• 1. Объединенный блок Троцкого — Зиновьева против Сталина
  • 2. Стратегия и тактика Сталина в борьбе против объединенной оппозиции
  • 3. XV съезд партии: Сталин торжествует победу
  • Глава 4

    СТАЛИН НА ПУТИ К ЕДИНОВЛАСТИЮ

    1. Объединенный блок Троцкого — Зиновьева против Сталина

    Сокрушительное поражение на XIV съезде «новой оппозиции» во главе с Зиновьевым и Каменевым не стало полным и финальным завершением противоборства в партийных верхах. Победа Сталина выглядела убедительной и бесспорной, получив легитимное закрепление в решениях высшего органа партии, но пока что она имела скорее политический, нежели организационный характер. Это и предопределило то, что сама эта победа оказалась прологом нового витка борьбы, к которому Сталин готовился по всем правилам ведения политической войны. Его позиции как ведущего деятеля партии мало у кого вызывали сомнение. На обильный счет побед и достижений он с полным основанием занес и разгром «новой оппозиции». Его уже не тревожила зловещая тень ленинского завещания, которая на протяжении минувших двух лет являлась фактором потенциальной угрозы, своего рода мины замедленного действия, взрыв которой мог быть спровоцирован как его собственными промахами, так и активной деятельностью его соперников. Ныне эта мина замедленного действия, хотя и не была полностью обезврежена, уже не могла внушать ему сколь-нибудь серьезного опасения за свое политическое будущее и место потенциального преемника Ленина. Главное его достижение к концу 1925 года заключалось в утверждении собственного авторитета и признания особого положения — своего рода primus inter pares (первый между равными) — не только в высших эшелонах власти, но и в среде широкой партийной массы. Сталину удалось добиться того, что его в партии и стране стали считать крепким, принципиальным и несгибаемым политическим лидером. Престиж Сталина в партии уже не определялся тем, был ли он освящен ленинским признанием или нет. Иными словами, Сталин вплотную подошел к созданию прочного и надежного фундамента собственной власти. Теперь его политическая судьба в огромной, даже в решающей степени, зависела от него самого, от его политической дальновидности, от способности сделать единственно правильную ставку на выработку долгосрочной стратегической политической линии, ориентированной на превращение Советской России в современное и могучее государство со всеми атрибутами, присущими таковому.

    Конечно, к этому рубежу в своей политической карьере он подошел отнюдь не благодаря какому-то уникальному стечению счастливых обстоятельств, хотя и это, несомненно, сыграло известную роль в том, как складывалась политическая планида будущего единовластного лидера. Если говорить о фактически решающих внешних обстоятельствах, то здесь прежде всего надо иметь в виду болезнь и смерть Ленина.

    В истории не принято гадать и строить разного рода предположения и гипотетические варианты развития событий в зависимости от того, как они складывались бы, если бы поменялись некоторые исходные условия и факты. Но совершенно очевидно, что проживи Ленин еще несколько лет, то траектория продвижения Сталина к власти выглядела бы иной.

    Этим чисто умозрительным предположением я не хочу сказать, что ему была бы уготована роль какого-нибудь второстепенного деятеля в ряду других большевистских больших и малых вождей. Не следует упускать из виду, что Ленин в своих предсмертных записках характеризовал Сталина как выдающегося деятеля. А Ленин, как хорошо известно, не отличался особой щедростью насчет выдачи каких-то политических хвалебных индульгенций своим соратникам. И мне почему-то кажется, что в глубине своего затухающего сознания он и не представлял кого-либо из них на своем месте. Разумеется, об этом нигде нет ни слова. Но и полное молчание по этому деликатному вопросу тоже может служить достаточно красноречивым ответом на него.

    Я несколько отвлекся в сторону, но полагаю, что затронутая тема важна для понимания не только тогдашней ситуации, но и для уяснения многих проблем, которые не находили своего адекватного отражения в публичных дискуссиях и внутрипартийных баталиях тех лет. Они лежали, так сказать, за пределами открытой борьбы, но их присутствие всегда давало себя знать в полную меру.

    Едва ли мы сможем достаточно глубоко разобраться в политической философии Сталина и во всех изгибах его политического пути, если хотя бы на минуту выпустим из поля зрения факт первостепенной важности: он всегда, на протяжении всей своей политической жизни, вел борьбу за утверждение, сохранение и расширение своих властных позиций. В политике, как известно, не бывает каникул или периодов полного эпикурейского наслаждения успехами. Достигнутое является не самоцелью, а лишь трамплином для дальнейшего продвижения и завоевания новых политических высот. В этом смысле Сталин всю свою жизнь был борцом. Но обстановка середины 20-х годов потребовала от него усилий поистине титанических, ибо именно в этот период он создал все необходимые политические, организационные и идейные предпосылки для полного утверждения себя в качестве не только главного, но и единственного верховного лидера партии. Я говорю о предпосылках, поскольку само превращение именно в такого лидера стало фактом реальности лишь через несколько лет. Точнее говоря, к концу 20-х годов.

    Немалую роль в процессе повышения авторитета Сталина в партии сыграло и его личное поведение, манера речи, рассчитанная не на изысканную аудиторию, а на самых простых людей, не обремененных особой грамотностью или знаниями. Если мы сопоставим его с тогдашними «звездами» первой величины — Троцким, Зиновьевым, Бухариным и Каменевым — то первый мнил себя (и, соответственно, вел себя соответствующим образом) не только главным полководцем Гражданской войны, но и непревзойденным оратором (согласно многочисленным достоверным свидетельствам, Троцкий действительно был наделен недюжинным ораторским мастерством), а также крупнейшим теоретиком, способным дать партии и стране единственно верные ориентиры дальнейшего продвижения по пути социалистического переустройства мира. Мало чем в своих амбициях уступал Троцкому и Зиновьев, считавший себя неформальным «вождем мирового пролетариата» в силу занимаемого им поста председателя Исполкома Коммунистического Интернационала. Бухарин лично лишен был вождистских амбиций, но тем не менее ему льстила подтвержденная самим Лениным репутация любимца партии и крупного теоретика, правда, с некоторыми изъянами. Каменев фактически возглавлял московскую организацию — одну из крупнейших в стране — хотя занимал не партийный, а советский пост председателя Московского совета. Одновременно он являлся председателем Совета труда и обороны — органа, направлявшего деятельность экономических комиссариатов и деятельность всех органов в области обороны страны. Каменева считали умным политиком, но человеком, не отличавшимся необходимыми волевыми качествами. К тому же, широко известна была его склонность к сибаритству, что едва ли прибавляло ему авторитета.

    На фоне этих фигур первого партийного эшелона Сталин выглядел достаточно скромно. Он намеренно и многократно подчеркивал, что является лишь верным учеником великого вождя — Ленина. Что он при этом думал о себе на самом деле, никому не дано узнать. По крайней мере, его подчеркнутая скромность многим импонировала и невольно вводила в заблуждение. Чрезмерная демонстрация скромности политическим деятелем часто скрывает и чрезмерные амбиции. Но фактом остается то, что скромность и деловитость генсека, его демонстративная неприязнь ко всякого рода восхвалениям в свой адрес многим нравились и рассматривались как эталон поведения настоящего большевика-ленинца. Я не хочу быть голословным и приведу в подтверждение своих оценок выдержку из воспоминаний столь ярого критика Сталина, как Н. Хрущев. Он пишет, что в середине 20-х годов Москву посетила делегация города Юзовки, который был переименован в Сталино. Руководитель делегации обратился к Сталину: «Товарищ Сталин, мы вот с бывшей Юзовки. Сейчас Юзовка переименована и носит Ваше имя. Поэтому мы хотели, чтобы Вы письмо написали юзовским, сталинским рабочим. Это произвело бы хорошее впечатление на население Сталинского округа». Сталин ему так ответил: «Я не помещик, а рабочие завода не мои крепостные. Я им писать не буду и не люблю, когда это делают другие» …Приехав домой, руководитель делегации рассказал все в окружном комитете партии, и это стало достоянием всей округи. Такая фраза Сталина произвела очень сильное впечатление. Этот случай говорил о демократичности, доступности и правильном понимании Сталиным своего места»[191].

    Далее Хрущев приводит и некоторые другие примеры, которые, как он замечает, произвели на него в то время хорошее впечатление. Особенно он отмечает такое качество, как терпимость Сталина. Но я был бы не прав, если бы поставил на этом точку, поскольку у читателя сложилось бы превратное представление о подлинном отношении Н. Хрущева к Сталину тех лет. За всеми этими примерами следует главный, оценочный вывод Хрущева, говорящий сам за себя: «Позднее, когда я узнал Сталина, то вспомнил об этом и понял, что это — его ловкость, его иезуитство. Он играл на чувствах людей, желая показать свою терпимость, свою волю к единству партии и если не уважение, так хотя бы терпимость к мнениям других членов коллектива, в котором он работал. Это был обман, это был расчет, он хотел забросить удочку, грубо говоря, и на крючок ловить людей, которые искренне хотели правильно его понимать. И я в том числе тоже явился жертвой сталинской уловки»[192].

    Что хотелось бы заметить в связи с этим? Вывод Хрущева, как и всякий слишком категорический, а по существу, и безапелляционный вывод, касающийся столь сложной и противоречивой материи, какой является сфера политики, не может рассматриваться в качестве универсального, а тем более в качестве истины в последней инстанции. Достаточно напомнить пару примеров, имеющих самое прямое отношение к такой черте сталинского политического поведения, как определенная терпимость к своим бывшим идейным противникам. Сам Хрущев в 1923 году выступал сторонником троцкистской платформы, однако, хотя это и припомнили ему в 1937 году во время одной из московских партийных конференций, он тем не менее вошел в узкий круг приближенных к Сталину партийных руководителей и на протяжении длительного времени был членом Политбюро. То же самое можно сказать и об А.А. Андрееве, который также одно время стоял на троцкистской платформе[193], но затем был в составе Политбюро чуть ли не до самой смерти Сталина. Словом, к каждой, претендующей на универсальность оценке, следует относиться критически, сопоставляя ее с реальной канвой событий и достоверными фактами.

    По ходу изложения материала я лишь вскользь затрагиваю некоторые личные качества Сталина как политика, прежде всего в контексте рассматриваемого исторического отрезка времени и под углом зрения реальной обстановки соответствующей эпохи. Здесь, мне думается, уместно коснуться и роли Сталина в подавлении восстания в Грузии в августе — сентябре 1924 года. Хотя данный сюжет и несколько нарушает стройность хронологии, но интересы дела позволяют сделать исключение в данном конкретном случае. Не вдаваясь в детали, можно с полным основанием констатировать, что в силовом решении данного вопроса в первую очередь можно усматривать инициативу Сталина. Он почитался знатоком национального вопроса и, по негласному обычаю, установленному в партийной верхушке, курировал (выражаясь современной лексикой) вопросы, связанные с Закавказьем, и тем более непосредственно с его родиной — Грузией.

    В 1924 году в сфере экономических отношений были предприняты некоторые, довольно робкие, попытки как-то обуздать разгул нэповской стихии как в городе, так и на селе. Эта линия вызвала рост недовольства, вылившегося в ряде мест в открытое сопротивление. Особенно оно проявилось в Грузии, где советизация проводилась всего лишь около трех лет и говорить об устойчивости и прочности новой власти, естественно, не приходилось. Обстановкой воспользовались меньшевики — как внутри страны так и в эмиграции — пользовавшиеся сильным остаточным влиянием в этой республике. В августе — сентябре развернулось довольно мощное восстание, продолжавшееся более двух недель. Сначала повстанцам сопутствовал успех. Им удалось овладеть рядом городов Западной Грузии, в том числе Чиатурой, Сухуми, Батуми и Кутаиси. Бои шли даже в пригородах Тбилиси. Но вскоре для борьбы с восстанием были переброшены дополнительные части Красной Армии, и под натиском численно и технически превосходящего противника сторонники независимости Грузии вынуждены были отступить. В начале сентября часть из них через Батумский порт ушла морем в Турцию. Многие раненые повстанцы были захвачены в плен[194].

    Б. Николаевский (о нем уже шла речь в предыдущей главе) полную и безраздельную ответственность за жестокое подавление грузинского восстания возлагает лично на Сталина. Он, в частности, пишет, что оно «было по личным директивам Сталина потоплено в крови, но в этом восстании были элементы, которые вызывали длительную тревогу в Кремле: после того, как восстание рабочих в промышленных центрах Грузии было подавлено, деревня в течение нескольких недель продолжала оказывать упорное, местами даже ожесточенное сопротивление. Расследование о причинах восстания, проведенное по свежим следам, показало, что в его размахе большую роль играли факторы не только национальные, но и социальные, и важнейшим среди них было недовольство крестьянства деревенской политикой советской диктатуры»[195].

    Конечно, в политической биографии Сталина это был не первый эпизод, когда он прибегал к использованию силы для подавления недовольства или сопротивления. История Гражданской войны дает тому тьму примеров. Однако деликатность (и особенность) данного эпизода состоит в том, что сила была использована для подавления выступлений на родине Сталина. Он в данном случае продемонстрировал не только свою твердость и решительность, но и фактически полное пренебрежение ко всякого рода национальным чувствам и сантиментам. Подчеркивая эту главную, доминирующую черту в политической стратегии Сталина, нельзя вместе с тем предать забвению и то, что генсек понимал и правильно оценивал истоки недовольства грузинских крестьян политикой властей. Это явствует из следующего его замечания относительно восстания в Грузии: «ведь вопрос стоит так либо мы, вся партия, дадим беспартийным крестьянам и рабочим критиковать себя, либо нас пойдут критиковать путём восстаний. Грузинское восстание — это была критика»[196]. В более широкой постановке вопроса Сталин подчеркивал (и это было вполне справедливо и звучало убедительно), что боязнь критики со стороны масс — это смертельная слабость любой политической партии, а тем более коммунистической: «Партия, скрывающая правду от народа, партия, боящаяся света и критики, есть не партия, а клика обманщиков, обречённых на гибель»[197].

    Взятый сам по себе факт силового подавления грузинского восстания в 1924 году может кому-то показаться незначительным эпизодом, затерявшимся в анналах истории. Но для проникновения в суть политической философии Сталина он имеет несомненно важное значение, поскольку как бы приоткрывает завесу над механизмом его подходов к решению острых национальных проблем. Насильственные методы, как мы видим, составляли неотъемлемый элемент в решении острых национальных проблем. В этом мы сможем убедиться при рассмотрении подходов Сталина к национальным проблемам в предвоенный, военный и послевоенный периоды.

    Отмечая как вполне неоспоримый факт значительное возрастание личного авторитета генсека в партии и в стране, нельзя вместе с тем ограничиться только констатацией данного факта. Надо в целях полной достоверности отметить и другую сторону медали: среди определенной части членов партии Сталин вызывал нескрываемое отторжение. И речь идет не о каких-то единицах, и не только о сторонниках оппозиции, но и о рядовых членах партии, выражавших серьезное недовольство процессами бюрократизации и централизации, выделения партийных функционеров в отдельную привилегированную прослойку, постепенно, шаг за шагом все более отдалявшуюся от основной партийной массы. Эти процессы с полным основанием связывались с именем Сталина. Причем надо заметить, что эти процессы, начавшиеся гораздо раньше, в середине 20-х годов обрели все более крупные масштабы и все более четкие очертания.

    Я приведу несколько примеров, подтверждающих обоснованность моего утверждения. Вот письмо коммуниста, посланное в высший орган Советской власти:

    «Письмо товарищу Калинину

    Товарищ Калинин, много писалось в наших газетах о строительстве социализма, о нашем экономическом возрождении страны и тому подобном. Но никто не задумался о том, что делается вокруг нас, как смотрит пролетариат и крестьянство на наши партийные и советско-хозяйственные органы, которые руководят всей политикой страны, начиная с низовых и кончая центральными. Во-первых, рабочие и крестьяне рассматривают нашу политику и приходят к выводу, что с лозунгов диктатуры пролетариата переходят к лозунгу диктатуры бюрократизма и мелкой буржуазии. Почему этот вопрос выдвигается пролетарской массой? Потому, что наблюдая за действием наших органов управления, которые всецело оторвались от низов, от пролетариата и становятся чужими пролетариату. Все советские органы обюрократились, партийная масса стала бесполезной в стране, часть членов партии ходит без дела, и ее не допускают к работе, ибо они мешают бюрократизму и нэпманам. И в самом-то деле получается расслоение в рядах партии, партия разбилась на две группы, то есть на группу ответственных работников, обюрократившихся, и на группу рядового партийного элемента, оторвавшегося от бюрократизма и не принимающего участия в строительстве. Пролетарская масса говорит: «Мы воевали за советскую власть, за равенство и братство, но мы этого не видим, а видим расслоение между пролетариатом и бюрократизмом, к этому бюрократизму можно приписать нэпманов и спекулянтов». Необходим был НЭП для возрождения народного хозяйства, но нужно знать предел нэпу и не вовлекаться нэпом бесконечно. Ведь мы перещеголяли нэп и в нежелательную сторону и очутились перед лицом бюрократизма. Не пролетариат победил нэповский уклон, а этот нэповский уклон в лице бюрократизма окутывает и побеждает пролетарскую массу, ибо бюрократизм оказывается сильнее пролетариата. Бюрократизм завладел хозяйственными и торговыми органами страны, а рабочий или крестьянин не имеет права высказать истинной правды, ибо его сейчас же обвинят в контрреволюции и дискредитировании партийной линии»[198].

    Мне кажется, что приведенное письмо кратко, но весьма емко определяло самые существенные пороки советской системы того времени. Не надо обладать большим воображением, чтобы представить себе, что число недовольных было во много раз больше, чем число тех, кто осмеливался открыто критиковать утвердившиеся порядки. А все это имело самое непосредственно отношение к Сталину, как фактически главному лидеру партии. Несомненно, он должен был учитывать в своей политической стратегии подобного рода настроения и вносить какие-то коррективы в эту стратегию. Но дело не ограничивалось лишь критикой общих пороков и недостатков советской и партийной системы. Она распространялась и на самого Сталина.

    Я процитирую отрывок из письма одного крестьянина, посланного в газету «Беднота» в начале 1927 года:

    «Мы стали посмешищем мира. Нет, был бы Ильич, этого бы не было. Он бы и тех и других не погладил по головке. Ведь этим подрывается авторитет не только тех, кого дуют в хвост и в гриву, а и тех, кто их дует, ибо кто может поручиться, что у товарищей Бухарина или Сталина обойдется все без ошибок? Никто! Значит, создается впечатление, что и они, может быть, ошибаются, неправы, как ошибались другие.

    Ведь в течение десятка-другого лет верили Зиновьеву, Троцкому, Каменеву. Вдруг, оказывается, что они плохие люди. У них все ошибки и ошибки. Так почему же они с ошибками руководили партией? Почему их раньше не попросили уйти? Кто даст гарантию, что кто-нибудь другой не скажет завтра, что у товарищей Сталина и Бухарина много ошибок, не станет выкапывать их старые грехи да судить за них, к ним придираться? Никто.

    Значит, все это нехорошо, дважды и трижды нехорошо. Это удар по авторитету наших всех вождей. Это шельмование их в глазах всего населения, ибо с ними нужно еще более считаться, чем с партийной массой. Авторитет вождей в этой массе — первое дело. Надо поэтому, чтобы в будущем таких споров ни в коем случае не повторялось. Нужно споры регулировать, как их регулировал Ильич!

    Во время споров надо было дать возможность и оппозиционерам высказываться на страницах газет, а потом их крыть. Это дало бы возможность хорошо разобраться в спорах. Крыли только оппозицию, а им не давали возможности высказаться. Это оппозиционеров сделало мучениками в глазах населения: мол, бьют и плакать не дают.

    Одним словом — мы переживаем великую историческую болезнь, от которой надо лечить и тех и других»[199].

    Эти два примера говорят о многом, — и об обстановке в стране, и о растущем недовольстве негативными процессами, протекавшими как в городе, так и на селе. Они, кроме всего прочего, служат показателем того, что часть членов партии и беспартийных никак не могла взять в толк, почему в высших эшелонах партии постоянно идет ожесточенная, непримиримая борьба. Такая борьба, которая бывает не среди единомышленников, а среди смертельных врагов.

    Я затронул лишь часть проблем, связанных с процессом бюрократизации партийного аппарата, отрывом его от насущных интересов широких масс населения. Такие факты, бесспорно, имели место и не представляли собой явления какого-то исключительного, из ряда вон выходящего порядка. Они были распространены повсеместно и отражали, на мой взгляд, более общие закономерности, проистекавшие из того факта, что в понимании Сталина и его единомышленников, а точнее сказать, — большинства членов партии того периода — общие проблемы демократии в стране рассматривались и толковались прежде всего и главным образом через призму классовых интересов. Само понятие демократии не рассматривалось как органическая составная часть фундамента утверждавшегося общественно-политического строя. Как нечто такое, без чего сам новый общественный строй во многом утрачивает свои привлекательные черты.

    Вопрос об отношении Сталина к демократии — важная составная часть общей политической философии Сталина. Нельзя сказать, что его взгляды на демократию всегда оставались неизменными и не претерпевали определенной эволюции. Напротив, в различные исторические периоды становления и развития Советского государства эти взгляды подвергались определенным изменениям, становились, если так можно выразиться, более либеральными, более прагматическими. Хотя бы с чисто внешней стороны. Мне еще придется в дальнейшем обращаться к данной теме, здесь же я считаю достаточным указать на характер воззрений Сталина на проблему демократии именно в 20-е годы, в период его ожесточенной борьбы с оппозицией и утверждение своей безраздельной власти в партии и государстве. У читателя, естественно, возникнет вопрос: о какой демократии можно вообще вести речь в данном случае, поскольку целью Сталина было утверждение единовластия в партии, а значит, и в государстве? Действительно, есть все основания поставить под вопрос приверженность генсека к нормам демократии в ее общепринятом понимании.

    Однако сказать только это — значит сказать половину правды. К данному вопросу следует подходить с учетом конкретных исторических реалий, определявших существо политических и иных процессов в тогдашней Советской России. У Сталина была достаточно четкая, хотя и весьма сомнительная с точки зрения научной состоятельности, концепция понимания демократии. Об этом свидетельствуют, в частности, такие примеры. Еще при жизни Ленина, в январе 1924 года он в своем выступлении на XIII партийной конференции говорил: «у нас некоторые товарищи и некоторые организации фетишизируют вопрос о демократии, рассматривая его как нечто абсолютное, вне времени и пространства. Я этим хочу сказать, что демократия не есть нечто данное для всех времён и условий, ибо бывают моменты, когда нет возможности и смысла проводить её. Для того, чтобы она, эта внутрипартийная демократия, стала возможной, нужны два условия или две группы условий, внутренних и внешних, без которых всуе говорить о демократии»[200]. Далее он подробно изложил эти условия, из которых вытекало, что всерьез мечтать о наступлении времен демократии — значит предаваться иллюзиям, поскольку создание таких условий потребовало бы коренного изменения всей внутренней и внешней обстановки, на что потребовался бы огромный исторический период, исчисляемый десятками лет.

    И не случайно в качестве резюме следовало такое рассуждение: «Вот почему я думаю, что демократия должна рассматриваться в зависимости от условий, что фетишизма в вопросах внутрипартийной демократии быть не должно, ибо проведение внутрипартийной демократии, как видите, зависит от конкретных условий времени и места в каждый данный момент»[201].

    Через несколько лет, в ноябре 1927 года, отвечая на вопрос о том, почему нет свободы печати в СССР, Сталин без обиняков заявил: «О какой свободе печати вы говорите? Свобода печати для какого класса — для буржуазии или для пролетариата? Если речь идёт о свободе печати для буржуазии, то её нет у нас и не будет, пока существует диктатура пролетариата… У нас нет свободы печати для меньшевиков и эсеров, которые представляют у нас интересы разбитой и свергнутой буржуазии. Но что же тут удивительного? Мы никогда не брали на себя обязательства дать свободу печати всем классам, осчастливить все классы. Беря власть в октябре 1917 года, большевики открыто говорили, что эта власть есть власть одного класса, власть пролетариата, которая будет подавлять буржуазию в интересах трудящихся масс города и деревни, представляющих подавляющее большинство населения в СССР»[202].

    Так что воззрения Сталина на демократию, в том числе и на внутрипартийную, характеризовались четкой классовой определенностью, что делало их с закономерной неизбежностью и классово ограниченными. Ведь по самой своей природе демократия более универсальна и более всеобъемлюща, нежели ее сугубо классовая интерпретация.

    В конечном счете подобный подход к фундаментальным основам демократии стал одним из основных источников массовых репрессий. Иными словами, он проявлял себя как ахиллесова пята всей политической философии Сталина на протяжении целых десятков лет.

    Здесь необходимо сделать следующее пояснение. Та интерпретация демократии, которую защищал и всячески отстаивал Сталин, предстает несостоятельной и ущербной с точки зрения критериев сегодняшнего дня. Хотя, конечно, уже и тогда она являла собой нечто парадоксальное с позиций универсального подхода к демократии в ее истинном понимании. Однако подобные взгляды в период, о котором идет речь, не казались ущербными, классово ограниченными, ослаблявшими общие позиции в процессе утверждения нового общественного строя. Ведь большевики торжественно провозглашали, что их целью является созидание такого строя, который во всех отношениях, в том числе и в сфере демократических свобод, был бы неизмеримо выше и лучше существовавшего буржуазного строя. Практика же оказалась такой, что путь к расцвету демократии пролегал через всяческие ее ограничения по многим признакам — классовое происхождение, отношение к новому строю и т. п. Словом, получалось развитие демократии посредством ее ограничения. А это напоминало многие ситуации, превосходно описанные великим русским сатириком Щедриным.

    Попутно хочется акцентировать внимание читателя еще на одном немаловажном обстоятельстве. Речь идет о том, что только что утвердившийся новый социально-политический строй в силу логики самого общественного развития стремился быть сильнее своих противников. Это представляется мне делом вполне естественным и оправданным. Так что позиция Сталина, отстаивавшего точку зрения большевиков о классовой трактовке самого понятия демократии и вытекавших из этого толкования практических выводов для политической жизни, нельзя интерпретировать примитивно. По крайней мере, ее нужно рассматривать в органической связи с конкретной исторической обстановкой того времени.

    Но вернемся к главной нити нашего изложения. В партии, как уже отмечалось, наблюдался рост недовольства процессами бюрократизации и нарушения внутрипартийной демократии. Бесспорно, такие настроения не могли игнорироваться ни со стороны Сталина, ни со стороны его политических оппонентов. Каждая сторона пыталась истолковывать их в свою пользу и возлагать всю вину на своих политических противников. В данном случае я не оговорился, употребив понятие политические противники. Ибо начиная с 1926 года Сталин взял курс на то, чтобы трансформировать межпартийные разногласия и борьбу за властные позиции в предмет борьбы между политическими противниками. Пока что эта линия проглядывала лишь пунктиром, но с каждым новым витком противоборства становилось все более и более очевидным и наглядным, что речь идет не о внутрипартийных разногласиях, а о бескомпромиссной схватке политических противников. Разумеется, эти процессы заняли определенный промежуток времени и все фундаментальные перемены предстают столь ясными и четкими лишь тогда, когда мы оцениваем их через призму исторической ретроспективы. Тогда же они воспринимались отнюдь не столь однозначно.

    Достойна самого пристального внимания и довольно противоречивая эволюция, проделанная Сталиным в столь важном для российского общества вопросе о классовой борьбе в деревне. Начиная с первой половины 1925 года в публичных выступлениях генсека четко прослеживается курс на смягчение подхода к разжиганию классовой борьбы на селе. Некоторые связывают этот зигзаг в стратегии генсека с влиянием на него Бухарина, с которым в то время они находились в одном лагере. Другие полагают, что это было ничем иным, как просто обычным для сталинской линии поведения маневрированием, нацеленным на ослабление позиций группировки Зиновьева и Каменева. Вероятно, оба эти предположения имеют под собой какую-то реальную основу.

    Но неоспоримым фактом являются резкие выпады Сталина против тех, кто ратовал за обострение классовой борьбы в деревне, за разжигание травли кулаков и вообще зажиточных крестьян. В собрании сочинений Сталина эти его выступления подверглись некоторой редакционной корректировке, поэтому я приведу соответствующее место из выступления Сталина по данной теме из книги Н. Валентинова, специально посвященной изложению событий, связанных с НЭПом. Мне кажется, что в данном конкретном случае этой книге можно доверять больше, чем официальному собранию сочинений вождя.

    Итак, согласно Н. Валентинову, Сталин в первой половине 1925 г. объявил себя сторонником «умирения», смягчения, устранения резких форм классовой борьбы и стал проповедовать вместо борьбы «соглашения» и «взаимные уступки».

    Сталин говорил:

    «Некоторые товарищи, исходя из факта дифференциации деревни, приходят к выводу, что основная задача партии — это разжечь классовую борьбу в деревне. Это, товарищи, неверно. Это пустая болтовня. Не в этом теперь наша главная задача. Это перепевы старых меньшевистских песен из старой меньшевистской энциклопедии. Мы не должны разжигать классовую борьбу. Наоборот, должны всячески умерять борьбу на этом фронте, регулируя ее в порядке соглашений и взаимных уступок, ни в коем случае не доводя ее до резких форм, до столкновений. Возможно, что в некоторых случаях кулачество само начнет разжигать классовую борьбу, попытается довести ее до точки кипения, попытается придать ей форму бандитских или повстанческих выступлений, но тогда лозунг разжигания классовой борьбы будет уже не нашим, а лозунгом контрреволюционным.

    Главное теперь, — говорил Сталин, — это включить крестьянство в систему хозяйственного строительства через кооперацию кредитную, сельскохозяйственную, кооперацию потребительскую, кооперацию промысловую. На одной трескотне о «мировой политике», о Чемберлене и Макдональде теперь далеко не уедешь. У нас пошла полоса хозяйственного строительства»[203].

    Зная последующие взгляды Сталина на данную проблему (о чем речь пойдет в дальнейшем), невольно задаешься вопросом: какие побудительные мотивы или, скорее, какие политические расчеты лежали в основе столь умеренной позиции генсека в середине 20-х годов? Однозначного ответа дать невозможно. Но можно допустить, что в тот период генсек действительно держался примирительной стратегии в вопросах классовой борьбы. Ситуация тогда еще не характеризовалась резким обострением хозяйственных проблем (хотя таковых была тьма), в непосредственной повестке дня еще не стояли проблемы коллективизации. Кроме того, определенная сдержанность и умиротворенность в вопросах классовой борьбы в деревне в тот период, когда еще не был окончательно решен вопрос об установлении полновластия Сталина в партии, — все это в тот исторический отрезок времени являлось не вопросом добровольного выбора, а скорее объективной необходимостью. Еще не были созданы, фигурально выражаясь, необходимые тылы для развертывания наступления, поэтому генсеку выгодно было изображать из себя своего рода либерала в крестьянском вопросе.

    Если смотреть на вопрос через призму внутрипартийных отношений и внутрипартийной борьбы, то Сталин тогда очень нуждался в поддержке со стороны Бухарина и его группы, исходные взгляды которых по данному вопросу были весьма примирительными и пользовались достаточно широкой поддержкой среди широких партийных масс. Я не склонен считать известный либерализм Сталина в тот короткий промежуток времени имманентной и главной чертой его стратегии в вопросах о путях и способах социалистического переустройства в деревне. Скорее всего это правильнее было бы определить как органически присущее политической философии Сталина политическое маневрирование.

    Фундаментальные проблемы социально-экономического развития страны, перспективы индустриализации и источники ее осуществления, вопросы классовых отношений, в первую очередь в деревне, проблемы обеспечения населения продовольствием, сельских тружеников — предметами первой необходимости, прежде всего изделиями легкой промышленности, вопросы внешней политики, в том числе вопросы стратегии и тактики Коминтерна, — все это и многое другое стояло в центре борьбы сталинского руководства с оппозицией.

    Надо отметить, что в середине 20-х гг. развитие советской экономики носило противоречивый характер. Бесспорным положительным фактом являлось то, что налицо были успехи новой экономической политики в возрождении народного хозяйства страны. В сельскохозяйственном секторе практически удалось восстановить уровень довоенного производства: Россия снова обрела статус экспортера хлеба, что, несомненно, было очевидным свидетельством серьезного прогресса в области сельского хозяйства. Впервые в советской истории появилась возможность накапливания средств и ресурсов для развития промышленности. Была проведена финансовая реформа, активную роль в которой сыграл Сокольников — ярый и последовательный приверженец Троцкого. В итоге серьезно окрепла финансовая система государства, главным образом благодаря проведению жесткой кредитной и налоговой политики. С другой стороны, положение в промышленности, особенно, в тяжелой, выглядело отнюдь не радужным, если не сказать плачевным. Промышленное производство к середине 20-х гг. далеко еще отставало от довоенного уровня, замедленные темпы его развития вызывали огромную безработицу, которая в 1923–1924 гг. зашкалила за цифру в 1 млн. человек

    Новая экономическая политика прошла через серию острейших экономических кризисов. В 1923 году диспропорция между наращивающим темпы развития сельским хозяйством и практически остановившейся промышленностью вызвала «кризис цен», или «ножницы цен». В итоге цены на сельхозпродукты резко снизились, а цены на промтовары продолжали оставаться высокими. Вследствие действия этих «ножниц» сельское население теряло половину своего платежеспособного спроса. Возникшие проблемы стали предметом острой политической борьбы в руководстве партии, причем Сталин и его оппоненты совместно искали пути выхода из положения. Данный факт явно свидетельствовал о том, что в критические для страны моменты различные фракции внутри партийного руководства могли приходить к согласию и принимать продиктованные объективными экономическими потребностями страны компромиссные решения. Иными словами, рост внутренней угрозы стабильности власти и большевистскому режиму в целом тогда еще играл некоторую позитивную роль, заставляя порой отодвигать на второй план внутрипартийные разногласия. Но такое явление представляло собой не правило, а скорее исключение из него.

    В конце концов выход из кризисной ситуации был найден в применении экономических методов. Цены на промтовары были снижены, а хороший урожай в сельском хозяйстве позволил промышленности обрести широкий и емкий рынок для сбыта своих товаров. Однако все предпринятые меры и полумеры не означали радикального сдвига в экономике, пережившей все тяготы мировой и Гражданской войн. В 1925 году начался новый кризис, порожденный рядом причин, главной из которых являлся фактор субъективный — во многом он был искусственно спровоцирован довольно влиятельной в тот период социальной силой — кулаками — частными торговцами сельхозпродуктов. Беспардонная и даже вызывающая спекуляция хлебом и другими продовольственными товарами привела к тому, что цены на сельхозпродукты резко повысились и основная прибыль пошла в руки наиболее зажиточных крестьян.

    Вопрос о хозяйственном положении и хозяйственной политике обсуждался на апрельском пленуме ЦК партии в 1926 году. В его решении особо подчеркивалось:

    «Индустриализация страны и увеличение товарной массы промышленных изделий, при достигнутом уровне развития промышленности, наталкивается в настоящий период на специфические трудности. Промышленность почти полностью использовала унаследованный от буржуазной эпохи основной капитал и упирается в своем дальнейшем развитии в переоборудование предприятий и новое фабрично-заводское строительство, что, в свою очередь, целиком зависит от размера тех накоплений, которые можно будет вложить в дело расширения промышленности.

    Экспроприация непроизводительных классов (буржуазии и дворянства), аннулирование долгов, сосредоточение доходов от промышленности, госторговли (внутренней и внешней) и всей кредитной системы в руках государства и т. п., — сами по себе дают возможность такого накопления внутри страны, которое обеспечивает необходимый для социалистического строительства темп развития индустрии»[204].

    В докладе активу ленинградской организации об итогах этого пленума Сталин особый упор сделал на необходимости последовательного осуществления курса на индустриализацию страны, поскольку только этот путь давал бы возможность стране разрешать сложные накопившиеся проблемы и не вступать перманентно из одной полосы кризиса в другую, часто еще более глубокую и масштабную. В частности, Генеральный секретарь ЦК партии обратил внимание на международный аспект индустриализации как единственную и надежную гарантию государственной самостоятельности страны. «Индустриализация имеет своей задачей не только то, чтобы вести наше народное хозяйство в целом к увеличению в нём доли промышленности, но она имеет ещё ту задачу, чтобы в этом развитии обеспечить за нашей страной, окружённой капиталистическими государствами, хозяйственную самостоятельность, уберечь её от превращения в придаток мирового капитализма. Не может страна диктатуры пролетариата, находящаяся в капиталистическом окружении, остаться хозяйственно самостоятельной, если она сама не производит у себя дома орудий и средств производства, если она застревает на той ступени развития, где ей приходится держать народное хозяйство на привязи у капиталистически развитых стран, производящих и вывозящих орудия и средства производства. Застрять на этой ступени — значит отдать себя на подчинение мировому капиталу»[205].

    Как видно из приведенного высказывания, Сталин рассматривал проблему индустриализации не абстрактно, не только в чисто экономическом измерении, но и в качестве важнейшей задачи, решение которой является фундаментальной предпосылкой и основой подлинной независимости страны. Однако до реализации этой всеобъемлющей и грандиозной задачи было еще очень и очень далеко. Повседневная жизнь ставила в повестку дня все новые и новые хозяйственно-экономические проблемы, и откладывать их решение на потом было невозможно.

    Новая фаза хозяйственного кризиса, естественно, не могла не отразиться и на внутрипартийной борьбе. Среди партийной верхушки вновь вспыхнула дискуссия о «кризисе цен» и путях выхода из создавшегося положения. Приверженцы продолжения поощрения развития аграрного сектора и дальнейших уступок крестьянству, среди которых активную роль играл Бухарин и которого тогда энергично поддерживал Сталин, оказались победителями. Но их победа носила относительный характер: поскольку поспешно принятые меры по ограничению частника на рынке привели не к стабилизации положения, а к дезорганизации рынка. Новый кризис экономической политики был связан с хлебозаготовительными трудностями зимы 1927/28 г., вошедшими в историю как «хлебная стачка». Крестьяне не желали сдавать хлеб государству, решив придержать его до весны, когда цены на него поднимутся. Результат не заставил себя долго ждать: в крупных городах страны возникли сбои в снабжении населения продуктами питания и власти вынуждены были пойти на введение карточной системы распределения продуктов.

    Если говорить обобщенно, то сфера экономики, в первую очередь сельского хозяйства, изо дня в день ставила перед руководством страны все новые и новые задачи. Порожденные как объективными условиями, так и субъективными обстоятельствами (ошибками в выработке и проведении сельскохозяйственной и промышленной политики), трудности нарастали как снежный ком. Решение одной задачи не снимало проблем в целом, но лишь с новой силой подчеркивало назревшую необходимость радикального поворота во всей стратегии экономического развития. Нужны были принципиально новые подходы к решению кардинальных задач развития национальной экономики. Рано или поздно противоборствующие силы в партийном руководстве с железной закономерностью должны были столкнуться в жесткой и бескомпромиссной схватке вокруг фундаментальных по своему значению вопросов стратегии экономического развития страны. И неотвратимость обострения этого противоборства дополнялась и стимулировалась ожесточенной борьбой за власть в высших эшелонах правящего режима. Сама логика событий направляла их в русло открытого противостояния.

    Я лишь в самом схематическом виде охарактеризовал общую экономическую ситуацию, на фоне которой развертывалась широкомасштабная внутрипартийная борьба. Как Сталин, так и оппозиция, одинаково не гнушались использовать в своих собственных политических целях трудности в сфере экономики. Обе стороны стремились возложить ответственность за череду непрерывных экономических неурядиц друг на друга. Таков в целом был социально-экономический фон, накладывавший свою неизгладимую печать на внутрипартийные баталии.

    2. Стратегия и тактика Сталина в борьбе против объединенной оппозиции

    Внушительный и, для сталинского руководства во многом неожиданный, провал хлебозаготовок в 1925 году из-за отказа крестьян везти большую часть хлеба на рынок убедили Каменева и Зиновьева в ошибочности взглядов, которые отстаивал ближайший в то время союзник Сталина — Бухарин. Крестьянство, решили они, пошло по капиталистическому пути развития и необходимо вернуть его на социалистический путь мерами государственного принуждения, в чем они видели первый шаг к выходу из кризиса. Вторым шагом они считали ускоренное развитие государственной индустрии. Однако, считая невозможным возврат к продразверстке, реальных источников финансирования индустриализации они не видели, что привело их к заключению о невозможности построить социализм в СССР из-за его экономической отсталости до тех пор, пока не победят революции в развитых странах и победивший европейский пролетариат не окажет СССР необходимую экономическую помощь. Тем самым, Каменев и Зиновьев фактически перешли на платформу Троцкого.

    Сближение «новой оппозиции» с троцкистами для многих членов партии представлялось явлением чуть ли не загадочным и необъяснимым. Сам Троцкий писал по этому поводу: «Не мудрено, если в нашей среде сближение с Зиновьевым и Каменевым казалось, по меньшей мере, парадоксом. Среди оппозиционеров было немало таких, которые противились этому блоку. Были даже такие — правда, их было немного, — которые считали возможным вступить в блок со Сталиным против Зиновьева и Каменева. Один из близких моих друзей, Мрачковский, старый революционер и один из лучших военачальников гражданской войны, высказался против блока с кем бы то ни было, и дал классическое обоснование своей позиции: «Сталин обманет, а Зиновьев убежит». Но в конце концов такого рода вопросы решаются не психологическими, а политическими оценками. Зиновьев и Каменев открыто признали, что «троцкисты» были правы в борьбе против них с 1923 года. Они приняли основы нашей платформы. Нельзя было при таких условиях не заключить с ними блока, тем более, что за их спиной стояли тысячи ленинградских рабочих-революционеров»[206].

    Сложившаяся к весне 1926 года объединенная троцкистско-зиновьевская оппозиция представляла для Сталина несомненную угрозу. В этом контексте весьма примечательным выглядит эпизод, описанный Троцким в его автобиографии: «С Каменевым мы, вне официальных заседаний, не встречались три года, т. е. с той самой ночи, когда он, выезжая в Грузию, обещал поддерживать позицию Ленина и мою, но, узнав о тяжелом состоянии Ленина, встал на сторону Сталина. При первом же свидании со мною Каменев заявил: «Стоит вам с Зиновьевым появиться на одной трибуне, и партия найдет свой настоящий Центральный Комитет». Я мог только посмеяться над этим бюрократическим оптимизмом, Каменев явно недооценивал ту работу по разложению партии, которую «тройка» производила в течение трех лет. Без всякого снисхождения я ему указал на это»[207].

    Бросая ретроспективный взгляд в прошлое, кажется, что участники объединенной оппозиции делали особую ставку на новый персональный состав их лидеров. Они — и это отмечают некоторые западные исследователи данного периода советской истории — возлагали немалые надежды на то, что с включением в состав объединенной оппозиции Зиновьева их общие позиции явно укрепятся. Расчет был таков: Зиновьев — был ближайшим соратником Ленина, ленинцем с неподмоченной репутацией[208]. Однако те, кто придерживается такой точки зрения, допускают серьезную ошибку и явно грешат против истины. Они забывают о том, что именно Ленин требовал исключения из партии Зиновьева из-за его противодействия в связи с подготовкой к революционному выступлению в октябре 1917 года. К тому же, сколачивание ленинградской оппозиции и ее разгром на XIV съезде партии едва ли прибавили авторитета лично Зиновьеву и его сторонникам. Сталин к тому времени уже сумел настолько политически скомпрометировать Зиновьева, что рассматривать последнего в качестве возможного харизматического лидера было, по меньшей мере, непозволительной наивностью. Ситуация к тому времени радикально изменилась, а оппозиционные вожди все еще мнили себя законными наследниками Ленина. Это и дает основание не рассматривать их в качестве проницательных и дальновидных политиков. Хотя, повторяясь, замечу, что генсек не настолько взял под свой личный контроль ситуацию в партии и стране, чтобы преуменьшать масштабы угрозы, которую представляла для него объединенная оппозиция.

    Я не стану в деталях рассматривать все перипетии борьбы между сталинской группировкой и этой объединенной оппозицией, поскольку в определенном смысле вся эта борьба уже является всего лишь одним из эпизодов в истории партии и советского государства. Однако в политической биографии Сталина она, несомненно, имела чрезвычайно важное значение. В сущности, это была кульминация его борьбы за утверждение своего политического лидерства. Но сказать это — не значит сказать все. С точки зрения формирования сталинской стратегии дальнейшего развития страны борьба с объединенной оппозицией занимает особое место. Именно в ее ходе у Сталина сформировалось и приняло достаточно четкую форму видение магистральных путей будущего развития Советского Союза. И прежде всего, — и это надо особо подчеркнуть — в области стратегии экономического развития.

    Несколько упрощая картину, можно сказать, что формой противоборства выступала борьба за власть, а содержанием ее — споры вокруг вопроса о путях дальнейшего развития страны. В этом смысле она носила судьбоносный характер и далеко выходила за рамки и пределы чисто личного соперничества и борьбы за политическое верховенство. Многие историки, к сожалению, главный акцент делают на борьбе за личную власть, на стремлении Сталина утвердить и упрочить свое лидирующее положение в партии. Эти моменты, без всякого сомнения, наличествовали и во многом предопределяли как характер, так и формы противостояния. Но сводить все к этому важному, но не единственному и, на мой взгляд, не самому решающему элементу противостояния, значит упрощать тогдашнюю историческую картину. Правильнее было бы сказать, что это было столкновение двух полярных концепций будущего развития страны, помноженное на ожесточенное и непримиримое противоборство за власть. Да и сама власть Сталину нужна была не только как главный атрибут лидерства, но и как орудие и средство реализации определенной стратегической программы строительства страны. Только с учетом этих двух важнейших компонентов можно дать объективную оценку борьбы, которая раздирала партию и страну в 1926 — 27 годах.

    Впрочем, написав последнюю фразу, я подумал, что ограничивать период борьбы только этими годами, было бы неверно с исторической точки зрения. Хотя, конечно, именно эти годы стали апогеем внутрипартийной борьбы. В дальнейшем на смену одним оппозициям приходили другие. А с разгромом оппозиций всегда находились причины и аргументы для развертывания новых, еще более суровых форм борьбы. Но об этом речь пойдет в дальнейшем.

    В 1926 году ситуация в стране осложнилась. Во время выборов в местные Советы беспартийные крестьяне проявили большую активность и получили много мест, а доля коммунистов и рабочих в местных Советах уменьшилась При этом крестьяне стали настаивать на создании своей, крестьянской, партии. Именно в такой обстановке в апреле 1926 года произошло объединение группы Троцкого и группы Каменева — Зиновьева; бывшие соперники простили друг другу ранее нанесенные обиды и оскорбления. Так образовалась группа, прозванная сталинской пропагандой «объединенной левой оппозицией» или «троцкистско-зиновьевским блоком».

    Объединенная оппозиция обвинила Сталина и его сторонников в предательстве идеалов не только мировой, но и русской революции в угоду «нэпманам», в «правом уклоне», то есть поддержке богатого крестьянства, в проведении политики, ведущей к перерождению диктатуры пролетариата в диктатуру партийной бюрократии, к победе бюрократии над рабочим классом. Троцкий, Каменев и Зиновьев предлагали начать форсированную индустриализацию, рассматривая ее и как начало экономического соревнования с капитализмом в преддверии новой мировой войны, и как начало строительства социализма. Главным источником средств для индустриализации они считали зажиточных крестьян: требовали обложить их «сверхналогом», а собранные средства направить в государственную тяжелую промышленность. Это должно было способствовать подготовке к новой войне и мировой революции.

    В этот период основное внимание Сталина занимали, конечно, практические вопросы борьбы с оппозицией, создание политических и организационных условий, способных обеспечить гарантированное поражение оппозиции. Однако отнюдь не второстепенной стороной общей проблемы являлось теоретическое обоснование Сталиным своей политической платформы. Он в этот период предпринимает активные усилия, чтобы проявить себя в роли теоретика, показать, что его политический курс ничего общего не имеет с голым эмпиризмом и базируется на солидном теоретическом фундаменте. Пользуясь современным жаргоном, имидж теоретика представлял собой важную составную часть того фундамента, на котором генсек формировал свою власть в партии.

    Весь исторический опыт большевизма показывал, что претендовать на роль вождя, бесспорного лидера партии было невозможно, не обретя соответствующего авторитета в теоретической области. Сталин, как уже показано выше, обладал серьезными данными, чтобы проявить себя и в данной области. И если раньше это было необходимым, чтобы на равных вести полемику с общепризнанными в то время партийными теоретиками Троцкий, Бухарин, Преображенский и отчасти Зиновьев), то в новых условиях обострения борьбы с оппозицией завоевание престижа в сфере теории большевизма стало первостепенной задачей.

    Конечно, те или иные теоретические положения выдвигались Сталиным в его докладах и речах. Но этого уже было недостаточно. Генсек решил написать специальную работу. В ней с позиций «творческого ленинизма» он проанализировал ключевые проблемы спора с оппозицией. В начале января 1926 года вышла в свет его брошюра «К вопросам ленинизма». Давая ей общую оценку, следует отметить, что она, хотя и претендовала на сугубо теоретический характер, по большей части носила полемический оттенок. Теоретические проблемы рассматривались в ней под углом зрения решения практических задач и развенчания главных теоретических постулатов оппозиции. В ней автор в обобщенном виде подверг критике троцкистскую теорию перманентной революции, раскритиковал взгляды Зиновьева относительно того, что в нашей стране осуществляется диктатура партии, более обстоятельно и более широко обосновал концепцию строительства социализма в одной стране. Разумеется, в своей собственной интерпретации. Попутно, не акцентируя на этом особого внимания, Сталин внес существенные коррективы в свои прежние выводы и оценки, содержавшиеся в книге «Об основах ленинизма». Я не стану в деталях излагать новации, содержавшиеся в этом новом сталинском труде. Замечу лишь, что его характерной особенностью было органичное соединение рассмотрения теоретических проблем с задачами непосредственного социалистического строительства. Выделю лишь вопрос о том, как Сталин толковал соотношение диктатуры пролетариата и диктатуры партии. Он выступил категорически против отождествления этих двух понятий и привел в пользу своих выводов достаточно убедительные аргументы, оспорить которые было трудно. В частности, Сталин показал, что принятие тезиса о диктатуре партии логически приводило в конечном счете к принятию тезиса о диктатуре вождей. Он подчеркивал, что «не правы с точки зрения ленинизма и политически близоруки те товарищи, которые отождествляют или пытаются отождествить «диктатуру» партии, а значит, и «диктатуру вождей», с диктатурой пролетариата, ибо они нарушают этим условия правильного взаимоотношения между авангардом и классом»[209] Развенчивая тезис Зиновьева о диктатуре партии, Сталин ставил вопрос: «Диктатуре пролетариата не противоречит не только руководство («диктатура») партии, но и руководство («диктатура») вождей. Не угодно ли на этом основании провозгласить, что наша страна является страной диктатуры пролетариата, то есть страной диктатуры партии, то есть страной диктатуры вождей? А ведь к этой именно глупости и ведёт «принцип» отождествления «диктатуры» партии с диктатурой пролетариата, вкрадчиво и несмело проводимый Зиновьевым»[210]

    Вообще в это время генсек всячески подчеркивал не только неприятие в принципе теории «вождей», но и свое резко отрицательное, а не просто критическое отношение к ней. Он как бы давал понять, что сам он в отличие от лидеров оппозиции не претендует на роль вождя, что вообще все разговоры о вождизме органически чужды духу ленинизма и его собственным политическим и идеологическим воззрениям. И не только идеологическим воззрениям, но и практике партийной жизни. Кто-то скажет: сплошное лицемерие! Но такое заключение будет поверхностным. В основе подхода Сталина лежали отнюдь не какие-то сугубо психологические моменты и соображения, а тщательно взвешенные политические расчеты. В той исторической обстановке ему было выгодно выступать против «диктатуры вождей», ибо на эту роль претендовали другие, считавшие себя законными наследниками мантии Ленина. В дальнейшем, когда обстановка в корне изменилась, Сталин, конечно не стал цепляться за свои прежние взгляды. По мере усиления его позиций в партии и стране соответственно росли и его вождистские устремления. Так что все это было глубоко продуманной и тщательно взвешенной политической игрой.

    Внутрипартийная катавасия между тем набирала свои обороты. Первое открытое столкновение объединенной оппозиции со сторонниками Сталина произошло на апрельском (1926 г.) пленуме ЦК ВКП(б). Оппозиционеры выступили общим фронтом против политики Сталина и ЦК в целом по вопросам индустриализации. Однако их аргументация была отвергнута, но пока никаких мер организационного характера против них Сталин не предпринимал. Он с полным на то основанием рассчитывал, что по мере развития событий лидеры оппозиции вынуждены будут вести себя более агрессивно и напористо, и тем самым поставят себя под удар. Причем каких-либо особых доводов для мер организационного порядка против них придумывать не придется: они сами дадут в руки генсека все необходимые аргументы для обоснования самых радикальных мер, предусмотренных партийным уставом и большевистскими традициями.

    В сущности так и произошло. Троцкий, Зиновьев и Каменев совместно пытались дезорганизовать работу Политбюро, стремясь внести раскол в ряды сторонников Сталина, втягивали Политбюро в бесконечные дискуссии. Но самой главной их ошибкой и виной с точки зрения партийных норм и большевистской морали явилось то, что они начали устраивать конспиративные собрания и рассылали фракционные документы с целью дискредитации политического курса Сталина и политики ЦК в целом. Кульминационным пунктом такого рода политического противостояния явилось организованное в лесу под Москвой по всем правилам конспирации нелегальное фракционное собрание для выработки плана борьбы против ЦК. Состав участников был строго определен, налажена служба связи и патрулирования. С докладом здесь выступил М. Лашевич — один из представителей «новой оппозиции».

    Это, очевидно, стало для Сталина прямым сигналом для принятия конкретных практических мер с целью нанесения пока еще первого, но весьма ощутимого удара по объединенной оппозиции. То, что он тщательно и скрупулезно обдумывал каждый свой шаг в борьбе против оппозиции, бесспорно. Об этом, в частности, свидетельствует его письмо из Сочи, где он тогда отдыхал. Приведу основные положения и аргументацию, содержавшуюся в этом письме:

    «Сочи. 25/VI.26. Молотову, Рыкову, Бухарину

    и другим друзьям.

    Я долго думал над вопросом о «деле Лашевича», колебался, связывал его с вопросом об оппозиционных группах вообще, несколько раз приходил к различным мнениям и, наконец, утвердился в следующем.

    1) До появления группы Зиновьева оппозиционные течения (Тр[оцкий], Раб[очая] оппозиция] и др.) вели себя более или менее лояльно, более или менее терпимо;

    2) С появлением группы Зиновьева оппозиционные течения стали наглеть, ломать рамки ЛОЯЛЬНОСТИ;

    3) Группа Зиновьева стала вдохновителем всего раскольничьего в оппозиционных течениях, фактическим лидером раскольничьих течений в партии;

    4) Такая роль выпала на долю группы Зин[овьева] потому, что: а) она лучше знакома с нашими приемами, чем любая другая группа, б) она вообще сильнее других групп, ибо имеет в своих руках ИККИ (председатель ИККИ), представляющий серьезную силу, в) она ведет себя, ввиду этого, наглее всякой другой группы, давая образцы «смелости» и решительности» другим течениям;

    5) Поэтому группа Зиновьева является сейчас наиболее вредной, и удар должен быть нанесен на пленуме именно этой группе;

    6) Не только Лашевича нужно вывести из ЦК, но и Зиновьева нужно вывести из Политбюро с предупреждением вывода его из ЦК, если не будет прекращена его работа по подготовке раскола;

    7) Либо мы этот удар сделаем сейчас в расчете, что Тр[оцкий] и другие станут опять лояльными, либо мы рискуем превратить ЦК и его органы в неработоспособные учреждения, а в ближайшем будущем схлопочем себе большую бузу в партии во вред делу и единству;

    8) Возможно, что после этого Зиновьев подаст в отставку по ИККИ. Мы ее должны принять. Во всяком случае после вывода из Политбюро Зин[овьев] не может быть уже предом (председателем Исполкома Коминтерна — Н.К.) — это поймут все секции и сделают сами необходимый вывод. Мы перейдем тогда от системы преда к системе секретариата в ИККИ. Это будет разоружение группы Зиновьева и ликвидация зиновьевской линии на наглость в деле подготовки раскола (вспомните слова о Стокгольме на съезде!);

    9) Уверяю вас, что в партии и в стране пройдет это дело без малейших осложнений, — Зиновьева не пожалеют, ибо знают его хорошо…»[211]

    Из приведенного письма явствует, что генсек основательно подготовил почву для успешного проведения политико-организационной акции против некоторых членов объединенной оппозиции. Он бил не сразу по всем, а тщательно выбирал цели, тем самым разъединяя своих противников. Тактика дозированного наступления была излюбленной тактикой Сталина. Это было хорошо известно его оппонентам, однако серьезного противоядия против такой тактики они так и не нашли.

    Состоявшийся в июле 1926 года пленум ЦК фактически стал первым этапом их организационно-политического разгрома. Пленум принял решение, согласно которому Зиновьев как главный организатор (а точнее дезорганизатор) работы в аппарате Исполкома Коминтерна и как один их главных лидеров оппозиции был исключен из состава членов Политбюро. М. Лашевич выведен из состава кандидатов в члены ЦК. Но это была лишь одна сторона медали. Другой ее стороной явилось довольно значительное изменение состава руководящих органов ЦК, избранных всего лишь полгода назад. Вместо Зиновьева членом Политбюро стал Рудзутак, поддерживавший Сталина. В состав кандидатов в члены ПБ были избраны последовательные сторонники генсека Орджоникидзе, Андреев, Киров, Микоян и Каганович[212]. Невооруженным взглядом было видно, что Сталин готовит почву для коренного изменения состава руководящих органов ЦК с тем, чтобы доминирующие позиции в них занимали его сторонники.

    На июльском пленуме ЦК оппозиция снова попыталась использовать в целях личной дискредитации Сталина и его общего политического курса Завещание Ленина, о котором уже речь шла как в первом томе, так и в предшествующих главах второго тома. Здесь необходимо сделать лишь небольшие дополнения и пояснения. Прежде всего — чем объяснить сам факт постановки данного вопроса именно в этот период? Лидеры оппозиции не могли не видеть, что генсек шаг за шагом сводит к минимуму возможности оппозиции для политического наступления на него, поле активных действий против Сталина уменьшалось, как шагреневая кожа. В критической для себя обстановке они сочли необходимым подкрепить свои шаткие позиции личными нападками на Сталина, используя для этого авторитет Ленина и его критические замечания в адрес генсека. С этой целью Зиновьев вновь поднял вопрос о том, что Ленин якобы порвал со Сталиным все отношения и что, в соответствии с логикой оппозиции, генсек не заслуживает политического доверия. Соответственно, не заслуживает одобрения и поддержки его политический курс.

    Сталин, естественно, не остался в долгу. Он уже в который раз вынужден был не то чтобы оправдываться, но объяснять подлинный характер своих отношений с Лениным в последний период жизни вождя большевизма. В письменном заявлении пленуму по личному вопросу он писал: «Ленин никогда «не рвал» со мной личных товарищеских отношений, — это сплетни потерявшего голову человека. О личных отношениях Ленина ко мне можно судить хотя бы по тому факту, что Ленин во время болезни несколько раз обращался ко мне с такими ответственнейшими поручениями, с какими он не обратился бы никогда и не пробовал обратиться ни к Зиновьеву, ни к Каменеву, ни к Троцкому. Члены Политбюро и гг. Крупская и Мария Ильинична знают об этих поручениях»[213].

    М.И. Ульянова — сестра Ленина — обратилась с письмом в адрес пленума (уже после окончания его работы), в котором задним числом поддержала Сталина и заявила, что «все толки оппозиции об отношении В.И. к Сталину совершенно не соответствуют действительности. Отношения эти были и остались самыми близкими и товарищескими»[214].

    Проблема Завещания Ленина играла в политической судьбе Сталина столь важную роль не только вплоть до смерти самого генсека, но и после нее, поэтому вольно или невольно к ней приходится частенько возвращаться. Тем, кто интересуется этим вопросом, можно порекомендовать обстоятельное, фундаментальное исследование В.А. Сахарова, на которое я ссылался выше. Замечу лишь, что не со всеми выводами автора можно согласиться. Порой они вызывают определенные возражения. И дело здесь не в голословности или отсутствии соответствующих документальных материалов — они как раз и составляют сильную сторону данной работы. Ряд положений и выводов, содержащихся в книге, мне представляются несколько категоричными и слишком пристрастными. Что, однако, в целом не снижает ценности указанной книги.

    Возвращаясь к нити нашего повествования, следует особо подчеркнуть, что общей особенностью стратегии и тактики Сталина в борьбе против оппозиции выступало сочетание методов политической дискредитации своих противников, развенчание их политической платформы и доказательство гибельности путей дальнейшего развития страны, которые предлагала оппозиция. Это — с одной стороны. С другой стороны — политико-идеологические меры Сталин дополнял решительными шагами по исключению их из состава руководящих партийных органов. Причем он не просто устранял своих оппонентов с ключевых постов, но заменял их сторонниками собственной платформы, а если говорить точнее — людьми, преданными ему лично. Именно такое сочетание методов, по мысли генсека, должно было обеспечить не какую-то временную победу над оппозицией, а ее полный и окончательный разгром. К тому времени Сталин — и без того обладавший богатейшим опытом внутрипартийной борьбы — приобрел колоссальный, я бы даже сказал, уникальный опыт внутрипартийного противоборства. Он овладел этим искусством сполна и стал не просто мастером, а непревзойденным гроссмейстером внутриполитических схваток и противоборств. Его основные противники в сопоставлении с ним выглядели порой достаточно тускло и невыразительно. Однако не это филигранное мастерство генсека в сфере внутрипартийных баталий играло роль решающего фактора успеха.

    Следует подчеркнуть, что первопричину успеха Сталина в борьбе с оппозицией неверно было бы искать только в правильно выбранной им стратегии и тактике. Какими бы изощренными или коварными ни были его методы, они едва ли увенчались успехом, если бы он не располагал решающим преимуществом — он отстаивал линию, которую в своем подавляющем большинстве разделял не только партийный аппарат, в той или иной степени подконтрольный генсеку, но и подавляющее большинство членов партии. В этом и состоял главный источник его победы.

    Июльский пленум 1926 г. был отмечен серьезными атаками на Сталина и его политический курс. Обвинения оппозиции в концентрированном виде были изложены в та называемом «заявлении 13-ти», среди подписантов которого, помимо Троцкого, Зиновьева и Каменева, находилась и вдова Ленина Н. Крупская. «Заявление 13-ти» содержало острую критическую оценку всех основных направлений политики генсека: в области курса индустриализации, политики в деревне, в сфере международных дел. Но центральным вопросом был вопрос о бюрократическом перерождении партийного аппарата, бюрократических извращений в государстве в целом. Корень и причину всех этих «зол» оппозиция видела в Сталине, она била в набат, акцентируя внимание на том, что генсек взял курс на отсечение от руководства ближайших сподвижников Ленина (т. е. Зиновьева, Каменева и Троцкого — Н.К.). Его прямо обвиняли в том, что он поставил своей целью «реорганизовать Политбюро в том смысле, чтобы отсечь ряд работников, принимавших участие в руководящей работе при Ленине, и заменить их новыми элементами, которые могли бы составить надлежащую опору для руководящей роли тов. Сталина. План этот встречал поддержку со стороны тесно спаянной группы ближайших сторонников тов. Сталина, наталкиваясь, однако, на сопротивление со стороны других элементов, отнюдь не примыкающих к какой-либо «оппозиции». Именно этим объясняется без сомнения решение руководящей группы проводить план по частям, пользуясь для этого каждым подходящим этапом»[215].

    И заключительным аккордом заявления стало следующее предостережение: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свою мысль в документе, известном под именем «Завещания», мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом убеждены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшими сдвигами с классовой линии. Вопрос идет о руководстве партии, о судьбе партии»[216].

    Но все эти предостережения и апелляции в чем-то напоминали глас вопиющего в пустыне: основная масса членов партии поддерживала линию генсека. О партийном же аппарате и говорить излишне — он по существу был под контролем Сталина. Хотя, конечно, нельзя было считать, что партийный аппарат уже в тот период был абсолютно послушным власти только Сталина. Последний свою волю проводил через высшие руководящие органы партии, т. е. опирался на вполне легитимные инструменты власти, так что внешне все выглядело вполне пристойно. Для понимания и объективной оценки тогдашней ситуации в партии необходимо не упускать из виду и большевистских традиций, важнейшей из которых являлось неукоснительное соблюдение дисциплины и строгое выполнение партийных решений. Культ партийной дисциплины стал одним из важнейших источников успехов Сталина в борьбе со своими оппонентами. В конце концов, при самом критическом отношении к Сталину, нельзя отрицать одного — действовал он в рамках принятых тогда в партии традиций и на основе партийных решений, которые ему удавалось проводить как на съездах, так и на пленумах ЦК.

    В ряде современных исследований того периода жизни нашей страны главный акцент делается на том, что, мол, сама природа советского строя, а не только власть партийного аппарата, подконтрольного генсеку, предопределяла процесс концентрации власти в руках Сталина. Так, российский историк Г. Гимпельсон в своей работе пишет: «И все же при всей огромной роли партийного аппарата в создании «великого вождя» главное, ключевое значение в этом имел характер советской однопартийной политической системы, в которой был заложен принцип «вождизма», продуктом которой был сам партийно-государственный аппарат с номенклатурой во главе.

    Диктатура партии с совмещением (вернее, с подменой) государственной власти, с крайней ее централизацией и концентрацией на самом верху, при жесткой партийной дисциплине и неукоснительном выполнении постановлений — «директив», исходящих от Центрального комитета партии — все это создавало благоприятные предпосылки для сосредоточения власти в руках одного лица — Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии»[217].

    При всем критическом отношении к работе указанного историка (а она выполнена в заранее заданном политико-идеологическом ключе, что и снижает ее научную ценность) следует признать, что доля истины в такой интерпретации проблемы есть. Другой вопрос (и это, на мой взгляд, главное) — какую историческую альтернативу можно было противопоставить основополагающим принципам государственного строительства в тот исторический период развития нашей страны — либеральную многопартийность или «процесс демократизации», приведший страну в конце минувшего века к распаду — современные «демократы» и либералы всех мастей, конечно, однозначно выскажутся в пользу именно второго варианта. Этот их закономерный политический и идеологический выбор очевиден. Но для тех, кто оперирует не абстрактными понятиями, а учитывает суровые исторические реальности соответствующей исторической эпохи, ответ не столь однозначен и не столь категоричен. Оценивать историю и ее важные периоды через призму современности, разумеется, допустимо. Но этот путь большей частью ведет не к познанию истины. А скорее к заблуждениям и однобоким выводам.

    В борьбе с объединенной оппозицией главный упор Сталин делал на том, чтобы не просто лишить ее лидеров сколько-нибудь заметной поддержки в партийных рядах, но и доказать, что вся партия решительно и категорически отвергает платформу оппозиции. С этой целью осенью 1926 года была проведена дискуссионная кампания, тщательно подготовленная и отрежиссированная сталинской группировкой. Заранее предрешенные итоги дискуссии дали возможность подготовить и поставить вопрос об оппозиции на октябрьском объединенном пленуме ЦК и ЦКК 1926 года. Пленум признавал невозможной работу Зиновьева в Коммунистическом Интернационале ввиду того, что он не выражает линии ВКП(б) в Коминтерне. Этим же постановлением Троцкий освобождался от обязанностей члена Политбюро, а Каменев — кандидата в члены Политбюро[218]. Состоявшаяся вскоре XV-я конференция ВКП(б) приняла развернутую резолюцию «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)». Троцкистско-зиновьевский блок не получил на конференции ни одного голоса, что свидетельствовало не только об успехе сталинской стратегии и тактики борьбы, но и о повсеместном вытеснении оппозиции из партийных органов среднего уровня.

    Логика внутрипартийной борьбы толкала оппозицию к каким-то новым действиям и методам. Она прибегла к созданию нелегальных организаций, что фактически поставило вопрос о «возможности существования двух партий». Проводились нелегальные собрания и встречи, для участия в которых лидеры оппозиции старались привлечь и рабочих Но все это было — занятие, заранее обреченное на неизбежное поражение. Подобная линия поведения оппозиции давала Сталину в руки лишь новые, причем весьма убедительные, аргументы в доказательство того, что лидеры оппозиции все больше становятся на путь борьбы уже не только против партии, но и против Советской власти. На объединенном пленуме ЦК и ЦКК в июле-августе 1927 года большинство пригрозило Зиновьеву и Троцкому исключением из членов ЦК в случае продолжения фракционной деятельности. Однако оппозиция продолжала добиваться своего. Весьма любопытно, как современная российская историография в лице ее некоторых специалистов оценивает действия обеих противоборствовавших сторон в тот период: «В 1927 г. борьба оппозиции с ЦК уже утратила характер борьбы за власть и превратилась в кампанию последовательной и хорошо организованной травли оппозиционеров перед окончательной расправой, а также свидетельствовала о революционном темпераменте и незаурядных бойцовских качествах лидеров оппозиции. В условиях полного господства сталинской группировки над партийно-государственным аппаратом страны, оппозиционеры могли рассчитывать лишь только на то, что какой-нибудь новый Горький скажет о них: безумству храбрых поем мы песню. Попытки выйти на улицу и организовать манифестации во время празднования 10-летней годовщины Октябрьской революции лишь доказывали совершенное истощение всех организационных возможностей оппозиции»[219].

    В конце мая 1927 года Троцкий, Каменев, Зиновьев и другие оппозиционеры направили в Политбюро ЦК ВКП(б) письмо-платформу, подписанную 83 участниками объединенной оппозиции. В «заявлении 83-х» теория о возможности построения социализма в одной стране объявлялась мелкобуржуазной, не имеющей ничего общего с марксизмом. В платформе пропагандировались капитулянтские по своей сущности требования уступок иностранному капиталу в области концессионной политики, что могло повести к подрыву экономической самостоятельности СССР. Вновь поднималась на щит идея «сверхиндустриализации», вытекающая из оценки большинства населения страны — трудящегося крестьянства — как враждебной социалистическому строительству общественной силы.

    Но наиболее существенными новыми моментами в борьбе объединенной оппозиции против политики большинства ЦК, поддерживавшего Сталина, явились два новых тезиса. Именно эти два тезиса довели противостояние до крайней точки и фактически предопределили окончательное поражение оппозиции.

    Первый тезис о термидорианском перерождении партии фактически обозначил пропасть, через которую нельзя было перешагнуть, даже если бы у группировки Сталина было, скажем условно, хотя бы малейшее желание достичь какого-нибудь компромисса и тем самым в некоторой степени нормализовать обстановку в партии. Позиция Троцкого достаточно детально отражена в его мемуарной книге «Моя жизнь» и помещенных в 3 и 4 томах документальных материалах «Архива Троцкого». Внимательное знакомство со всеми этими свидетельствами позволяет сделать вполне определенный вывод, что Троцкий, Зиновьев и их сторонники фактически выдвинули тезис о термидоре советской власти, т. е. ее перерождении. Правда, сделано это было с явными оговорками и всякого рода экивоками: мол, существует реальная опасность термидора и что выход есть, и он состоит в том, если партия прислушается к голосу оппозиции и откажется от губительных для страны курса и практических действий. Фактически оппозиция дала в руки генсека и его сторонников сильнейшее оружие для борьбы с самой оппозицией. Как ни пытался Троцкий откреститься от обвинений в том, что он защищал тезис о термидорианском перерождении партии и советского режима в целом, объективный анализ материалов показывает: такое обвинение имело место, и именно это обвинение, выражаясь фигурально, как раз и выбило почву из-под ног Троцкого и его сторонников.

    Второй тезис — аналогия с Клемансо. Суть этого тезиса сводилась по существу к трактовке проблемы соотношения пораженчества и оборончества в условиях существования советской власти. Троцкий приводил в своих выступлениях пример того, как во время первой мировой войны видный французский государственный и политический деятель Клемансо в один из трудных для Франции периодов противоборства с Германией, когда немецкие войска находились недалеко от Парижа, выступил за смену власти с тем, чтобы новая власть повела более решительную борьбу против немцев. Эта аналогия содержала в себе «тонкий намек на толстые обстоятельства»: мол, оппозиция и есть та сила, которая способна обеспечить стране победу, а линия, проводимая Сталиным, ведет страну к неминуемому поражению в связи с вероятностью военного столкновения с капиталистическими державами.

    В советской историографии утверждалось, что Троцкий в письме на имя председателя ЦКК Г.К. Орджоникидзе заявил, что в случае интервенции и приближения вражеских войск к Москве оппозиция будет добиваться свержения существующей власти. Это заявление, прикрываемое фразами об «условном оборончестве» оппозиции, говорило об ее отказе защищать диктатуру пролетариата, то есть о самом настоящем пораженчестве в отношении СССР. В сборнике «Архив Троцкого» это письмо не помещено (непонятно — по каким причинам?). Другие же материалы носят довольно противоречивый характер: они не дают возможности точно и категорически утверждать или отрицать, что Троцкий придерживался именно такой позиции. По крайней мере, дыма без огня не бывает. И Сталин, при самой активной поддержке Рыкова и Бухарина, использовал оба выдвинутых оппозиционерами тезиса для того, чтобы нанести им смертельный удар. Собственно говоря, они сами поставили себя под этот удар. Вернее, логика внутрипартийной борьбы имеет свои законы и они с неотвратимостью привели к тому, что оппозиция фактически выступила с призывом к свержению существующей власти. А если соединить это с тем, что они создавали свои подпольные партийные ячейки, имели свою внутреннюю дисциплину, структуру и т. д., то речь в принципе шла о попытках создать вторую партию внутри существующей, обладавшей монополией на власть.

    Не надо было быть особенно прозорливым, чтобы понять, что такая постановка вопроса, даже если она и маскировалась всевозможными оговорками и т. п. уловками, сплачивала не только большинство ЦК, но и всю партию под знаменем генсека, отстаивавшего единство партии и уставные партийные нормы и большевистские традиции неукоснительного подчинения партийной дисциплине.

    Сталин — и это неоспоримый факт — умело использовал в своей борьбе с оппозицией все эти факты. Причем делал это весьма умело, даже с чувством сарказма, который нередко проглядывает в его выступлениях. В речи на пленуме ЦК в августе 1927 года, рассматривавшем вопросы борьбы с оппозицией, он, в частности, говорил: «Мелкобуржуазная дряблость и нерешительность» — это, оказывается, большинство нашей партии, большинство нашего ЦК, большинство нашего правительства. Клемансо — это Троцкий с его группой. (Смех.) Если враг подойдёт к стенам Кремля километров на 80, то этот новоявленный Клемансо, этот опереточный Клемансо постарается, оказывается, сначала свергнуть нынешнее большинство именно потому, что враг стоит в 80 километрах от Кремля, а потом взяться за оборону. И если это удастся сделать нашему опереточному Клемансо, то это, оказывается, и будет настоящей и безусловной обороной СССР.

    А для того, чтобы сделать это, он, Троцкий, т. е. Клемансо, постарается предварительно «вымести» этот «мусор» «в интересах победы рабочего государства». А что это за «мусор»? Это, оказывается, большинство партии, большинство ЦК, большинство правительства.

    Так вот, оказывается, что, когда враг подойдёт на расстояние 80 километров к Кремлю, этот опереточный Клемансо будет заниматься не тем, чтобы оборонять СССР, а свержением нынешнего большинства партии. И это называется у него обороной!»[220].

    Надо подчеркнуть, что тезис о Клемансо стал ахиллесовой пятой всей платформы оппозиции. Он оттолкнул от нее даже тех, кто разделял некоторые другие взгляды оппозиции, в частности ее критику процессов бюрократизации аппарата и всей государственной жизни. Сталин, как искуснейший полемист, сконцентрировал свои удары по оппозиции именно на развенчании данного тезиса. Причем ставил вопрос, что называется, ребром. Он подчеркивал: «…Троцкий, давая этот лозунг, эту формулу насчёт Клемансо, обусловливал оборону СССР известным пунктом о смене руководства в нашей партии и руководства Советской властью. Только слепые этого не поймут. Если у Троцкого не хватает мужества, элементарного мужества признать свою ошибку, то виноватым будет в этом он сам»[221].

    Подробное рассмотрение всех перипетий борьбы Сталина с объединенной оппозицией не вмещается в рамки моей работы. Замечу лишь, что Сталин использовал не только все, так сказать, легитимные формы борьбы, но и в ряде случаев прибег к помощи органов политического надзора и сыска. В частности, органы ОГПУ вели непосредственную слежку за действиями лидеров оппозиции и в ряде случаев прибегли к провокационным приемам.

    Но отнюдь не в пределах традиционного понимания партийной дисциплины и устава вела свою деятельность и оппозиция. Во время празднования 10-летнего юбилея Октябрьской революции лидеры оппозиции попытались устроить в Москве, Ленинграде и в некоторых других городах свои параллельные демонстрации. Это уже, вне всякого сомнения, выходило за рамки внутрипартийной борьбы. Тем более что сторонников оппозиции оказалось ничтожно мало.

    Сталин, как известно, обладал большой выдержкой и терпением. Он всегда умел выбрать нужный момент для нанесения удара по своим противникам. Если не было соответствующего повода, то он старался создать его. В данном же случае в этом и не было нужды: вожди оппозиции прямо и открыто выступили против законной власти, тем самым переступив грани, отделяющие внутрипартийную борьбу от борьбы против Советской власти. Генсек не преминул воспользоваться этим, Объединенный пленум ЦК и ЦКК, состоявшийся в октябре 1927 года, исключил Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, мотивировав это тем, что они «обманули партию и грубейшим образом нарушили взятые ими на себя обязательства, не только не уничтожив «элементов фракционности», но, наоборот, доведя фракционную борьбу против партии и ее единства до степени, граничащей с образованием новой антиленинской партии совместно с буржуазными интеллигентами»[222]. В своей речи на пленуме Сталин счел необходимым особо затронуть вопрос о том, почему именно против него оппозиция нацеливает главные удары. Ведь в тот период активную борьбу против троцкистско-зиновьевской оппозиции вели Бухарин, Рыков и Томский, — будущие оппоненты Сталина. Причем надо отметить, что Бухарин проявлял здесь исключительную активность, сосредоточив, как теоретик, усилия на развенчании теоретических положений, легших в основу оппозиционной платформы. Но ни Бухарин, ни его политические друзья — Рыков и Томский — не были главными мишенями оппозиционных атак. Генсек следующим образом объяснил причины того, почему именно он является основным объектом нападок;

    «Прежде всего о личном моменте. Вы слышали здесь, как старательно ругают оппозиционеры Сталина, не жалея сил. Это меня не удивляет, товарищи. Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина, этот факт объясняется тем, что Сталин знает, лучше, может быть, чем некоторые наши товарищи, все плутни оппозиции, надуть его, пожалуй, не так-то легко, и вот они направляют удар прежде всего против Сталина. Что ж, пусть ругаются на здоровье.

    Да что Сталин, Сталин человек маленький. Возьмите Ленина. Кому не известно, что оппозиция во главе с Троцким, во время Августовского блока, вела ещё более хулиганскую травлю против Ленина…

    Можно ли удивляться тому, что Троцкий, так бесцеремонно третирующий великого Ленина, сапога которого он не стоит, ругает теперь почём зря одного из многих учеников Ленина — тов. Сталина.

    Более того, я считаю для себя делом чести, что оппозиция направляет всю свою ненависть против Сталина. Оно так и должно быть. Я думаю, что было бы странно и обидно, если бы оппозиция, пытающаяся разрушать партию, хвалила Сталина, защищающего основы ленинской партийности»[223].

    Конечно, читая эти строки сейчас, абсолютно бесспорным предстает определенное лицемерие и даже ханжество генсека. Он явно прибеднялся, изображая из себя маленького человека. Кому-кому, а уж ему были хорошо известны истинные размеры колоссальной власти и влияния, которыми он пользовался. Прикрываясь почетным званием всего лишь одного из учеников Ленина, он явно лукавил. Причем все это было рассчитано не на руководящий костяк партии, хорошо осведомленный о реальном положении Сталина и его роли, а на широкую партийную и беспартийную массу. Именно прежде всего к ней и апеллировал генсек. В дальнейшем, на протяжении всей своей политической карьеры, Сталин не раз прибегал к такого рода приемам. Даже тогда, когда его превозносили до небес и фактически изображали неким демиургом, от воли которого зависит все. Но такова уж была натура этого человека. И разобраться в нем не так-то просто.

    Но вернемся к главной нити нашего изложения. После октябрьского пленума ЦК (материалы которого практически полностью публиковались в газете «Правда» — что было явлением в какой-то мере уникальным) — Сталину теперь лишь оставалось политически и организационно оформить разгром объединенной троцкистско-зиновьевской оппозиции, что и было сделано на XV съезде партии. Итоги дискуссии, развернутой накануне съезда, не оставляли оппозиции ни малейших надежд не то что на какой-либо, даже самый минимальный успех в их борьбе, но и вообще на сохранение своих прежних позиций. В партийных рядах за платформу ЦК, т. е. платформу Сталина, проголосовало 724 тыс. человек, а за платформу оппозиции — 4 тыс. с лишним[224]. Это был ясный ответ на все коренные вопросы, стоявшие в центре дискуссии, Причем говорить о каком-то чисто арифметическом большинстве, не приходится, ибо это было реальное большинство. Даже с поправкой на то, что генсеком и его сторонниками использовались в полной мере методы, которые на современном политическом жаргоне именуются как административный ресурс, говорить о тотальной фальсификации нет никаких оснований. Предположить, что вся партия была запугана сторонниками сталинской линии — значит в корне извратить реальную картину того времени. Обстановка была еще не та, чтобы можно было предполагать, что приверженцы курса Сталина могли, как им заблагорассудится, манипулировать голосованием. Да и сам факт того, что все-таки нашлось несколько тысяч партийцев, высказавшихся в поддержку оппозиционной платформы, достаточно ясно свидетельствует о наличии в тот период в партии определенной внутрипартийной демократии. Видимо, и сами лидеры оппозиции отдавали себе отчет в том, что их платформа не находит ощутимой поддержки как в самой партии, так и среди широких слоев населения. Последнее подтверждается тем, что попытки лидеров оппозиции провести свои альтернативные демонстрации в день 10-летия революции в Москве, Ленинграде и ряде других городов, оказались жалким подобием таковых. Провал был очевиден, и этого факта нельзя было скрыть или замаскировать никакими обвинениями в адрес сталинистов.

    Оппозиция не имела серьезной опоры ни в партии, ни в обществе. И отсутствие массовой опоры нельзя было компенсировать ничем. Однако генсеку и его сторонникам все-таки необходимо было, как требовали того марксистско-ленинские каноны, найти классовое обоснование самого факта существования оппозиции и ее активности. В соответствии с этими требованиями Сталин следующим образом интерпретировал данное явление: «Вы скажете: как могла народиться у нас такая оппозиция, где её социальные корни? Я думаю, что социальные корни оппозиции таятся в факте разорения мелкобуржуазных слоев города в обстановке нашего развития, в факте недовольства этих слоев режимом диктатуры пролетариата, в стремлении этих слоев изменить этот режим, «улучшить» его в духе установления буржуазной демократии»[225].

    С высоты сегодняшнего дня кому-то такое объяснение может показаться слишком уж примитивным и классово ограниченным. Однако не надо упрощать реальную картину того времени. Действительно, ни одно политическое движение не может возникнуть и развиваться, если оно не будет выражать интересов и чаяний определенных классовых сил и слоев. В данном случае объяснение Сталина, безусловно, соответствовало истине, по крайней мере, в одном: оппозиционеры явно были недовольны рамками той системы власти, которая была установлена и стремились внести в нее элементы буржуазной демократии. Такова действительная, а не чисто пропагандистская оценка их намерений. И дело не меняет то обстоятельство, что сами они более чем категорически открещивались от норм так называемой буржуазной демократии. В этом и выражалась злая ирония исторической мести.

    Я не затрагиваю здесь проблему толкования природы демократии вообще и правомерности подразделения ее на буржуазную и иные классовые виды и формы. Это — предмет специального рассмотрения и я оставляю его за скобками.

    3. XV съезд партии: Сталин торжествует победу

    Прежде чем непосредственно приступить к рассмотрению вопроса о том, как проходил и чем завершился XV съезд партии, хочется сделать несколько предварительных замечаний. В политической судьбе Сталина значение этого съезда было достаточно велико — это был, можно сказать, решающий этап в утверждении его в качестве главного лидера партии. На нем были заложены предпосылки постепенного создания всех необходимых факторов, сделавших возможным буквально в считанные годы возвышение генсека в качестве единоличного наследника Ленина и единственно верного продолжателя его дела. Рубежный характер этого съезда в политической судьбе Сталина был предопределен совокупностью всех других мер, предпринятых генсеком и его сторонниками после поражения «новой оппозиции» на XIV партийном съезде в 1925 году. Сталин в глазах партийной массы все больше обретал ореол последовательного и несгибаемого борца за единство партии, его имя уже стало ассоциироваться с понятием самого партийного единства, что имело важные политико-психологические последствия. Шаг за шагом создавалось в партийной среде убеждение, что не кто иной, как Сталин способен поставить оппозицию на колени и отстоять генеральную линию партии.

    И съезд партии как раз и представлял собой тот форум, на котором генсек стремился закрепить этот свой ореол. При всем, даже самом критическом отношении к псевдодемократическим процедурам, в рамках которых проходила работа съезда, нельзя не признать, что именно Сталину удалось использовать трибуну съезда не только для изложения своих принципиальных подходов к решению стоявших перед страной проблем, но и в своеобразную цирковую арену, на которой представители оппозиции исполняли жалкие трюки. По ходу изложения я постараюсь проиллюстрировать это конкретными примерами. То обстоятельство, что все эти факты покрылись уже пылью времени, не лишает их определенного интереса.

    В политическом докладе Сталина был освещен широкий круг вопросов, стоявших тогда в эпицентре внимания. Здесь я не стану затрагивать международные аспекты его доклада, поскольку следующая глава будет специально посвящена становлению сталинских воззрений в сфере международных отношений. Иначе говоря, истокам формирования внешнеполитической концепции Сталина.

    В докладе генсека и в выступлениях делегатов красной нитью проходила следующая мысль: главным итогом работы партии за отчетный период явились первые успехи индустриализации. Они выразились в значительном превышении довоенного уровня промышленности, неуклонном росте производительности труда и заработной платы рабочих, укреплении экономической и политической смычки между социалистической промышленностью и мелкокрестьянским хозяйством, союза рабочего класса с трудовым крестьянством. Особый упор Сталин делал на том, что основная задача партии состоит в расширении и укреплении социалистических командных высот во всех отраслях народного хозяйства как в городе, так и в деревне. При этом на первый план выдвигалась задача ликвидации капиталистических элементов в народном хозяйстве.

    Поскольку проблемы села, дальнейшего развития кооперирования стояли тогда в центре внимания, этому вопросу и в докладе Сталина, и вообще в работах съезда, было уделено первостепенное внимание. Не случайно в партийной историографии и пропаганде XV съезд назывался съездом, взявшим курс на коллективизацию. Хотя внимательное ознакомление с материалами съезда и не оставляют такого уж слишком безоговорочного впечатления, будто вопросом вопросов на съезде была проблема коллективизации. Подобный перекос в характеристике данного съезда содержался в последующих партийных документах и в официальной историографии Сталина. На съезде генсек, конечно, уделил проблеме кооперации в сельском хозяйстве серьезное внимание, что было вполне закономерно.

    Мне представляется достаточно взвешенной оценка характера съезда и основных направлений его работы, данная еще в период перестройки некоторыми советскими историками. Эта оценка сформулирована следующим образом: «В целом XV партсъезд никак не может быть назван съездом коллективизации сельского хозяйства. Эти вопросы занимали важное место в его работе, однако в рамках постановки и решения всего комплекса проблем социально-экономического развития страны в целом. Обсуждались задачи ускорения реконструктивных процессов и в промышленности, и в сельском хозяйстве на основе НЭПа, при сохранении и дальнейшем совершенствовании его принципов. Применительно к деревне это означало осуществление весьма многообразной системы мер, направленных на производственный подъем многомиллионной массы крестьянских хозяйств, увеличение их товарной продукции и вовлечение в русло социалистического развития. Это вполне обеспечивалось на пути их кооперирования»[226].

    В преддверии XV съезда партии на горизонте уже маячили тревожные проблемы, связанные с выполнением закупок хлеба, обеспечением снабжения городского населения продовольствием и т. д. Сталин, в частности, сказал: «Задача партии: расширять охват крестьянского хозяйства кооперацией и государственными органами по линии сбыта и снабжения и поставить очередной практической задачей нашего строительства в деревне постепенный перевод распылённых крестьянских хозяйств на рельсы объединённых, крупных хозяйств, на общественную, коллективную обработку земли на основе интенсификации и машинизации земледелия в расчёте, что такой путь развития является важнейшим средством ускорения темпа развития сельского хозяйства и преодоления капиталистических элементов в деревне»[227].

    Задача по осуществлению коллективизации органически была связана с борьбой против кулачества, не желавшего идти на союз с советской властью и отстаивавшего свои классовые интересы в деревне. Вообще проблема кулака была осью, вокруг которой вращалась если не вся внутрипартийная борьба, то по крайней мере основная ее часть. На съезде Сталин проявил себя как умеренный в подходе к данному вопросу. Это видно хотя бы из такого его заявления, сделанного в Отчетном докладе: «Неправы те товарищи, которые думают, что можно и нужно покончить с кулаком в порядке административных мер, через ГПУ: сказал, приложил печать и точка. Это средство — лёгкое, но далеко не действительное. Кулака надо взять мерами экономического порядка и на основе советской законности. А советская законность не есть пустая фраза. Это не исключает, конечно, применения необходимых административных мер против кулака. Но административные меры не должны заменять мероприятий экономического порядка»[228].

    В ретроспективе данное заявление генсека выглядит на просто умеренным, а даже несколько либеральным: в нем ничуть не просматриваются черты упора на административные меры, которые впоследствии стали важной, если не главной чертой сталинской политики в области коллективизации. Акцент на меры экономического воздействия на кулака отвечал не столько реалиям того времени, сколько политической стратегии Сталина. В этот период он опирался в борьбе с объединенной оппозицией на Бухарина и его единомышленников, стоявших за умеренный подход к данному вопросу. Сталину было чрезвычайно важно поддерживать в то время еще не вполне сформировавшийся баланс сил в Политбюро и иметь Бухарина, Рыкова и Томского в числе своих союзников. Пусть и временных, как, очевидно, тогда полагал генсек. Но ясно было одно — без энергичной поддержки тех, кого Сталин через короткое время объявит правыми уклонистами, справиться с главной на тот момент задачей — полного и окончательного разгрома объединенной оппозиции — было практически невозможно. Он в то время, хотя и занимал лидирующие позиции в партийном руководстве, в одиночку, лишь при опоре на своих сторонников, без помощи Бухарина, Рыкова, Томского и их группировки, не в силах был поставить победную точку в противоборстве с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. А Сталин был тонким стратегом политической борьбы, умел довольно легко вступать во временные союзы и коалиции и использовать их в собственных целях. Не менее легко и ловко он, когда цель уже была достигнута, умел рвать эти союзы и превращать своих бывших союзников в объект прямой политической атаки. Причем надо отметить, что за довольно короткий отрезок времени — всего два-три года — эту стратегию и тактику политической борьбы он сумел довести чуть ли не до совершенства. В каком-то смысле можно сказать, что его талант политического борца рос не по дням, а по часам. Так что его соперники каждый раз сталкивались как бы с новым Сталиным. Они просто оказывались не в состоянии поспевать за ним, и в конечном счете оказывались поверженными.

    Отмечая эту черту маневрирования Сталина, характеризующего его как незаурядную фигуру на поле политических баталий, я не хочу тем самым сказать, будто его успехи определялись в первую очередь и главным образом именно этими личными качествами генсека. В основе его триумфальных побед лежали все-таки факторы объективного порядка: он не только лучше, чем его оппоненты, понимал характер переживаемой эпохи и перспективные направления развития всей страны, но и сумел убедить в этом большинство. Конечно, могут возразить, что в его победе решающая роль принадлежала партийному аппарату, находившемуся под его контролем. Однако, по-моему, подобный взгляд довольно поверхностен и не выдерживает серьезной критики. С опорой на партийный аппарат трудно было одержать победу, если бы Сталин придерживался ошибочной политической стратегии, если бы он прямо или косвенно не выражал объективные потребности своего времени, если бы его политический курс не соответствовал духу времени и задачам дня.

    В определенной степени эту мысль выразила на съезде вдова Ленина Н. Крупская (прежде самым энергичным образом поддерживавшая оппозицию). Она, в частности, сказала: «Мне кажется, основная причина этих ошибок в том, что оппозиция потеряла чутье, понимание того, чем дышит рабочий класс, чем дышат и живут передовые слои рабочего класса. (Мануильский: «Правильно!») Оппозиция потеряла ощущение тех колоссальных задач, которые стоят сейчас перед партией. В этом беда оппозиции…»[229].

    Правда, ее пока еще условный переход на сторону Сталина нельзя было расценивать как полную капитуляцию перед ним. Н. Крупская сочла необходимым высказаться за более или менее терпимое отношение к оппозиции. По крайней мере, в вопросе возвращения исключенных оппозиционеров в партию. Вот ее точка зрения:

    «… Мне кажется, партия должна облегчить возвращение в партию всем тем элементам, которые искренно понимают сделанную ошибку, которые чувствуют неправильность и которые захотят с партией идти нога в ногу. Партия сильна, конечно, не внешней своей численностью, она сильна внутренним единством, и, конечно, о внутреннем единстве нельзя говорить, когда часть людей идет только в силу необходимости с партией»[230].

    Центр тяжести усилий Сталина на съезде однозначно лежал в плоскости борьбы с оппозицией, и не просто борьбы с ней как с таковой, а в стремлении добиться полной и безоговорочной ее капитуляции. Генсек, наверняка, отдавал себе отчет в том, что ему не нужна половинчатая капитуляция, капитуляция с оговорками и различными условиями, которые могут быть в дальнейшем, при определенных обстоятельствах, нарушены членами разгромленной оппозиции. Ему нужна была не только собственная победа, но и максимальная дискредитация оппозиции как таковой. Подобным путем он стремился заложить необходимый фундамент и создать своего рода прецедент для решительного искоренения любой возможной оппозиции его курсу в будущем. А то, что на горизонте маячила схватка с блоком правых, — для Сталина было очевидно. Борясь с объединенной оппозицией и роя ей могилу, из которой она вообще больше не могла выбраться, Сталин готовил плацдарм для неизбежных в будущем схваток со своими реальными и потенциальными противниками. Ибо для него бесспорной аксиомой была мысль — власть не завоевывается раз и навсегда, какой бы полной и окончательной ни была победа; она требует того, чтобы за нее боролись всегда и постоянно. Видимо, таково было его понимание природы власти. И надо признать, что, вне зависимости от тех или иных политических пристрастий, подобное понимание сущности власти и путей ее сохранения — в целом подтверждается историей. Историей не только нашей страны, и не только периода сталинизма, но и историей других государств и обществ.

    Любопытна аргументация, использованная Сталиным для обоснования мер, предпринятых в отношении своих противников. «Вы спрашиваете: почему мы исключили Троцкого и Зиновьева из партии? Потому, что мы не хотим иметь в партии дворян. Потому, что закон у нас в партии один, и все члены партии равны в своих правах. (Возгласы: «Правильно!». Продолжительные аплодисменты.)

    Если оппозиция желает жить в партии, пусть она подчиняется воле партии, её законам, её указаниям без оговорок, без экивоков. Не хочет она этого, — пусть уходит туда, где ей привольнее будет. (Голоса: «Правильно!». Аплодисменты.) Новых законов, льготных для оппозиции, мы не хотим и не будем создавать. (Аплодисменты.)

    Спрашивают об условиях. Условие у нас одно: оппозиция должна разоружиться целиком и полностью и в идейном и в организационном отношении. (Возгласы: «Правильно!» Продолжительные аплодисменты.)»[231].

    Оппозиция на съезде выглядела не просто бледной. Она напоминала кающегося грешника, который протестовал против того, что ему отказано вступить за врата рая. Попросту говоря, оппозиция вызывала не столько сочувствие, сколько жалость, смешанную с презрением. Причем я веду речь не о том, как это воспринимается сегодня, а о том, как это воспринималось в то время. Для подтверждения приведу некоторые наиболее яркие эпизоды из жалкого подобия полемики (если данное слово вообще применимо к тому, как проходила дискуссия), ареной которой стал съезд.

    Вот выдержка из речи Каменева — главного представителя оппозиции, поскольку Троцкий и Зиновьев уже были исключены из партии и в работах съезда не могли принимать участия. Каменев говорил следующее: «Товарищи, я выхожу на эту трибуну с единственной целью — найти путь примирения оппозиции с партией. (Голоса: «Ложь, поздно», движение в зале.) Оппозиция представляет меньшинство в партии. Она, конечно, никаких условий со своей стороны ставить партии не может. (Движение в зале.) Она может только сказать съезду тот вывод, который она для себя делает из истории двух лет борьбы, и ответить на те вопросы, которые ей поставлены.

    Два года тому назад на XIV съезде мы разошлись с большинством по ряду основных вопросов нашей революции, вопросов немаловажных, вопросов серьезных — о направлении огня, о росте и значении антипролетарских элементов в стране, в частности в деревне, о способах борьбы с ними, оценке международного положения с точки зрения устойчивости стабилизации и в связи с этим о политике Коминтерна. Борьба в партии вокруг этих вопросов за эти два года достигла такой степени обострения, которая ставит перед всеми нами вопрос о выборе одного из двух путей. Один из этих путей — вторая партия. Этот путь, в условиях пролетарской диктатуры, — гибельный для революции. Это путь вырождения политического и классового. Этот путь для нас заказан, запрещен, исключен всей системой наших взглядов, всем учением Ленина о диктатуре пролетариата. По этому пути мы своих единомышленников вести не можем и не хотим. (Голоса: «Но вы вели, вели. Врете!»)[232].

    Далее речь Каменева напоминала скорее ползание на коленях, нежели политическую дискуссию. Особенно если учесть, что лидеры оппозиции еще совсем недавно говорили другое и совершенно другим голосом. Тот же Каменев всего за месяц до съезда уверенно и твердо декларировал: «Мы заявляем, что в какое бы положение ни поставила нас зарвавшаяся и потерявшая голову группа раскольников-сталинцев, мы будем отстаивать дело ленинской партии, ленинской революции октября 1917 г., ленинского Коминтерна — против оппортунистов, против раскольников, против могильщиков революции».

    На съезде же перед фактом своей полной изоляции и фатального поражения Каменев пел уже другие песни и другим голосом[233]:

    «Каменев. Наша позиция перед этим выбором — вторая партия или назад в партию, — ясна: назад в партию во что бы то ни стало. (Шум.)

    Голос. Обойдемся без вас.

    Каменев. И мы просим съезд, если этот съезд хочет войти в историю не съездом дробления, а съездом умиротворения в партии, — помогите нам в этом деле. (Шум) Голос. Обойдемся и без вас, два года уже обходились.

    Голос. Вы в историю уже вошли.

    Голос. Откажитесь от меньшевизма.

    Голос. Откажитесь от троцкизма!

    Каменев. Рабочий класс хочет этого примирения. Несмотря на все разногласия, несмотря на всю остроту борьбы, у нас есть с вами общий интерес, — это сохранение единства партии, как основного рычага диктатуры пролетариата. (Шум)»[234].

    Видимо, Сталин саркастически усмехался в душе и даже злорадствовал, наблюдая за этим политическим пресмыкательством. Он не просто ненавидел Каменева, но и презирал его, так как слишком хорошо знал. Это были совершенно разные люди, и то, что они оказались по разную сторону баррикад — не случайность, а неизбежная закономерность.

    Сталин, как говорится, на полную катушку использовал провал оппозиции: помимо всего прочего, он постарался использовать этот крах для дискредитации ведущих лидеров оппозиции, часто ссылавшихся на то, что они были ближайшими сподвижниками Ленина (Зиновьев и Каменев). Развеять ореол соратников Ленина было необходимо, чтобы расчистить себе дорогу к этому пьедесталу. И Сталин не преминул воспользоваться этим.

    Он сам себе ставил вопросы и сам же давал на них вполне определенные ответы, призванные окончательно развеять бытовавшее тогда еще в партии мнение, что Зиновьев и Каменев достойны доверия и уважения как самые ближайшие сподвижники усопшего вождя. Сталин говорил: «Но вот вопрос: есть ли в большевистских традициях то, что позволяла и продолжает позволять себе оппозиция? Оппозиция организовала фракцию и превратила её в партию внутри нашей большевистской партии. Но где это слыхано, чтобы большевистские традиции позволяли кому-нибудь допускать такое безобразие? Как можно говорить о большевистских традициях, допуская вместе с тем раскол в партии и образование в ней новой, антибольшевистской партии?

    Далее. Оппозиция организовала нелегальную типографию, заключив блок с буржуазными интеллигентами, которые, в свою очередь, оказались в блоке с явными белогвардейцами. Спрашивается: как можно говорить о традициях большевизма, допуская это безобразие, граничащее с прямой изменой партии и Советской власти?

    Наконец, оппозиция организовала антипартийную, антисоветскую демонстрацию, апеллируя к «улице», апеллируя к непролетарским элементам. Но как можно говорить о большевистских традициях, апеллируя к «улице» против своей партии, против своей Советской власти? Где же это слыхано, чтобы большевистские традиции допускали такое безобразите, граничащее с прямой контрреволюционностью?»[235].

    Было бы, однако, неверным представлять, что только или прежде всего Сталин и его сторонники придерживались столь непримиримой точки зрения в отношении оппозиции и ее лидеров. Достаточно привести высказывания тех, кто вскоре сам стал жертвой сталинских приемов политической борьбы, чтобы убедиться в ином. Так, А. Рыков, тогда председатель Совнаркома и один из ведущих деятелей партии (его встречали овациями всего зала, как и Сталина), в ответ на речь Каменева говорил: «Начав с сомнений в социалистическом характере обобществленной промышленности, с утверждения о невозможности построения социалистического общества в СССР из-за технической отсталости народного хозяйства, — они кончают утверждением о буржуазном перерождении нашего государства, власти и партии, что проводником этого перерождения, по их мнению, являются центральные органы партии. Именно эти обвинения с наибольшей ясностью вскрывают меньшевистскую основу всей их идеологии. Именно эти обвинения, благодаря их чудовищной лживости, поставили грань между оппозицией и рабочим классом, между оппозицией и нашей партией»[236].

    Еще более примечателен следующий пассаж из выступления Рыкова: «Они говорят, что при Ленине не было обычая исключать из партии за взгляды; это неверно, исключали и за взгляды. Но если бы была в свое время хоть какая-нибудь попытка рабочей оппозиции организовать несколько сот своих единомышленников, дать им знамена для выступления на Красной площади с лозунгами «да здравствует рабочая оппозиция, долой ЦК»…

    Голос. Мы бы их расстреляли»[237].

    Хотя последние слова и не произнесены Рыковым, но они более чем органично вписываются в весь контекст и пафос его речи. Так что одного Сталина упрекать в кровожадности не приходится. Некоторые в то время даже перещеголяли его. Сталин же сам открыто к этому не призывал. Более того, он постарался извлечь выгоду из сложившегося положения и попытался представить себя в явно великодушном облике. Он, в частности, заявил: «Не ясно ли, что апелляция к «улице» превратилась бы в прямой путч против Советской власти? Разве трудно понять, что эта попытка оппозиции, по сути дела, ничем не отличается от известной попытки левых эсеров в 1918 году? (Голоса: «Правильно!») По правилу, за такие попытки активных деятелей оппозиции мы должны были бы переарестовать 7 ноября. (Голоса: «Правильно!». Продолжительные аплодисменты.) Мы не сделали этого только потому, что пожалели их, проявили великодушие и хотели дать им возможность одуматься. А они расценили наше великодушие как слабость»[238].

    Что касается великодушия генсека, то на этот счет можно придерживаться различных мнений. Мне лично представляется, что дело было не в великодушии Сталина, а в определенных политических расчетах, определявших его линию поведения в тех обстоятельствах. Ведь он отлично отдавал себе отчет в том, что применять суровые карательные репрессии по государственной линии в отношении недавних членов высшего партийного руководства было, по меньшей мере, рискованно. Многие как в самой партии, так и вне ее, могли бы это истолковать превратно, и отнюдь не в пользу Сталина. Слишком узок был отрезок времени — от пребывания лидеров оппозиции на вершинах партийного Олимпа до их устранения как врагов советской власти — чтобы решиться на крайние меры. Необходимо было дать поработать времени, создать соответствующие условия, чтобы такие меры были восприняты партийной массой, да и населением страны, если не с горячим одобрением, то с пониманием. А Сталин, как я уже не раз подчеркивал, умел проявлять выдержку и терпение и наносил сокрушительные удары по своим противникам лишь после того, как были подготовлены все необходимые условия, гарантирующие ему полный успех.

    В связи с борьбой против объединенной оппозиции всплывает один довольно пикантный вопрос. В западной историографии достаточно широкое распространение получила точка зрения, что генсек использовал в своей борьбе такое средство, как разжигание антисемитизма, поскольку ведущие фигуры оппозиции были евреями. Думаю, что здесь необходимо внести определенную ясность. Хотя в дальнейшем специальный раздел будет посвящен данной проблеме, когда речь пойдет о последних годах политической деятельности Сталина.

    В некоторых местных парторганизациях, конечно, имели место проявления антисемитизма. Это документально прослежено на базе партийных архивов Смоленской области, захваченных во время войны гитлеровцами и доставшихся потом американцам. Они подверглись тщательному изучению и на их основе на Западе опубликован ряд работ[239]. Тема антисемитизма возникала (правда, как-то мимолетом, в качестве второстепенной) и в ходе борьбы с оппозицией. Троцкий однажды в ходе полемики сослался на материалы заседаний партийных ячеек. В ходе этих заседаний высказывались такие мнения: «Троцкий на протяжении длительного времени ведет раскольническую политику. Троцкий не может быть коммунистом — даже его национальность показывает, что он сочувствует спекулянтам». А что касается Зиновьева и Каменева, то они «они ошибаются в отношении русского духа. Русский рабочий и крестьянин никогда не последует за этими нэпачами (т. е. нэпманами — Н.К.[240].

    Троцкий адресовал свои упреки Сталину и утверждал, что «дело зашло так далеко, что Сталин оказался вынужден выступить с печатным заявлением, которое гласило: «Мы боремся против Троцкого, Зиновьева и Каменева не потому, что они евреи, а потому, что они оппозиционеры и проч.». Для всякого политически мыслящего человека было совершенно ясно, что это сознательно двусмысленное заявление, направленное против «эксцессов» антисемитизма, в то же время совершенно преднамеренно питало его. «Не забывайте, что вожди оппозиции — евреи», — таков был смысл заявления Сталина, напечатанного во всех советских газетах. Сам Сталин в виде многозначительной «шутки» сказал Пятакову и Преображенскому: «Вы теперь против ЦК прямо с топорами выходите, тут видать вашу «православную» работу, Троцкий действует потихоньку, а не с топором»[241].

    Надо сказать, что Троцкий в борьбе против Сталина вообще не делал большого акцента на приписываемый Сталину антисемитизм. И, видимо, не случайно, поскольку каких-то серьезных упреков в адрес генсека в связи с этой проблемой предъявить было трудно. Какие-то кулуарные разговоры и намеки не могут служить здесь достаточным основанием для серьезных и обоснованных обвинений и выводов. Тем более, что ситуация была такова, что лица еврейской национальности занимали многие ключевые посты во всех звеньях партийного и государственного аппарата, в том числе и в органах безопасности. И Сталин как реальный политик не мог не принимать это в расчет, даже если бы он и на самом деле находился под воздействием пресловутого антисемитизма. Если стоять на почве реальных фактов, то следует отметить, что именно на XV съезде Сталин в политическом отчете счел необходимым поднять этот вопрос на уровень государственной важности. Перечислив ряд недостатков в работе партийных и государственных органов, генсек, в частности, сказал: «У нас имеются некоторые ростки антисемитизма не только в известных кругах средних слоев, но и среди известной части рабочих и даже среди некоторых звеньев нашей партии. С этим злом надо бороться, товарищи, со всей беспощадностью»[242]. Причем надо подчеркнуть, что данное замечание не повисло в воздухе, а вошло в принятую съездом резолюцию. Это наглядно показывает, что разговоры об изначально присущем Сталину антисемитизме и о том, что он уже в борьбе против объединенной оппозиции использовал жупел антисемитизма в качестве средства политической борьбы явно притянуты за уши.

    Возвращаясь непосредственно к теме работы съезда, хочется обратить внимание еще на одну любопытную деталь. На нем Сталин счел необходимым поднять вопрос о торговле водкой. От продажи водки, разрешенной несколько лет назад в целях пополнения скудного бюджета и изыскания средств на развитие промышленности, государство получало не только прибыль, но и несло огромные убытки. Повсеместно распространялось пьянство, что вызывало серьезные нарекания и наносило немалый не только нравственно-политический, но и экономический ущерб. Генсек на съезде выступил как бы в роли предтечи печально известной антиалкогольной кампании времен перестройки. Как можно убедиться, в нашей стране история имеет тенденцию многократного повторения не только в виде трагедии, но и в виде фарса. Сталин выдвинул следующую задачу, которая выглядит с точки зрения современных мерок как весьма наивная и иллюзорная. «Наконец, мы имеем такие минусы, как водка в бюджете, крайне медленный темп развития внешней торговли и недостаток резервов. Я думаю, что можно было бы начать постепенное свёртывание выпуска водки, вводя в дело, вместо водки, такие источники дохода, как радио и кино»[243]. Едва ли есть нужда говорить о том, что это благое намерение фактически так и осталось благим намерением. Надо сказать, что Сталин хорошо понимал, что проблема торговли алкогольной продукцией — многоплановая проблема. Он видел в ней не только экономические аспекты, но и социальные. Тогда соображения экономического порядка перевешивали все остальные. И это явствует из его же собственных слов: «Конечно, вообще говоря, без водки было бы лучше, ибо водка есть зло. Но тогда пришлось бы пойти временно в кабалу к капиталистам, что является ещё большим злом. Поэтому мы предпочли меньшее зло. Сейчас водка даёт более 500 миллионов рублей дохода. Отказаться сейчас от водки, значит отказаться от этого дохода, причём нет никаких оснований утверждать, что алкоголизма будет меньше, так как крестьянин начнет производить свою собственную водку, отравляя себя самогоном»[244].

    С алкоголизмом в России с тех пор (да и с более давних времен) борются не то что с переменным успехом, а скорее с перманентным провалом. Достаточно вспомнить пресловутую антиалкогольную кампанию времен перестройки. Но это — всего лишь замечание в связи с алкогольной проблемой — проблемой вечной, как сама жизнь.

    Но вернемся к предмету нашего повествования. На съезде оппозиция пыталась хоть как-то смягчить свое уже неотвратимое поражение. Главным аргументом стал призыв к сохранению единства. Видный член оппозиции (бывший секретарь ЦК Евдокимов) апеллировал к чувству классовой солидарности и общности главных целей между оппозицией и сторонниками ЦК: «…Съезд — хозяин партии и притом партии, управляющей первым в мире пролетарским государством (возгласы, шум), должен положить конец обострению борьбы и создать подлинное единство. Мы готовы (голос: «Только не с вами!») сделать все необходимое для этого. Давайте же делать то, что действительно хочет весь рабочий класс. (Голос: «Чтобы вы подполье организовывали?») Не создавайте излишних препятствий к этому, давайте создадим подлинное единство в рядах нашей партии. Жестоко ошибается тот, кто думает, что мир и спокойствие в партии можно восстановить методами отколов и массовых исключений. Жестоко ошибается и тот, кто думает, что этими методами можно успокоить ту тревогу, которая испытывается сейчас всем рабочим классом. (Шум. Голос: «Никакой тревоги!») Товарищи, давайте общими усилиями сделаем все для того, чтобы оправдать все надежды рабочего класса, связанные с работами XV съезда нашей партии»[245].

    Но все это напоминало глас вопиющего в пустыне. Другой видный оппозиционер Н. Муралов (бывший командующий Московским военным округом) попытался с помощью метафорических сравнений доказать беспочвенность обвинений в адрес оппозиции: «Товарищи, если любому из вас скажут, что вы убили свою жену, съели своего деда, оторвали голову своей бабке (Голос: «Довольно издеваться над съездом и занимать съезд такими нелепыми разговорами!»), как вы будете чувствовать себя, как вы докажете, что этого не было? (Сильный шум. Крики: «Долой! Председатель, голосуйте вопрос!»)[246].

    Но все эти и подобные им аргументы получали решительный отпор. Так, будущий автор антисталинской платформы (начало 30-х годов) М.Н. Рютин под аплодисменты делегатов заявил, что тактика оппозиции это — тактика типичных взбесившихся мелкобуржуазных авантюристов. Каковы составные элементы этой самой оппозиционной тактики? Первый элемент — лицемерие и не только лицемерие, но прямой обман партии, прямое жульничество; второй элемент — клевета; третий элемент — авантюризм; четвертый элемент — истерика и пятый элемент — хлестаковщина[247].

    Характерной чертой съезда — и это было своего рода новацией — стало зарождение того явления, которое впоследствии вполне правомерно связывали с культом личности. Я приведу несколько примеров того, что именно на этом съезде было положено фактическое начало выделению Сталина из числа других лидеров и подчеркивание его исключительных заслуг. Конечно, это были лишь первые ласточки, но они, как ни странно, в конце концов и сделали весну. Так, в приветствиях съезду раздавались такие здравицы: «Да здравствует Генеральный Секретарь ЦК партии т. Сталин! (Аплодисменты.)»

    «Товарищи, по поручению рабочих, десяти тысяч человек, еще сообщаю, что, даря вам молот, мы с собой не взяли молотобойца, рабочие просили избрать т. Сталина молотобойцем. (Аплодисменты

    «Другой подарок трудящиеся шлют съезду — вылитый из сахара барельеф-портрет нашего железного, непоколебимого генерального секретаря т. Сталина. (Аплодисменты.)»

    «Разрешите преподнести вам набивные платки, на которых портреты наших вождей — т. Ленина и т. Сталина. (Аплодисменты.)»[248].

    Примечательно, что публично Сталин был поставлен в один ряд с Лениным и удостоился чести быть назван вождем наряду с последним. Конечно, это были всего лишь единичные явления и никто тогда не мог предположить, что из этого ручейка скоро образуется мощная река, целый океан восхвалений. Кстати сказать, на самом съезде в выступлении видного сторонника генсека А.А. Андреева содержалась оценка принципиальной ошибки лидеров оппозиции, которая, по мнению оратора, заключалась в том, что Троцкий, Зиновьев и Каменев потерпели сокрушительное поражение прежде всего в силу того, что они в корне ошибались в подходе к проблеме отношений вождь — массы. Я приведу отрывок из его речи отнюдь не потому, что он был своего рода комплиментом Сталину, но и своеобразным предостережением. Вот что говорил Андреев: «Я думаю, что основной просчет в их тактике произошел по линии немарксистского подхода к вопросу об авторитете вождей. В этом у них произошел основной просчет. (Голос: «Переоценка».) (Голос: «Правильно!») Они не как марксисты подошли к этому вопросу, они подошли к этому вопросу не с точки зрения, что вожди для партии, а не партия для вождей, они подошли с точки зрения последнего положения — партия для вождей, и ошиблись. Они поддались немарксистской переоценке роли личности в истории. Они выступили как сверхчеловеки. Они думали, что достаточно будет выступить кучке мировых вождей, да еще под знаменем «большевиков-ленинцев» и т. д., чтобы партия за ними пошла. Они переоценили значение авторитета вождя, они забыли, с кем имеют дело, они забыли, что имеют дело с партией революционного класса пролетариев, они забыли, что имеют дело не с простой партией, а с партией большевиков, и тут у них произошел просчет. Тут у них произошел просчет, — они слишком понадеялись на свой авторитет, на авторитет вождей и т. д.

    Нет, авторитет вождя в нашей партии может держаться постольку, поскольку вождь идет с партией, постольку, поскольку вождь правильно ведет партию по основным путям и т. д. Но если вождь заколебался, если вождь отходит от основной политики нашей партии, если вождь изменяет ленинизму — от него ничего, даже мокренького места, не остается. Вот в чем сила нашей партии, и они просчитались в своих расчетах, забыв эту величайшую силу нашей большевистской партии»[249].

    Нет необходимости комментировать приведенный выше пассаж. Хотя он и выдержан в сугубо марксистских канонах, тем не менее дальнейший ход событий показал, что отнюдь не всегда партия контролирует своих вождей. И Сталин своей деятельностью безоговорочно доказал эту истину. Проблема вождь и партия оказалась не столь прямолинейной, не столь простой, как трактовали догматы марксизма-ленинизма. Более того, именно эта проблема стала камнем преткновения, одним из главных источников кризисных явлений и трагических потрясений, сопровождавших не только дальнейшую политическую деятельность Сталина, но и фактически всю послесталинскую историю существования Советского Союза.

    Но вернемся к освещению работы XV съезда партии. Съезд поставил окончательную точку в борьбе против объединенной оппозиции. Он принял решение исключить из партии 75 активных деятелей троцкистской оппозиции, в том числе Каменева, Лилину (жену Зиновьева), Евдокимова, Муралова, Смилгу и др., а также группу Сапронова как явно антиреволюционную (25 человек). Одновременно съезд поручил ЦК и ЦКК принять все меры идейного воздействия на рядовых членов троцкистской оппозиции с целью их убеждения при одновременном очищении партии от всех явно неисправимых элементов троцкистской оппозиции[250].

    Перед лицом таких решительных и бескомпромиссных действий оппозиция и ее лидеры (за исключением Троцкого и его ближайших сторонников) полностью приняли все условия фактически безоговорочной капитуляции. Они обратились к съезду с заявлением, которое лучше процитировать, чем о нем писать: «…Мы принимаем к исполнению требование съезда об идейном и организационном разоружении. Мы обязуемся защищать взгляды и решения партии, ее съездов, ее конференций, ее ЦК. Мы считаем неправильным и — в соответствии с резолюцией съезда — осуждаем как антиленинские взгляды, отрицающие возможность победоносного строительства СССР, социалистический характер нашей революции, социалистический характер нашей госпромышленности, социалистические пути развития деревни в условиях пролетарской диктатуры и политику союза пролетариата с основными массами крестьянства на базе социалистического строительства или отрицающие пролетарскую диктатуру СССР («термидор»).

    Своей основной ошибкой мы считаем то, что в борьбе против ЦК партии вступили на путь действий, сделавши реальной опасность второй партии. Мы должны признать ошибкой выступление 7 ноября, захват помещений (МВТУ), организацию нелегальных типографий и т. п. Мы просим съезд вернуть нас в партию и дать нам возможность участвовать в практической повседневной работе партии»[251].

    В переводе на простой и понятный язык вожди оппозиции встали на колени перед Сталиным и просили его о пощаде и милости. Генсек торжествовал победу, он знал, сколь велика ее цена для его дальнейшей политической судьбы. Но он не упивался плодами этой победы и через некоторое время дал покаявшимся лидерам оппозиции возможность вернуться в партию. Это было не проявлением великодушия победителя, а тщательно продуманным политическим действием. Сталин понимал, что против него выступали или будут выступать не только члены объединенной оппозиции, но и другие силы, явно недовольные тем стратегическим курсом, которым он намеревался вести страну. Во всем должно быть чувство меры, в том числе и в торжестве над побежденными. Тем более что все эти баталии не знаменовали собой финала борьбы, а являлись, пусть важным, но все-таки промежуточным этапом на пути утверждения единовластия в партии и стране. А такое единовластие генсек считал важнейшей предпосылкой и условием осуществления своего стратегического курса в развитии страны.

    Нельзя обойти молчанием и такой вопрос: как основные массы населения и членов партии отнеслись к разгрому оппозиции? Каково в целом было их отношение к непрекращавшейся в верхах борьбе? Многие факты свидетельствуют в пользу того вывода, что основная масса населения, в том числе и членов партии, была настроена довольно индифферентно к идейным схваткам вождей. Она не понимала и не вникала в теоретическую суть их разногласий. Причин тому много, но главная в том, что общий культурно-образовательный уровень был весьма низок. Что касается крестьянства, то о его отношении к внутрипартийной борьбе может дать некоторое представление письмо одного крестьянина, адресованное верхам. В нем есть такие примечательные моменты:

    «Крестьянин убежден, что всякая политическая борьба, борьба вверху, между вождями непременно отразится на нем, в конечном счете на его хозяйстве. А он желает только одного: чтобы оставили его в покое. Естественно, таким образом, что крестьянство протестует против того, что угрожает нарушением этого «спокойствия». Вот почему крестьянство с чувством удовлетворения узнает об исключении оппозиции из партии, полагая, что этим устраняется угроза его покою. Кроме того, у крестьянства с именами вождей оппозиции, с именами Троцкого и Зиновьева, которые известны крестьянскому населению более, чем кто бы то ни было из вождей, связаны тяжелые воспоминания о периоде «военного коммунизма», как о чем-то кошмарном, что и является прежде всего причиною неприязненного отношения крестьянства к оппозиции, вождями которой являются Троцкий и Зиновьев, имена, которые оно не может переваривать. Вот почему крестьянство одобрительно относится к факту исключения оппозиции из партии»[252].

    Можно, конечно, привести и ряд откликов противоположного толка. Однако надо сказать, что приведенное выше являлось наиболее типичным и отражало господствовавшие в стране настроения.

    Резюмируя, хочу привести оценку одного из наиболее авторитетных западных специалистов по истории внутрипартийной борьбы в советской России Р. Дэниэльса. Хотя и с рядом констатаций, содержащихся в этой оценке, можно и поспорить, но все же рациональное зерно в ней содержится. Его оценка такова: «С окончанием 15 съезда партии история оппозиции как активной политической силы завершилась. Поддержка среди рядовых членов партии быстро испарилась из-за отречений участников оппозиции и исключений их из партии. Тщетные протесты и бесплодные интриги — вот и все, что осталось у левых оппозиционеров, пока ссылки, судебные процессы и казни не положили конец их трагической истории. Крушение левой оппозиции знаменовало собой конец двойственного характера российского коммунизма. Левое течение мысли было ликвидировано, поскольку восторжествовал ленинизм, не допускающий никаких сомнений. Ориентированное на Запад, интеллектуальное, идеалистическое, связанное с русским радикальным марксизмом движение, окончательно уступило дорогу полному господству движения, имеющему внутренние корни, практичному и ориентированному на обладание властью, начало которому положил Ленин. Средства достижения революции в конце концов сами по себе стали ее целями»[253].

    Мне бы хотелось особо оттенить мысль о том, что поражение оппозиции действительно знаменовало собой отказ Сталина от химеры мировой революции, фактическое торжество курса на созидание сильного, способного выстоять в суровых мировых бурях российского государства, сплотившего вокруг себя союзные русскому народу периферийные республики. Такой курс отвечал глубоким национально-государственным интересам Советского Союза. Излишне подчеркивать, что без решительного разгрома объединенной оппозиции проводить в жизнь такой курс было просто невозможно. Надо было выбирать: двигаться дальше или маршрутами мировой революции, перспективы которой были более чем туманны, или путем созидания мощного советского государства. Третьего дано не было. И выбор напрашивался сам собой. Тем более этот выбор вытекал из всего духа сталинской политической философии.

    И в качестве заключительного аккорда данного раздела отмечу один момент. Сталин, чувствуя себя полным победителем, снова прибег к своему излюбленному приему: на первом пленуме ЦК после окончания съезда он снова внес предложение о своей отставке. Состав Политбюро (9 членов, из них 6 поддерживали генсека) не оставлял сомнений в том, что его отставка будет отвергнута. Я приведу наиболее существенные места из стенограммы, хорошо передающей атмосферу, в которой проходило обсуждение данного вопроса.

    «Сталин. Товарищи! Уже три года прошу ЦК освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК. Пленум каждый раз мне отказывает. Я допускаю, что до последнего времени были условия, ставящие партию в необходимость иметь меня на этом посту, как человека более или менее крутого, представляющего известное противоядие против опасностей со стороны оппозиции. Я допускаю, что была необходимость, несмотря на известное письмо т. Ленина, держать меня на посту Генсека. Но теперь эти условия отпали. Отпали, так как оппозиция теперь разбита. Никогда, кажется, оппозиция не терпела такого поражения, ибо она не только разбита, но и исключена из партии. Стало быть, теперь нет налицо тех оснований, которые можно было бы считать правильными, когда Пленум отказывался уважить мою просьбу и освободить меня от обязанностей Генсека. А между тем у вас имеется указание т. Ленина, с которым мы не можем не считаться и которое нужно, по-моему, провести в жизнь. Я допускаю, что партия была вынуждена обходить это указание до последнего времени, была вынуждена к этому известными условиями внутрипартийного развития. Но я повторяю, что эти особые условия отпали теперь и пора, по-моему, принять к руководству указания т. Ленина. Поэтому прошу Пленум освободить меня от поста Генерального секретаря ЦК. Уверяю вас, товарищи, что партия только выиграет от этого»[254].

    Председательствовавший на заседании Рыков поставил вопрос на голосование — в итоге просьба Сталина была отклонена при одном против. Против себя голосовал сам Сталин. И это, если уместно воспользоваться таким выражением, — один из немногих примеров его полного «политического одиночества». Выглядело все это немного парадоксально и даже в чем-то комично.

    Сталин, как говорится, завелся и поставил вопрос об упразднении поста Генерального секретаря вообще. Вот его мотивировка: «Тогда я вношу другое предложение. Может быть, ЦК сочтет целесообразным институт Генсека уничтожить. В истории нашей партии были времена, когда у нас такого поста не было.

    Ворошилов. Был Ленин тогда у нас.

    Сталин. До X съезда у нас института Генсека не было.

    Голос. До XI съезда.

    Сталин. Да, кажется, до XI съезда у нас не было этого института. Это было еще до отхода Ленина от работы. Если Ленин пришел к необходимости выдвинуть вопрос об учреждении института Генсека, то я полагаю, что он руководствовался теми особыми условиями, которые у нас появились после Х-го съезда, когда внутри партии создалась более или менее сильная и хорошо организованная оппозиция. Но теперь этих условий нет уже в партии, ибо оппозиция разбита наголову. Поэтому можно было бы пойти на отмену этого института. Многие связывают с институтом Генсека представление о каких-то особых правах Генсека. Я должен сказать по опыту своей работы, а товарищи это подтвердят, что никаких особых прав, чем-либо отличающихся от прав других членов Секретариата, у Генсека нет и не должно быть.

    Голос. А обязанности?

    Сталин. И обязанностей больше чем у других членов Секретариата нет. Я так полагаю: есть Политбюро — высший орган ЦК; есть Секретариат — исполнительный орган, состоящий из 5-ти человек, и все они, эти пять членов Секретариата, равны. Практически так и велась работа, и никаких особых прав или особых обязанностей у Генсека не было. Не бывало случая, чтобы Генсек делал какие-нибудь распоряжения единолично, без санкции Секретариата. Выходит, таким образом, что института Генсека, в смысле особых прав, у нас не было на деле, была лишь коллегия, называемая Секретариатом ЦК. Я не знаю, для чего еще нужно сохранять этот мертвый институт. Я уже не говорю о том, что этот институт, название Генсека, вызывает на местах ряд извращений. В то время как наверху никаких особых прав и никаких особых обязанностей на деле не связано с институтом Генсека, на местах получились некоторые извращения, и во всех областях идет теперь драчка из-за этого института между товарищами, называемыми секретарями, например, в национальных ЦК. Генсеков теперь развелось довольно много и с этим теперь связываются на местах особые права. Зачем это нужно?… Я думаю, что партия выиграла бы, упразднив пост Генсека, а мне дало бы это возможность освободиться от этого поста. Это тем легче сделать, что в уставе партии не предусмотрен пост Генсека»[255].

    Но вся эта, в целом логичная и достаточно убедительно мотивированная просьба, не нашла позитивного отклика. (А на это, собственно, и рассчитывал Сталин).

    Общую точку зрения выразил Председатель Совнаркома А.И. Рыков:

    «Рыков. Я предлагаю не давать возможности т. Сталину освободиться от этого поста. Что касается генсеков в областях и местных органах, то это нужно изменить, не меняя положения в ЦК. Институт Генерального секретаря был создан по предложению Владимира Ильича. За все истекшее время, как при жизни Владимира Ильича, так и после него (и в организационном и в политическом отношении…) (это было) оправдал себя политически и целиком и в организационном и в политическом отношении. В создании этого органа и в назначении Генсеком т. Сталина принимала участие и вся оппозиция, все те, кого мы сейчас исключили из партии; настолько это было совершенно несомненно для всех в партии: (нужен ли институт генсека и кто должен быть Генеральным секретарем). Этим самым исчерпан, по-моему, целиком и полностью и вопрос о завещании, (ибо этот пункт решен) исчерпан оппозицией в то (же) время так же, как он был решен и нами. Это же вся партия знает. Что теперь изменилось после XV съезда и почему (это нужно) отменить институт генсека?

    Сталин. Разбита оппозиция.

    Рыков. Ну да, оппозицию разбили благодаря хорошей работе партии, благодаря хорошей работе Центрального Комитета.

    Голос. Правильно!

    Рыков. Нужно ли эту работу портить после всех тех успехов, которых мы достигли к XV съезду? И нужно ли (особенно) ее портить (тем) (этим) этак, (чтобы за это упрекали), чтобы в (этом) нашем решении видели какую-то уступку совершенно уничтоженной оппозиции, которая никогда никак не вытекает — (и которая может быть истолкована так. По-моему.) Раз (практика при Ленине и после Ленина) и сам институт генсека (и тот, кто должен быть секретарем) и работа т. Сталина в качестве Генсека оправдана всей жизнью нашей организационной и политической как при Ленине, так и после смерти т. Ленина. Оправдана на все 100%. Никаких аргументов за то, чтобы изменить это положение (это) теперь, по-моему, нет.

    Тов. Сталин прав в одном, что (у нас) работа в Секретариате, в Политбюро и Оргбюро (и везде) была совершенно коллегиальной и все делалось за коллективной ответственностью всех. Это, несомненно, верно, но все-таки ведь ответственность тов. Сталина за Секретариат несколько большая, чем остальных членов Секретариата — это совершенно ясно, и эта ответственность должна сохраниться за ним и дальше… Я предлагаю отвергнуть предложение т. Сталина…

    Рыков. Голосуется. Кто за предложение т. Сталина: уничтожить институт Генерального секретаря? Кто против этого? Кто воздерживается? Нет.

    Сталин. Товарищи, я при первом голосовании насчет освобождения меня от обязанностей Секретаря не голосовал, забыл голосовать. Прошу считать мой голос против.

    Голос с места. Это не много значит»[256].

    Я привел весь этот сюжет потому, что он лучше всяких авторских рассуждений и комментариев характеризует как обстановку того времени, так и основную аргументацию, приводившуюся в пользу оставления Сталина на посту генсека. Конечно, все демарши с отставкой у Сталина носили не просто оттенок политической игры, но и по сути являлись таковой. Вместе с тем, надо подчеркнуть, что с точки зрения противостояния с оппозицией вопрос об оставлении Сталина на его посту носил не столько чисто личный характер, нес на себе не только груз борьбы за власть, но и касался непосредственно проведения генерального курса и стратегии партии в тот период. А сила Сталина как раз и состояла в том, что ему удалось связать воедино свое имя с проводимым курсом. Сталин, подавая прошения об отставке, не играл с огнем. Он заранее знал о том, что его заявления обречены на провал. Кстати сказать, эту мысль буквально через год-другой выскажет сам Рыков.

    Бурные, наполненные ожесточенными внутрипартийными схватками, четыре года (начиная с 1924 по 1927 год включительно) — один из важных, можно сказать рубежных, этапов в политической биографии Сталина. Полагаю, что читатель и сам на основе изложенного материала и анализа, данного мною, согласится с таким выводом. Можно было бы привести немало высказываний и оценок данного периода принадлежащих перу западных исследователей биографии Сталина, согласующихся с высказанной мной точкой зрения. Я приведу лишь одно — высказанное А Уламом. Он писал: «1927 год был для Сталина концом и началом. Как политик он довел свою роль до конца, консолидировал свою власть. С конца этого года он окончательно избавился от оппозиции, которая сковывала его первые шаги с тех пор, как он подхватил ленинскую мантию; эта партийная «знать», как он называл ее, была выброшена за борт. В будущем борьба и чистки понадобятся ему не для защиты своего главенства и своей диктатуры — это было достигнуто к концу 1927 года, — но для утверждения его в новой роли тирана-демиурга, заставляющего всю Россию повиноваться своей воле»[257].

    Разумеется, право каждого — соглашаться или не соглашаться с оценкой, сделанной одним из наиболее серьезных западных биографов Сталина. Но отрицать рациональное зерно, содержащееся в этой оценке, по меньшей мере, — трудно.

    Подводя некоторый итог, можно с достаточной долей обоснованности сделать некоторые выводы. И они, эти выводы, предельно просты: Сталин за короткий отрезок времени, прошедший со дня смерти Ленина, сумел создать прочный фундамент для упрочения своей власти в высшем эшелоне партии, да и в самой партии. Его противники из оппозиции отнюдь не являли собой неких политических идеалистов, они имели за своими плечами богатый опыт внутрипартийной борьбы и их не в меньшей мере, чем самого Сталина, занимал вопрос о власти. Они боролись со Сталиным не столько за свои идеи, сколько за рычаги верховной власти. В этом свете довольно поверхностными и лишенными реальной основы выглядят попытки многих биографов Сталина представить Троцкого, Зиновьева, Каменева и других представителей оппозиции чуть ли не жертвами коварства «азиата Сталина», которому были чужды или вовсе неизвестны элементарные понятия морали и чести. Дело здесь не в этом. Политическая борьба имеет свою логику, где доминируют политические соображения. И оппозиционеры проиграли прежде всего на политическом поле. Сталин оказался сильнее их не столько в силу своего поста генсека, сколько в силу того, что он стал выразителем курса развития страны, который отвечал ее коренным национальным интересам. И лишь во вторую очередь своей победой он обязан тому, что сумел использовать свой пост Генерального секретаря для организационного подкрепления своих политических позиций.

    И, конечно, отнюдь не второстепенное значение имели факторы личного свойства. В отличие от лидеров оппозиции Сталин в тот период вел себя скромно, старался не играть роль вождя. И в этом плане он разительно выделялся на фоне таких амбициозных фигур, как Троцкий и Зиновьев. Личное поведение генсека помогало привлекать на его сторону рядовых членов ЦК, завоевывать популярность среди партийных масс. В качестве одного из доказательств этого сошлюсь на А. Микояна — активного участника событий тех лет и многолетнего соратника Сталина. В своих мемуарах А. Микоян писал: «Сталин держал себя на посту генсека скромно. Я бы сказал, чрезвычайно скромно, подчеркнуто скромно. Даже иногда держал себя так, как будто он и не генсек, а один из секретарей ЦК. И до этого, кажется, ни разу даже не подписывался как генсек, а подписывался просто как секретарь ЦК.

    На заседаниях Политбюро он никогда не председательствовал. Не без его влияния и участия был сохранен порядок до Великой Отечественной войны, по которому председательствование осуществлялось одним из членов Политбюро (сперва Каменевым, потом Рыковым, а затем Молотовым), хотя повестку подготавливал Генеральный секретарь Сталин. На заседаниях он вел себя скромно, первым не высказывался. Как правило, прислушивался к мнению других. Потом выражал согласие или особое мнение, что создавало очень хорошую, товарищескую атмосферу для выражения своих мнений товарищами, поскольку Сталин, не высказываясь первым, не связывал людей своим мнением»[258].

    Мне кажется, что свидетельство Микояна, хотя оно и не содержит в себе политической оценки причин победы Сталина над оппозицией, помогает понять, так сказать, морально-психологические факторы, способствовавшие самой победе. В конечном счете личные качества любой крупной политической фигуры так или иначе, но неизбежно входят в положительный или отрицательный ресурс этой фигуры, и в немалой степени определяют его судьбу.


    Примечания:



    1

    Гегель. Соч. Т. VIII. М. 1935. С. 7–8.



    2

    Ф. Шиллер. Избранное. М. 1954. С. 45.



    19

    Н.А. Бердяев. Философия свободы. Истоки и смысл русского коммунизма. М. 1997. С. 338.



    20

    Там же. С. 361–362.



    21

    Цитируется по интернетовскому сайту стихов А. Ахматовой.



    22

    И.В. Сталин. Соч. Т. 13. С. 19.



    23

    В.В. Невежин. Застольные речи Сталина. М. – СПб. 2003. С. 163.



    24

    В.В. Невежин. Застольные речи Сталина. С. 148.



    25

    Ю.А. Жданов. Взгляд в прошлое. Ростов-на-Дону. 2004. С. 227



    191

    Н.С. Хрущев. Время. Люди. Власть. Воспоминания. Т. 1. М. 1999. С. 26.



    192

    Там же. С. 27.



    193

    Совершенно недостоверную картину данного эпизода в биографии Н. Хрущева рисует один западный автор некто Виктор Александров. Он в деталях описывает энергичную борьбу Хрущева против Троцкого в 1923 году, ставя все факты с ног на голову. См. Victor Alexandrow. Das Leben des Nikita Chrutschow. Munchen. 1958. S. 32.



    194

    См. Борис Соколов. Берия. Судьба всесильного наркома. М. 2003. С. 34.



    195

    Б.И. Николаевский. Тайные страницы истории. С. 186.



    196

    И.В. Сталин. Соч. Т. 7. С. 31.



    197

    Там же. С. 122.



    198

    Письма во власть. 1917 — 1927. С. 523.



    199

    Письма во власть. 1917 — 1927. С. 564–565.



    200

    И.В. Сталин. Соч. Т. 6. С. 7.



    201

    И.В. Сталин. Соч. Т. 6. С. 8.



    202

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 209–210.



    203

    Н. Валентинов (Н. Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии. С. 308–309.



    204

    ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций н пленумов ЦК. Часть II. М. 1936. С 95.



    205

    И.В. Сталин. Соч. Т. 8. С. 120–121.



    206

    Лев Троцкий. Моя жизнь. С. 496–497.



    207

    Лев Троцкий. Моя жизнь. С. 497.



    208

    См. Robert Vincent Daniels. The conscience of the revolution. Communist opposition in Soviet Russia. Cambridge. 1960. p. 267.



    209

    И.В. Сталин. Соч. Т. 8. С. 59.



    210

    Там же. С. 56.



    211

    Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925 — 1936 гг. М. 1995. С. 72–73.



    212

    ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть II. С. 106.



    213

    Цит. по В.А Сахаров. «Политическое завещание» Ленина. Реальность истории и мифы политики. С. 601.



    214

    «Известия ЦК КПСС». 1989 г. № 12. С. 196.



    215

    Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923–1927. Т. 1. М. 1990. С. 24. (Редактор-составитель Ю. Фельштинский)



    216

    Там же.



    217

    Е.Г. Гимпельсон. НЭП. Новая экономическая политика Ленина — Сталина. Проблемы и уроки. (20-е годы XX века). М. 2004. С. 78.



    218

    КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть II. М. 1953. С. 171.



    219

    Власть и оппозиция. Российский политический процесс XX столетия. М. 1995. С. 130.



    220

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 53.



    221

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 86.



    222

    КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть II. С. 311.



    223

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 172–173.



    224

    Там же. С. 336.



    225

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 346–347.



    226

    «Правда» 26 августа 1988 г.



    227

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 309.



    228

    Там же. С. 311–312.



    229

    XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М. — Л. 1928. С. 177.



    230

    XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М. — Л. 1928. С. 177.



    231

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 351.



    232

    XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 251–252.



    233

    Там же. С. 348.



    234

    XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 256.



    235

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 365.



    236

     XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 259.



    237

    Там же. С. 261.



    238

     И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 366.



    239

    Подробнее об этом см. Евгений Кодин. «Смоленский архив» и американская советология. Смоленск. 1998.



    240

    Robert Vincent Daniels. The conscience of the revolution. p. 304.



    241

    Лев Троцкий. Сталин. Т. 2. С. 171.



    242

    И.В. Сталин. Соч. Т. 10. С. 324.



    243

    Там же. С 312.



    244

    Там же. С. 232.



    245

    XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 235.



    246

    Там же. С. 308.



    247

    Там же. С. 293.



    248

    Там же. С. 323–324, 904.



    249

    XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 206.



    250

    Там же. С 1247.



    251

    XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 1266–1267.



    252

    Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918 — 1932 гг. М. 1998. С 201.



    253

    Robert Vincent Daniels. The conscience of the revolution. Communist opposition in Soviet Russia. p. 320. 



    254

     «Родина». 1994 г. № 1. С. 68.



    255

    «Родина». 1994 г. № 1. С. 68.



    256

    «Родина» 1994 г. № 1.С. 68–69.



    257

    Adam В. Ulam. Stalin. The man and his era. p. 273.



    258

    Анастас Микоян. Так было. Размышления о минувшем. М. 1999. С. 367.









     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх