Золото

Как-то Кортес, находясь во дворце, вместе с другими капитанами, среди прочего завел разговор с великим Мотекусомой, через наших переводчиков — донью Марину, Херонимо де Агиляра и Ортегилью, насчет месторождений золота и высказал желание узнать о местных жилах, россыпях и золотоносных реках, так как намеревался послать туда двоих из наших солдат, хорошо знакомых с рудным делом. Мотекусома ответил, что таких мест три: больше всего золота добывается в провинции Сакатула1 на южном морском побережье, в 10-12 днях пути от Мешико, там оно добывается промывкой, и золотой песок оседает в особые лотки xicales; затем, недавно стали находить его и в другой провинции, которая называется Туштепек2, на северном морском побережье, в двух реках, недалеко от тех мест, где мы высадились; наконец, изобильные месторождения находятся также у [поселений], которые называются — Чинантла и Сапотекас3, которые, однако, не будут слушать их приказов, поэтому, когда отправятся солдаты Кортеса, он пошлет своих сановников вместе с ними.

Кортес очень благодарил и сейчас же воспользовался предложением. Он послал пилота Гонсало де Умбрию вместе с двумя солдатами-рудокопами в Сакатулу. Это был тот Гонсало де Умбрия, которого Кортес некогда присудил к отрубанию ноги, когда Педро Эскудеро и Хуан Серменьо были повешены, а другие публично биты палками за попытку тайно овладеть кораблем в Сан Хуан де Улуа и бежать на нем4. Умбрия ушел, а возвратился через 40 дней. На северное морское побережье послан был молодой капитан, лет 25, некий Писарро, родственник Кортеса5. О Перу тогда еще ничего не знали, а посему имя Писарро было еще не знаменитым. Вместе с ним пошли четыре солдата-рудокопа и столько же мешикских сановников; он ушел от Мешико на 80 легуа и вернулся, уложившись в сорок дней. Что же касается третьего пункта, то Мотекусома передал нашему полководцу большой холст из хенекена с рисунком6, там были указаны и изображены все реки и небольшие бухты северного морского побережья от Пануко до Табаско — на расстоянии, равном 140 легуа; рассматривая его, Кортес обратил внимание на реку Коацакоалькос, изображенную очень подробно, и на гавани и небольшие бухты около нее, она была открыта во время плавания Грихальвы; и Кортес решил послать туда людей для обследования. Из наших капитанов вызвался Диего де Ордас, человек великого ума и большой храбрости, правая рука Кортеса, который посему неохотно с ним расставался, что видно из моих записок. Тем не менее Кортес ему разрешил. Мотекусома предупреждал, что за Коацакоалькосом земли вне пределов его сеньории, а народ там очень храбрый и решительный; легко может случиться беда, а посему он готов дать приказ, если нужно, своим войскам в гарнизонах на границе с этой землей сопровождать Ордаса; также Мотекусома дал и многие другие дополнительные сведения. И Кортес, и Диего де Ордас очень его благодарили, и Ордас отправился вместе с двумя нашими солдатами и сановниками, отправленными Мотекусомой.

Первым вернулся в город Мешико и доложил Кортесу Гонсало де Умбрия и его товарищи. Привезли они с собой золотого песку на 300 песо и рассказывали, что в Сакатуле промывка ведется вяло и примитивно; если же послать туда опытных людей и применять те способы, какие существуют на острове Санто Доминго или на острове Куба, то прибыток будет немалый. С ними прибыли также двое знатных из той провинции с подарком для Его Величества, золотыми ювелирными изделиями, эдак песо на 200. Как будто пустяки! Но Кортес так обрадовался, точно преподнесли дар в 30 000 песо; ибо состояние золота уверило его в существовании изобильных и добротных залежей; и эти касики предлагали свои услуги Его Величеству. Кортес щедро одарил прибывших индейцев, и те с великой радостью вернулись восвояси. Много чудесного рассказывал также Умбрия о больших городах, что подвластны Мотекусоме, встреченных им на пути, а также о замечательной провинции Матлацинко. Ясно было, что ни он, ни его спутники не забыли себя и изрядную долю золота опустили в собственный карман. Но Кортес это даже предвидел, а посему и выбрал именно этого человека: таким путем он хотел смыть былую обиду и сделать его своим хорошим другом.

Вторым вернулся капитан Диего де Ордас, который побывал за рекой Коацакоалькос, приблизительно за 120 легуа от Мешико, и тоже не с пустыми руками. Прошел и он через много крупных поселений, и везде его встречали с великим почетом. Окраины же, по его словам, прямо стонали от невыносимых всяческих поборов мешикских сановников и военачальников гарнизонов Мотекусомы, и он пригрозил о всех их неистовствах донести их сеньору Мотекусоме, и с ними будет то же, что и с Куаупопокой и его товарищами. Затем Ордас направился за Коацакоалькос, а туда уже не могли вступать мешикские сановники. И касик той земли, которого звали Точель7, вышел встречать наших со своими знатными, выказывая гостеприимство, поскольку в этой стране уже были мы известны с тех пор, когда открывали вместе с Хуаном де Грихальвой эту землю, о чем рассказано ранее в другой главе. И касики во всем Коацакоалькосе знали и принимали наших, встречая на многих больших лодках и, как касик Точель, со множеством своих знатных. Реку Коацакоалькос Диего де Ордас исследовал на большом протяжении и в разных местах находил золото. Кроме того, вся тамошняя страна чрезвычайно удобна для разведения овец и вообще для скотоводства, а гавань была бы хороша и соперничала с островами Кубой, Санто Доминго и Ямайкой, не будь она так далеко от Мешико. Кортес и все мы очень обрадовались его счастливому возвращению.

Наконец, что касается капитана Писарро, то и он вернулся из Туштепека, но с одним лишь спутником. Насчет золота зато у него была наибольшая удача: он сдал приблизительно на 1 000 песо золотого песку из провинции Туштепек, из Малинальтепека8 и из других поселений. Оказывается, что на месте он сам приступил к промывке и привлек множество индейцев обещанием двух третей добычи. В другом месте, называемом Чинантла, множество вооруженных индейцев, у них были копья, намного превосходящие по длине наши, луки, стрелы и громадные щиты, вдруг воспротивились проходу мешиков, заявив, что ни один индеец-мешик больше не вступит на их землю, зато охотно открыли свою страну teules, то есть нам; так что на границе пришлось расстаться нашим со всеми мешикскими сановниками. Оттуда Писарро привел с собой и двух касиков с подарками для Кортеса, которые хотели быть вассалами Его Величества и быть с нами в союзе, лишь бы избавиться от множества зла, творимого мешиками, которые так измучили эту провинцию своими поборами, что они не могут ни видеть их, ни даже слушать о них. Кортес их принял ласково, обнадежил, одарил стекляшками, и под его покровительством они свободно вернулись домой.

Когда же Кортес спросил Писарро, что случилось с его остальными спутниками-солдатами, а именно с Варриентосом, Эредией «Старым», Эскалоной «Молодым» и Сервантесом «Остряком» [(Chocarrerо)], он, после долгих вывертов, принужден был признаться, что оставил их там, дабы они, пользуясь чудесным климатом и почвой, громадным золотым богатством и полной мирностью края, могли организовать большую плантацию какао, маиса и хлопка, устроить внушительный птичий двор и не спеша обследовать золотоносные реки. Кортес воздержался от упреков, зато с глазу на глаз резко, говорят, обрушился на своего родственника за его низменный образ мыслей, который побудил его, забывая общее дело, заняться спекуляциями с какао и птичьими дворами. Сейчас же был отправлен солдат Алонсо Луис с письменным приказом всем остальным, которые были с Писарро, немедленно вернуться.

Со всех сторон, таким образом, посланные вернулись с образцами золота. Богатство страны было установлено, а посему Кортес, после всестороннего обсуждения, решил обратиться к Мотекусоме, чтобы тот повелел со всех касиков и поселений страны собрать дань для Его Величества, да и сам, как наиболее богатый вассал, показал бы пример. Мотекусома согласился, но предупредил заранее, что во многих местах такой приказ ничего не даст, ибо запас золота уже исчерпан, за исключением низкопробных украшений. Всюду были разосланы гонцы, особенно в те места, где добывалось золото; приказано было немедленно выслать столько же золота, сколько обыкновенно доставлялось Мотекусоме, и для образца приложены были два слитка9. Прибыл гонец и к великому касику-храбрецу, родственнику Мотекусомы, провинция которого, согласно моим запискам, была расположена от Мешико в 12 легуа, но тот наотрез отказался не только от присылки золотых слитков, но и от послушания Мотекусоме вообще. Таким ответом Мотекусома был настолько оскорблен, что сейчас же отрядил несколько лучших военачальников, снабдил их своим кольцом с печаткой со знаком и велел им схватить ослушника. Действительно они его захватили и привели пред очи Мотекусомы; но пленник не только не оторопел, но держал такие речи, что в них нельзя было не видеть припадка сумасшествия, чему, говорят, он был подвержен и раньше. Посему Кортес, узнав о приказе Мотекусомы немедленно казнить мятежного принца, выпросил его у Мотекусомы и всячески старался смягчить его участь, обещая вернуть и свободу. Впрочем, Мотекусома был иного мнения: он хотел, чтобы того, по крайней мере, примкнули к той же цепи, на которой сидели уже остальные бунтовщики.

Через 20 дней вернулись все сборщики дани, посланные по всем провинциям. Мотекусома пригласил к себе Кортеса, наших капитанов и кое-кого из нас, солдат, с которыми он познакомился во время наших дежурств, и держал следующую приблизительно речь: «Сеньор Малинче, и все вы, сеньоры капитаны и солдаты! Я давно уже должник вашего великого короля, хотя бы потому что он взял на себя тяготу послать своих людей в столь дальние страны. Примите посему сие золото в качестве дани, а недостаточность его извините кратковременностью сбора… Что же касается лично меня, то весь клад моего отца я предназначаю императору; я знаю — вы этот клад уже видели, но знаю также, что ничего из него не взято. Теперь берите его и пошлите вашему великому сеньору с указанием: вот что шлет Вам Ваш верный вассал Мотекусома. Кроме того, прибавлю еще несколько зеленых камней исключительной ценности, которые мы называем chalchiuis, а также три лука, усеянные драгоценностями, и один золотой самородок весом в две карги. И вообще, я готов бы дать все, что имею, но немного сейчас у меня осталось, ибо остальное передал я вам за это время в виде подарков и подношений».

Столь милостивые и щедрые речи привели Кортеса и нас всех в приятное изумление; мы почтительно сняли наши шлемы и сердечно благодарили великого Мотекусому. Действительно, Мотекусома не медлил с исполнением обещанного: через какой-нибудь час началась уже сдача великого клада. Сокровищ было так много, что на их извлечение и просмотр понадобилось три дня! Читатель получит достаточное впечатление, если я скажу, что клад этот, нагроможденный в три большие кучи, представлял ценность в 600 000 с лишком песо, причем серебро и иные драгоценности — не золото, не принимались во внимание. Не включено было также и то золото, которое оказалось не в изделиях, а в виде золотых самородков, слитков и песка. Впрочем, вся масса целиком была перелита в золотые широкие бруски, величиной в три пальца; выполнили плавку индейцы-ювелиры из Аскапоцалько, поселения недалеко от Мешико. Уже после этого прибавилось еще много вещей, присланных Мотекусомой: много драгоценностей удивительной работы, замечательные самоцветы, роскошно украшенные луки, множество вышивок из жемчуга и перьев… Словом, никогда бы не кончить с точным перечислением всех этих прелестей! Кортес велел изготовить железное клеймо с королевским гербом, и все золотые слитки были таким образом перемечены, с согласия всех нас и от имени Его Величества, под надзором Кортеса и назначенного [казначея], которым был в ту пору Гонсало Мехия, и контадора Алонсо де Авилы; художественных изделий на сей раз не тронули, так как жаль было их разрушать. Настоящих весов и гирь у нас не было, и хотя по решению Кортеса и этих же чиновников Асьенды10 Его Величества были изготовлены разновески: в одну арробу, и другие в половину арробы, и в две либры, и в одну либру, и в половину либры, и в четыре онсы, и несколько онс11, — все же при взвешивании точности не было, да на какую-нибудь половину онсы никто и не обращал внимания. Вот после этого взвешивания и была объявлена та сумма, которую я ранее называл, — больше 600 000 песо; но мы считали, что подлинный итог куда выше. По нашему мнению, теперь нужно было лишь выделить королевскую пятину и все остальное поделить между капитанами и солдатами, не забывая и тех, кого мы оставили в Вера Крусе. Но Кортес хотел еще обождать с дележкой, ибо общая сумма скоро еще возрастет. Большинство же из нас, как капитанов, так и солдат, требовало не откладывать дележа, ибо нам казалось, что все три кучи как-то странно уменьшались изо дня в день, так что не хватало уже доброй трети. Подозрение высказывалось против Кортеса и его приближенных, а посему нельзя было более медлить.

Вот как происходил этот раздел. Из всей массы, прежде всего, взята была одна пятая для короля и другая — для Кортеса, такая же, как и для Его Величества, согласно тому договору, который мы заключили с ним на дюнах, выбирая его в генерал-капитаны и старшим судьей. Затем Кортес потребовал вычета тех расходов, какие он понес на острове Куба при снаряжении армады, а также возмещения Диего Веласкесу за суда, нами уничтоженные, наконец, оплату издержек по отправке наших посланцев в Кастилию. Далее, скостили пай для 70 человек гарнизона Вера Круса, а также стоимость его коня, который пал, и кобылы Хуана Седеньо, которую убили у Тлашкалы. Только затем приступили к наделению непосредственных участников. Но и тут шли в таком порядке: сперва для монаха [Ордена Нашей Сеньоры] Милостивой [Бартоломе де Ольмедо] и для священника Хуана Диаса, затем для капитанов, всадников, аркебузников и арбалетчиков; всем предоставлялось по двойному паю. Когда же, после стольких надувательств, очередь дошла до нас, остальных солдат, по расчету — один пай на человека, то этот пай был столь мизерен, что многие его даже не брали, и тогда, конечно, и их доля шла в карман Кортесу!12… Разумеется, тогда мы должны были молчать, ибо кому же было жаловаться на обман и у кого требовать справедливости! К тому же Кортес не жалел ни ласковых слов, ни обещаний, а наиболее опасным крикунам ловко умел затыкать рот сотней-другой песо. Доля товарищей в Вера Крусе была отправлена на хранение в Тлашкалу; большинство капитанов превратили свой пай, при помощи все тех же ювелиров из Аскапоцалько, в увесистые цепи, а Кортес, помимо того, велел себе изготовить еще большой золотой сервиз. Не отставали и солдаты, особенно те, которые сумели обеспечить себя еще до всякого раздела, и вскоре появилось множество слитков и других ценностей. Разумеется, тотчас пошла и игра с высокими ставками, особенно когда некий Педро Валенсиано из пергамента изготовил карты, столь удачные по разметке и разрисовке, что их нельзя было отличить от настоящих, испанских.

Как пагубно отразилась дележка золота, изображу на следующем примере. Был среди нас некто де Карденас, солдат, который был пилотом и хорошим моряком, уроженец Трианы или Кондадо [в Испании]. Нужда принудила его пуститься в приключение, а дома он оставил жену и детей в тяжкой бедности. Карденас вдоволь налюбовался несметным количеством золота и других ценностей до дележки, когда же на его долю, в конце концов, пришлось что-то около… 100 песо, он впал в настоящую меланхолию. На дружеские вопросы, почему он так подавлен, он неизменно отвечал: «Как же мне не убиваться, коль все золото, добытое великими нашими трудами, пошло прахом на разные пятины, корабли и лошадей, все прямо в карман Кортеса, в то время как моя жена и мои дети пухнут с голода! Ведь были же здесь средства, и мог бы я их им послать в свое время». — «Когда же это?» — полюбопытствовали мы. — «А тогда, когда мы отправляли наших посланцев к королю. Не отними тогда Кортес нашей доли — была бы помощь нашим семьям. А тут, извольте видеть, пошли разные хитросплетения, да подписи, да постановления: давай все золото целиком, с нашими долями, Его Величеству; и отцу своему Мартину Кортесу, небось, он послал 6 000 песо! А сколько он, кроме того, утаил — и сказать нельзя! А мы, бившиеся в Табаско и Тлашкале, Тисапансинго и Чолуле, днем и ночью, постоянно рискуя потерять жизнь или стать калеками, так и остались бедняками и только облизываемся, а Кортес, что твой король, тоже берет себе пятину!» И много еще кричал Карденас, доказывая, что нечего было давать Кортесу пятины, ибо никакого короля, кроме законного, нам не нужно. Да и с пищей та же история: Кортес и капитаны берут все самое лучшее себе, и это в такое время, когда каждую минуту мы можем, да спасет нас Бог, погибнуть в этом проклятом городе.

Конечно, Кортес узнал о подобных речах, и рост всеобщего недовольства не мог от него скрыться. Собрал он нас всех на переговоры, и полились медоточивые речи: все, дескать, сделали мы, а не он; пятины он никакой не требовал, а лишь ту долю, какую мы же сами ему обещали как генерал-капитану; всякому, кто нуждается, он немедля готов помочь; наконец, только что поделенное богатство — пустяки по сравнению с теми, какие нас еще ожидают; ведь знаем же мы теперь, какие здесь великие города и изобильные золотые прииски — все это наше, и все мы станем богачами… Вот что говорил Кортес, а кого подобные речи не пронимали, тех успокаивал он ииначе: то сунет ему какую-либо драгоценность, то наобещает с три короба; а припасы с тех пор, по приказу Кортеса майордомам Мотекусомы, — шли все в общий котел, и Кортес получал то же, что и солдаты. Не забыл он и Карденаса: дал ему 300 песо и обещал с первым же кораблем отправить в Кастилию к его жене и детям. Впрочем, о Карденасе нам придется еще рассказать, когда у Кортеса возникнут крупные неприятности в Кастилии пред Его Величеством; но об этом — в свое время13.

Теперь же прибавлю еще один факт. Конечно, к золоту, как всем известно, стремится все человечество; и чем больше его имеешь, тем меньше удовлетворяешься. Вот и случилось, что из трех куч сокровищ стали пропадать отдельные вещи, которые мы все отлично заприметили. Поэтому, когда Хуан Веласкес де Леон то и дело заказывал индейцам-ювелирам из Аскапоцалько то цепи из золота, то разные другие украшения, наш казначей, Гонсало Мехия, указал ему, что многие из его вещей принадлежали к королевской пятине и не могли попасть в частные руки. Но Хуан Веласкес де Леон, зная, как высоко ценит его Кортес, ответил, что ничего не вернет, ибо сам он ничего себе не брал, а всё получил от Кортеса. Гонсало Мехия этим не удовлетворился, и вскоре возникла жестокая перебранка, затем выхвачены были мечи, и они, ловкие фехтовальщики и силачи, несомненно, убили бы друг друга, если бы мы их не разняли силой. Тем не менее каждый из них получил уже по две раны.

Когда Кортес узнал об этом, он обоих велел арестовать и заковать в цепи. Впрочем, зная дружбу Кортеса к Хуану Веласкесу де Леону, мы не очень тревожились за его участь; а что касается Гонсало Мехии, то им и мы были недовольны, так как он должен был пойти дальше — требовать недостающее не только у Хуана Веласкеса де Леона, но и у самого Кортеса. Впрочем, не буду распространяться, а расскажу самый конец всей истории. Хуан Веласкес де Леон помещен был в комнату, недалеко от покоев Мотекусомы. И так как Хуан Веласкес, крупный и сильный человек, не слишком стеснялся тяжелой цепью и преспокойно тащил ее за собой, если хотел размяться и расправить затекшие члены, то Мотекусома услышал лязг и грохот и осведомился у пажа Ортегильи, кого это там засадили. Ортегилья и рассказал, что это Хуан Веласкес де Леон, тот самый, который еще недавно командовал стражей Мотекусомы, а в ту пору ею уже командовал Кристобаль де Олид, и что он арестован за какую-то недостачу золота. Вскоре появился и Кортес, чтобы, по обыкновению, осведомиться о желаниях Мотекусомы, и тогда тот спросил его, за что столь храброго капитана заковали в цепи. Кортес как бы в шутку ответил, что у Хуана Веласкеса голова не совсем в порядке, ибо он, считая себя обделенным при распределении золота, погрозился отправиться в разные города, чтобы вытребовать у тамошних касиков золото. Боясь, что он исполнит эту сумасбродную мысль и что могут пострадать при этом касики, Кортес и посадил его на цепь. Тогда Мотекусома стал просить за Хуана Веласкеса: он, дескать, отговорит его от странных планов, а что касается золота — он удовлетворит его из собственной казны. Кортес для вида согласился не сразу и только ради Мотекусомы. Оковы были сняты, и Хуан Веласкес де Леон послан был с мешикскими сановниками для сбора дани в Чолулу. Когда он через шесть дней вернулся, у него было золота больше, чем когда-либо. Что же касается Гонсало Мехии, он навсегда затаил обиду, и отношение к Кортесу так и осталось испорченным.

Я же рассказал эту историю, согласно моим запискам, чтобы показать, как ловко Кортес умел использовать любой случай, чтобы внушить всем представление о строгой и нелицеприятной своей справедливости.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх