Глава 7

Сидя в одиночестве в своей каюте, я не мог прогнать из головы мысль о том, что с каждым оборотом винтов мы уходим все дальше и дальше от безопасного района. Далеко ли мы ушли от кромки льда? Успеем ли мы, если произойдет какая-нибудь неприятность, возвратиться к открытой воде до того момента, когда жизнь в этом стальном корпусе окажется уже невозможной?

Я твердо решил выбросить эти мысли из головы. И все же, несмотря на огромные усилия не думать об этом, а вынужден был сознаться себе в том, в чем я не признался бы никому другому.

Я боялся.

Признавшись себе в этом, я почувствовал облегчение. В конце концов, надо быть каменным, чтобы не чувствовать никаких опасений в такой обстановке, хотя то, что я чувствовал, было, пожалуй, нечто большее, чем опасения. Я был в каком-то подавленном состоянии, от которого никак не мог избавиться. Это чувство было мне уже знакомо.

Наконец я нашел объяснение. «Война, — подумал я. — Я уже давно не вспоминал о ней».

Когда в 1943 году мне впервые пришлось выйти в боевой поход, я испытывал примерно такой же страх. Дело в том, что как тогда, так и сейчас передо мной была неизвестность.

Страх — это уродливое порождение неосведомленности и воображения. Меньше чем через год после окончания военно-морского училища в Аннаполисе я оказался на своем первом корабле — подводной лодке «Джек», направлявшейся в море в район южнее Токио, который был известен подводникам как район ожесточенных боев с противником.

Я очень опасался тогда, что не справлюсь с возложенными на меня обязанностями — управлением торпедной стрельбой. На основе наблюдений в перископ, производимых командиром лодки, я должен был так рассчитать исходные данные для стрельбы торпедами, чтобы они поразили цель. Мы прошли большую практику стрельбы по кораблям-целям в Нью-Лондоне и на Гавайских островах, но учебная стрельба по своим кораблям одно дело, а боевая стрельба по японским кораблям — совсем другое. Когда настало время действовать, я почувствовал, что растерялся. «Неопытный юнец, говорили, наверное, про меня, как только ему доверили такое дело?»

Это произошло ранним утром 26 июля, еще до наступления рассвета. Установив гидролокационный контакт с конвоем из пяти судов, которые шли из Токийского залива в южном направлении, мы увеличили скорость и всплыли. Но как только забрезжил рассвет, «Джек» снова нырнул под воду. Мы шли на перископной глубине впереди конвоя, и командир лодки капитан 2 ранга Дайкерс хорошо видел на освещенной линии горизонта пять японских судов. Вскоре он начал громко сообщать дистанцию и другие данные о судах конвоя. Я почти автоматически устанавливал их на приборе управления стрельбой, для того чтобы вычислить курс и скорость судов противника. Я покраснел, как будто рядом с моим лицом включили электрическую грелку. Я почувствовал слабость, меня лихорадило.

Но вот настал момент, когда чувство страха совершенно исчезло. Я вообразил себе конвой так ясно, как будто в перископ смотрел я, а не командир. Казалось, что все очень просто. Я понял, что мы охотники, а японский конвой — преследуемая нами дичь.

Через несколько минут настал момент стрельбы.

— По приходе цели на пеленг залпа открывайте огонь, — приказал Дайкерс.

— Установлено! — доложил я, введя в прибор пеленг залпа.

Прошло несколько секунд, и я почувствовал, как лодка слегка вздрогнула. Выстреленные торпеды помчались к цели, которая находилась от нас за тысячи метров.

Не теряя ни секунды и не дожидаясь, когда торпеды достигнут цели, Дайкерс перенес прицел на следующее судно конвоя. Он быстро продиктовал мне новые данные, и я без промедления ввел их в прибор управления стрельбой. Никогда до этого я не действовал с такой быстротой.

— Установлено! — доложил я тут же.

Лодка снова вздрогнула, когда из ее носовых аппаратов вышли торпеды, общий вес которых составлял более тринадцати тонн. В носовых аппаратах торпед больше не было. Командир начал разворачивать лодку и приводить цель на кормовой курсовой угол, для того чтобы использовать кормовые торпедные аппараты. В этот момент, казалось, весь океан был потрясен огромным взрывом. Торпеды попали в цель! Это были наши торпеды.

— Поднять перископ! — приказал Дайкерс. — Два судна тонут! Даю данные на третью цель.

— Установлено! — снова докладываю я.

Теперь к цели помчались кормовые торпеды. Одновременно мы услышали взрывы глубинных бомб: японцы начали контратаку. Однако бомбы взрывались слишком далеко от нас. Корабль, сопровождающий конвой, сбрасывал их, по-видимому, наугад.

Дайкерс ликовал. Он снова приказал поднять перископ.

— Посмотри, Калверт, — сказал он, подзывая меня к перископу.

Устанавливая данные для стрельбы на приборе управления огнем, производя расчеты в уме, передвигая рукоятки по шкалам приборов, я действовал автоматически и имел дело лишь с инструментами и числами. Теперь я увидел в перископ результаты своих действий. Огромное серое судно, казалось, стояло на корме, а его носовая часть вылезла из воды на сотню метров. В борту зияла большая пробоина, и через нее были видны развороченные машины и котлы. Спасательные шлюпки раскачивались на шлюпбалках в вертикальном положении. По борту тонущего судна карабкались и падали в воду люди. В нескольких сотнях метров позади виднелось опрокинувшееся на борт второе судно, над которым возвышался столб черного дыма. Люди торопливо опускали на воду спасательные шлюпки. Развернув перископ на другой борт, я увидел не далее чем в двадцати метрах от нас переполненную людьми шлюпку. Некоторые из них с ужасом показывали на наш перископ; несколько человек, оставаясь в воде, держались руками за планширь шлюпки.

Я передал перископ командиру. К этому времени торпедные аппараты были перезаряжены, и мы приготовились дать залп по одному из оставшихся судов конвоя.

Командир быстро определил пеленг, дистанцию и другие данные для стрельбы.

— Залп!

Но прежде, чем торпедист успел нажать кнопку, корма нашей лодки буквально подскочила кверху от очень сильного взрыва. Взрыв был такой оглушительный, что все предыдущие по сравнению с ним казались не громче, чем звук лопнувших детских шариков.

Нас обнаружил незаметно подкравшийся самолет противника. Может быть, летчик сам увидел наш перископ, а может быть, ему указали на него японцы, находившиеся в спасательной шлюпке. Так или иначе, но нас обнаружили. Я не знаю, что произошло от этого взрыва с переполненной японскими моряками спасательной шлюпкой, но ей повидимому, тоже досталось.

Командир предпринял отчаянные усилия, чтобы уйти на глубину. Лодка начала быстро погружаться все глубже и глубже. Остановить погружение горизонтальными рулями оказалось невозможным, так как их заклинило взрывом. Полный ход назад также не возымел своего действия. Мы уже значительно превысили предельную глубину погружения. Я хорошо понимал все происходящее, Но сделать что-нибудь для прекращения погружения не мог. Командир поста погружения и всплытия всеми силами старался устранить неисправность горизонтальных рулей и одновременно продул главные балластные цистерны. Я продолжал неподвижно стоять у своего бесполезного в этот момент прибора управления огнем. И, удивительно, несмотря на то, что это могли быть последние минуты жизни, я был совершенно спокоен.

Но вот наконец настал момент, когда воздух высокого давления начал вытеснять воду из балластных цистерн. Как раненый зверь, лодка неохотно прекратила стремительное движение вниз. Быстро взглянув на глубомер, я с трудом перевел дыхание. Я не знал, увижу ли снова тех людей на судостроительной верфи в Гротоне, которые построили нашу лодку с таким запасом прочности, но я дал себе слово, что, если мне это удастся, я обязательно угощу их коньяком.

Теперь лодка быстро всплывала, пожалуй даже слишком быстро. Командир поста погружения и всплытия открыл клапаны вентиляции, чтобы выпустить из цистерн лишний воздух и приостановить этим стремительный подъем лодки. Но прекратить всплытие теперь было так же трудно, как несколько минут назад было трудно приостановить погружение. Лодка выскочила на поверхность как пробка. По-видимому, это было слишком неожиданно для летчика, потому что мы успели снова нырнуть под воду, прежде чем он сбросил вторую бомбу. Хотя на этот раз она взорвалась не так близко, как первая, лодку встряхнуло не менее сильно. Я взглянул на прибор управления огнем: стекла треснули, но механизмы из строя, кажется, не вышли.

Сможем ли мы выстрелить еще хоть одну торпеду? Я думал, что это будет совершенно невозможно. Около меня на палубе валялся сорванный с переборки дребезжащий приемник радиолокационной станции. Командир все еще держал в руке одну из рукояток перископа, отскочившую во время взрыва первой бомбы. Палуба была усеяна осколками разбитых электрических лампочек. Из поврежденной воздушной магистрали где-то с шипением вырывался воздух.

Когда мы достигли глубины шестидесяти метров, командиру поста погружения и всплытия удалось наконец ввести в строи горизонтальные рули, и лодка снова стала управляемой.

Но в этот день атаковать нам больше не удалось. Всплыв на перископную глубину, мы обнаружили, что в цилиндр перископа попала вода, торпедные аппараты повреждены, а горизонтальные рули действовали очень неустойчиво, и, самое главное, один из оставшихся транспортов конвоя вместе с кораблем охранения находился от нас на расстоянии не менее трех миль и продолжал увеличивать его самым полным ходом. Самолета уже не было: он или израсходовал свои бомбы, или решил, что, получив серьезные повреждения, лодка затонула. (После войны мы узнали, что наше второе предположение оказалась правильным.)

Как видите, мое боевое крещение было довольно бурным. Напряженные моменты были и позднее, но я всегда считал, что мы найдем выход из любого положения, каким бы опасным оно ни было. Неизвестного для меня больше не существовало.

Внезапно мои воспоминания оборвались. Близилось утро. Сколько же я просидел здесь? Много лет я не вспоминал о военных годах. Но и прежде такие подробности о моем боевом крещении никогда, пожалуй, не всплывали в моей памяти.

Однако между моим положением в минувшие военные годы и положением, в котором я находился теперь, была большая разница. Тогда я был молодым парнем, и рядом со мной был командир лодки, готовый встретить любую опасность. Он был находчив, и ему всегда везло.

Здесь же, на «Скейте», я совсем в другом положении. Как бы ни были велики мои сомнения и страх, я мог признаться в этом только себе. Я ни в коем случае не должен был высказывать их на людях. Правда, я мог сделать это невольно, но во всяком случае я должен был прилагать все усилия, чтобы казаться спокойным и уверенным. Выйдя из каюты, я направился в центральный пост. Наклонившись над прокладочным столом, Николсон все еще работал над картами.

— Николсон, — обратился я к нему, — я собираюсь прилечь отдохнуть, последи за всем, пожалуйста.

Я проснулся через четыре часа и сразу же пошел в центральный пост взглянуть, насколько мы продвинулись вперед. «Скейт» продолжал идти к Северному полюсу шестнадцатиузловым ходом. Мы отошли от кромки льда более чем на сто миль. Что бы ни случилось, всплыть на поверхность теперь нельзя: чистая вода от нас далеко.

Я посмотрел на регистрирующий прибор эхоледомера. Перья методично продолжали вычерчивать контур свисающих над нами ледяных хребтов. Иногда перья сходились в верхней части бумажной ленты и вычерчивали тонкую черную линию, что указывало на разводье или полынью над нами. Потом они снова расходились и начинали рисовать поперечный разрез следующей льдины. Идя шестнадцатиузловым ходом, «Скейт» продвигался за минуту больше чем на пятьсот метров. Если перья рисовали черную линию в течение минуты или более, это означало, что мы проходим под участком открытой воды (или под его частью), длина которого не меньше пятисот метров. Такая полынья могла оказаться вполне достаточной для достижения поставленной нам цели — всплытия на поверхность во льдах.

Наш специалист по льдам Уолт Уитмен объяснил нам происхождение разводий. Господствующие в Северном Ледовитом океане ветры и течения оказывают огромное давление на ледяной покров. Сплошная ледяная корка трескается, и в результате образуются отдельные плавающие льдины самых различных размеров (некоторые из них достигают нескольких миль в диаметре). Эти льдины находятся в постоянном движении, сталкиваются и налезают одна на другую.

Однако процесс этот происходит очень медленно. Иногда в результате огромного многочасового давления друг на друга ледяные глыбы весом в миллионы тонн спаиваются, и в этих местах образуются ледяные хребты. Уолт рассказал нам, как он однажды, находясь на льдине, наблюдал образование такого хребта. Это происходило медленно, но неотвратимо, несмотря на отсутствие признаков ветра или течения. Давление на льды передавалось из районов, отстоящих на несколько миль. Такой процесс может, конечно, иметь и обратный ход. Несмотря на отсутствие видимых причин, в льдине вдруг появляется трещина, и между двумя ледяными полями образуется сверкающая полоса чистой воды.

В своей книге «Фрам» в полярном море» Нансен описывает, как однажды, отойдя на некоторое расстояние от затертого льдами судна, он обнаружил полосу чистой воды в том месте, где несколько часов назад был сплошной лед. И это произошло отнюдь не в солнечный день, а в холодную лунную ночь. «Сверкающие в лунном свете темные волны среди льдов представляли собой поистине удивительное зрелище, — пишет Нансен. — С ледяной возвышенности мне было хорошо видно, что полоса воды простиралась на север до самого горизонта».

Хотя слово «озеро», пожалуй, наиболее подходящий термин для названия участков открытой воды в полярных льдах, Уолт пользовался в своем рассказе об Арктике и другими терминами. Он разделяет участки открытой воды на две основные группы: узкие и длинные, называемые разводьями, они образуются в трещинах ледяных полей на протяжении всего года; и участки, похожие на озера, имеющие очертания неправильного круга или прямоугольника, образующиеся из разводий, как правило, только в летний период. Уолт называет такие участки заимствованным у русских термином «полынья», что в свободном переводе означает любой участок открытой воды во льдах.

Полыньи образуются чаще всего летом, в период сравнительно высокой температуры. По наблюдениям Нансена, средняя температура в Арктике в летний период удерживается около нуля градусов. В такие периоды вода в трещинах не замерзает и, если лед не движется, разводья остаются открытыми. Концы разводий обычно заполняются льдом, а средняя часть расширяется, и они принимают очертания круга, квадрата или прямоугольника. В зимнее время, когда температура в Арктике намного ниже нуля, образующиеся в трещинах разводья замерзают, не успевая развиться в более широкие участки открытой воды — полыньи.

Уолт рассказал нам также, что ширина разводий колеблется от нескольких метров до нескольких километров. Часто они бывают очень длинными, иногда извилистыми и пересекают огромные ледяные просторы. Размеры полыней также весьма различны — от маленького пруда, площадью в десяток квадратных метров, до огромных озер, диаметр которых достигает нескольких сотен метров.

Уолт много раз летал над Северным Ледовитым океаном, до того как принял участие в нашем походе. Он рассказал нам, что открытые участки воды встречаются довольно часто и расстояние между ними, как правило, не превышает нескольких миль. Однако пока что его наблюдения не подтверждались. Мы прошли уже около шестидесяти миль под сравнительно Легким движущимся паковым льдом, но еще не встретили ни одной достаточно большой полыньи.

В полученном мной оперативном приказе говорилось: «Использование Северного Ледовитого океана для боевых действий окажется возможным, если лодки будут в состоянии всплывать на поверхность хотя бы периодически…»

Доказать возможность всплытия в арктических льдах — основная задача нашего похода.

Полярный паковый лед в средних числах августа, сфотографированный с высоты 5,5 тыс. метров. Черные пятна — свободная от льда вода; маленькие серые пятна — небольшие водоемы из растаявшего льда и снега. Видны также торосистые ледяные хребты, образовавшиеся в результате сжатия ледяных полей

Однако в это воскресное августовское утро наше плавание подо льдом фактически ничем не отличалось от подводного плавания где-нибудь в спокойных водах залива Лонг-Айленд. Так, без каких-либо затруднений, мы могли бы пройти еще тысячи миль, ибо в подводном положении нам совершенно безразлично, находимся мы в Северном Ледовитом океане или в Карибском море. Но в Северном Ледовитом океане подводная лодка не сможет действовать до тех пор, пока она не получит возможности всплывать на поверхность. Находясь на глубине, мы не можем поддерживать радиосвязь, производить метеорологические наблюдения, обнаруживать самолеты, запускать ракеты. Короче говоря, боевое использование подводной лодки в Северном Ледовитом океане без всплытия на поверхность невозможно.

Предпринимавшиеся ранее попытки в этом направлении оказались безуспешными. Несколько удачных всплытий, осуществленных в сороковых годах подводными лодками, на которых плавал Уолдо Лайон, производились у кромки пакового льда, где участки чистой воды представляли собой, по существу, не полыньи, а обширные районы между плавающими ледяными полями. Но какими бы эти попытки ни казались смелыми в свете несовершенного оборудования и приборов того времени, мы не могли извлечь из них для себя ничего полезного. Подводная лодка «Карп», например, пробовала всплывать в вертикальном направлении путем продувания цистерн главного балласта. Наш опыт и расчеты показали, что такое всплытие, как бы осторожно оно ни проводилось, будет для «Скейта» настолько быстрым, что любое случайное столкновение со льдом может оказаться гибельным.

Первая попытка атомной подводной лодки всплыть в полынье также оказалась неудачной. Совершая такое всплытие прошлой осенью, «Наутилус», несмотря на все меры предосторожности, серьезно повредил свои перископы, наткнувшись на небольшую плавающую льдину. Это событие чуть было не помешало «Наутилусу» выполнить задание.

Обо всем этом мы много думали, идя подо льдом на север. Когда нам попытаться всплыть? После того как дойдем до полюса? Достижению полюса под водой ничто не мешает, в то время как попытка всплыть может кончиться получением повреждений, которые заставят нас возвратиться. Выиграем ли мы что-нибудь в этом случае? Абсолютно ничего. Поэтому я решил, что лучше сначала дойти до полюса, а затем уже приступить к экспериментам по всплытию.

Я взглянул на часы. Подходило время воскресного богослужения. Как командир, я обязан был следить за тем, чтобы этот религиозный обряд не нарушался, когда корабль находится в море. В матросский кубрик, где обычно проводилось богослужение, мне надо было идти мимо эхоледомера. Находившийся около него Уолт Уитмен внимательно рассматривал разрез бесконечных ледяных полей, под которыми шел «Скейт».

— Командир, — обратился он ко мне, — участки чистой воды стали появляться чаще. Вот! Посмотрите, например, на этот!

Перья регистрирующего прибора эхоледомера в течение почти целой минуты рисовали сравнительно длинную тонкую черту. Затем одно из перьев внезапно отклонилось вниз.

— Это, пожалуй, самый крупный участок из всех встречавшихся нам, — сказал Уолт с воодушевлением. — Я не уверен, встретится ли нам еще такой.

Мне сразу же пришла в голову мысль, что экипаж очень нуждается во встряске, которая развеяла бы уныние и разочарование, вызванное вчерашним сообщением о «Наутилусе».

— Мы отслужим молебен позднее, — сказал я. — Вызывайте штурманскую группу.

В течение нескольких недель мы тренировали специальную группу к выполнению того, что необходимо в такой критический момент нашего похода. Хотя никто из группы не ожидал, что это произойдет так скоро, все входящие в нее быстро заняли свои места: Билл Коухилл — на посту погружения и всплытия; лейтенант Эл Келлн встал у эхоледомера; общее руководство взял на себя Николсон.

Совершая на малом ходу галсы в различных направлениях под предполагаемой полыньей и прокладывая пройденный путь на карте, мы попытались получить таким образом очертания участка чистой воды. Такие действия были для нас новыми, и мы, по-видимому, допускали некоторые ошибки и неточности, но на карте появился тем не менее приблизительный контур полыньи. Наконец настал момент, когда мы остановились, считая, что над нами находится центр полыньи.

Я приказал поднять перископ. Моему взору представилась огромная медуза, грациозно размахивающая своими щупальцами. Неизменяющееся положение медузы относительно перископа подсказывало мне с точностью, недоступной для наших приборов, что лодка совершенно неподвижна.

Опуская перископ, я еще раз взглянул на карту, а потом спросил у Эла Келлна, что показывает эхоледомер и действительно ли над нами чистая вода. Спокойно посмотрев на меня, он в знак того, что все в порядке, поднял левую руку, большой и указательный пальцы которой были согнуты в кольцо, а остальные слегка приподняты вверх.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх