелами; и четверо из них подошли к месту, где возвышался Мотекусома, чтобы говорить с ним, и со слезами на глазах ему сказали: «Ох, сеньор! Наш великий сеньор! Несчастье Ваше и страдание Ваших детей и родственников глубоко нас печалит! Уведомляем Вас, что мы уже поставили над собой другого сеньора, Вашего родственника». И там ему назвали они имя — Куитлауак, сеньор Истапалапана; а когда его не стало, сеньором стал Куаутемок. И еще сказали они, что войну не прекратят, пока всех нас не умертвят, это они обещали своим идолам; и что они просили каждый день своих Уицилопочтли и Тескатлипоку, чтобы он [Мотекусома] смог освободиться целым и невредимым из нашего плена, а как он выйдет, как они и желали, они будут относиться к нему с великим почтением, как к прежнему своему сеньору; и они принесли ему извинения. И лишь они закончили разговаривать, тотчас мешики метнули столь много камней и дротиков, а наши, прикрывающие Мотекусому круглыми щитами, пренебрегли в тот момент своим долгом защищать его, поскольку видели, что во время его разговора с мешиками не было военных действий, и в Мотекусому попали три камня: один — в голову, другой — в руку, а третий -в ногу; и мы, положив его, просили лечиться и подкрепиться, говорили ему это доброжелательно, но он не хотел, а вскоре неожиданно пришли нам сказать, что он умер6. Все мы: Кортес, капитаны, солдаты — оплакивали его искренно; многие печалились так, точно он был им родной отец; пусть никто не дивится нашему поведению. Мотекусома был великий и добрый человек! Никогда Мешико не имел лучшего сеньора. Уважали мы его и за храбрость: трижды он решал вопрос о спорных землях единоборством с сеньорами этих земель.

Итак, Мотекусома был мертв, и хотя монах [Бартоломе де Ольмедо] из [Ордена Нашей Сеньоры] Милостивой неотступно был около него, Мотекусома так и не выразил желания принять христианство. Для извещения о смерти великого Мотекусомы Кортес велел освободить одного из самых важных жрецов, а также видного сановника, прося их как очевидцев засвидетельствовать глубокую нашу печаль. Они должны были также сообщить касику, возведенному в сеньоры, которого звали Куитлауак, и его военачальникам, что мы готовы выдать тело для торжественного погребения, а кроме того, что у нас в плену находится тот сеньор, который имеет наибольшие права на престол — двоюродный брат Мотекусомы7, а также дети последнего. Пусть они также расскажут подробно, как и при каких обстоятельствах умер Мотекусома, ибо они присутствовали при последних его минутах. Наконец, пусть они передадут, что если теперь не произойдет замирения, то весь город ужасно поплатится, ибо до сих пор мы щадили его из любви к умершему. С телом отправили мы большое количество знатных и жрецов, бывших у нас в плену. Но… события от этого мало изменились. Правда, при виде убитого раздались крики горя, завывания и причитания, но уже в следующий момент штурм возобновился с еще большим ожесточением. Они лезли на нас, как безумные, издавая дикие возгласы вроде: «Не заботьтесь о погребении других! Думайте лучше о собственной смерти — через два дня ни один из вас ее не минует!»

Дворцовый комплекс наш опять был подожжен в нескольких местах, и вот Кортес, видя тщету дальнейших усилий, собрал всеобщий совет, где сообщил, что мы должны уйти и пробиться к суше, берегу озера; но сперва следует сделать еще одно, последнее и отчаянное усилие — не удастся ли нам напугать врага величиной его потерь. Так мы и пытались на следующий день: убито было великое множество врагов, но ряды их все вновь смыкались; мы потеряли около 20 убитыми, но до суши не добрались, так как мосты были разрушены, а там, где могли бы пройти кони и без мостов, вбиты были крепкие палисады, занятые множеством индейцев. В вылазке этой участвовали, кроме наших конных, — Сандоваля, отличного наездника Лареса, Гонсало Домингеса, Хуана Веласкеса де Леона, Франсиско де Морлы и других наших отличных наездников, еще и кавалерия Нарваэса, хорошие наездники, но неумелые бойцы, совершенно не знавшие мешикских приемов. И со всех сторон, как мы убедились, нас окружали препятствия, опасности и гибель!





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх