Глава 4

По истечении двух лет учебы и работы под руководством адмирала Риковера я был назначен командиром третьей по счету атомной лодки США — «Скейт». И вот теперь, в 1958 году, мы совершали свой первый полярный поход. Наша цель — далекий север, если возможно — Северный полюс, а если все будет удачно, то мы должны были пройти подо льдом даже дальше.

Наше плавание, по крайней мере внешне, началось, как и все другие. В соответствии с намеченным планом и по соображениям специального характера мы вышли из Нью-Лондона в одну из тихих, теплых и лунных июльских ночей. Легкий ветерок, овевавший мостик «Скейта» на переходе по фарватеру спокойной Темзы, напоминал скорее о тропиках, чем об Арктике. На темных берегах мелькали ярко освещенные корпуса судостроительной верфи «Электрик боут дивижн». Меньше года назад «Скейт» был спущен здесь на воду и оборудован всем необходимым для передачи флоту.

Через несколько минут мы вошли в темные воды пролива Лонг-Айленд. Казалось, что на корабле царит полное спокойствие. На самом деле все были возбуждены и полны ожиданий. Девяносто семь членов экипажа и девять гражданских специалистов, согласившихся разделить опасность перехода, чтобы оказать нам техническую помощь, гудели как улей, высказывая самые различные предположения. Я еще не оглашал приказа целиком, но каждый имел общее представление о характере похода, и этого было вполне достаточно для самых горячих обсуждений.

Вскоре побережье штата Коннектикут превратилось в расплывчатую темную линию за кормой. Я стоял на ходовом мостике с вахтенным офицером, лейтенантом Дейвом Бойдом, который в течение нескольких месяцев занимался получением специального снаряжения и оборудования, необходимого для арктического плавания. Он ездил в Вашингтон, Филадельфию и даже на Западное побережье, для того чтобы достать требующиеся карты, специальное, навигационное оборудование, обмундирование для плавания в северных широтах и другие вещи, которые были необходимы или могли понадобиться в таком плавании. Он набрал большое количество книг, брошюр и учебных фильмов по Арктике и так загромоздил ими каюту, что жившие с ним два других офицера грозили выбросить его вместе с имуществом.

Стоя на мостике, мы с Дейвом прислушивались к шепоту скользящих по бортам лодки волн и с наслаждением вдыхали теплый морской воздух. Дейв сосредоточенно хмурился. Он вспомнил, что перед выходом в море никак не мог добиться устранения дефекта в монтаже одного из наших эхоледомеров.

— Мне совсем не нравится, что мы вышли, не устранив этого дефекта, — сказал Дейв.

— Вы так и не смогли уплотнить сальники кабеля? — спросил я его.

— Я еще раз вулканизировал кабель, — ответил Дейв, — но не думаю, что этого будет достаточно.

— А нельзя ли предпринять что-нибудь теперь, в море? — спросил я, беспокоясь, не допустили ли мы оплошности, не завершив всех работ по монтажу этого важного прибора во время пребывания в базе.

— Может быть, удастся что-нибудь сделать, если, конечно, позволит погода, — ответил Дейв с сомнением.

Я не стал спрашивать, можно ли устранить эту неисправность после того, как мы войдем под паковый лед. Я знал, что ответ будет отрицательным.

— А второй эхоледомер в порядке? — спросил я, указывая на прибор, установленный в верхней части надстройки рядом с перископами, радиоантеннами и другим оборудованием.

— С этим пока все в порядке, а первым я займусь, как только мы погрузимся, — сказал Дейв.

Мы понимали, что исправные эхоледомеры позволят нам на большой глубине не только обнаруживать и определять характер льда над нами, но и «видеть» поверхность моря настолько хорошо, что можно будет определить высоту и характер волнения.

Пока лодка шла через пролив Блок-Айленд к выходу в Атлантику, на мостике была тишина. Но как только форштевень «Скейта» начал рассекать океанские волны, тишина была нарушена четким голосом радиометриста, доложившего из радиолокационного поста:

— Контакт с надводной целью по пеленгу сто одиннадцать градусов. Кратчайшее расстояние до цели — две мили, будет на пеленге сто семьдесят пять градусов.

На горизонте смутно виднелись огни торгового судна, которое находилось от нас более чем в шести милях. Доклад вахтенного радиометриста означал, что мы разойдемся с судном на расстоянии не менее двух миль. Несмотря на это, Дейв, внимательно рассмотрев огни в бинокль, нагнулся к микрофону и четким голосом приказал рулевому в центральном посту:

— Лево руля! Курс девяносто пять градусов!

Нос «Скейта» покатился влево, и лодка легла на новый курс, который позволял разойтись с встречным судном на еще большем расстоянии.

Подводники всегда очень осторожны, когда речь идет о возможности столкновения, так как корпус подводной лодки непрочен, а малейшая пробоина в борту грозит гибелью лодке и всему экипажу. Так называемого «незначительного» повреждения для подводной лодки не существует, в особенности при столкновении. Управляя лодкой, хороший офицер-подводник всегда стремится провести свой корабль как можно дальше от любого объекта в море, с которым можно столкнуться.

В эту тихую спокойную ночь я не мог не задуматься над тем, что выполнение задания в Арктике потребует от нас совершенно противоположных действий. Нам было приказано изучить возможность всплытия в разводьях и полыньях, которые мы надеялись обнаружить в центральной части ледяного покрова Арктики. Вместо того чтобы обходить препятствия на возможно большем расстоянии, мы должны будем сознательно приближаться к ним. Вместо привычного измерения безопасных расстояний в милях мы должны будем измерять их в метрах. Нам, безусловно, потребуется более тщательная оценка обстановки, более точный глазомерный расчет, более осторожное маневрирование. Сможем ли мы изучить все и действовать настолько умело, чтобы успешно выполнить задание и возвратиться без повреждений и жертв? Теперь, когда мы находились на пути в Северный Ледовитый океан, у меня уже не было той непоколебимой уверенности в успехе, какую я испытывал несколько месяцев назад.

Готовясь сойти с мостика вниз, я приказал Дейву:

— Когда дойдете до пятидесятипятиметровой изобаты, погружайтесь и возьмите курс к мели Нантакет; скорость шестнадцать узлов.

Глубина вскоре позволит «Скейту» погрузиться под воду и идти со скоростью шестнадцать узлов, расходуя при этом меньше энергии, чем на четырнадцатиузловой скорости в надводном положении. Потом мы пройдем южнее хорошо известного морякам плавучего маяка на мели Нантакет — последнего маяка на пути из Америки в Европу и в пункты, расположенные на севере.

Я спустился на нижний мостик, где находится водонепроницаемый рубочный люк, ведущий внутрь лодки. Откинутая тяжелая крышка люка, похожая на дверь в хранилище банка, тускло блестела от падающего на нее из лодки слабого света. Люк и его тяжелая крышка всегда напоминали мне об изолированном, имеющем все необходимое для жизни и борьбы мире внутри подводной лодки. Через иллюминаторы на нижнем мостике были видны спокойные, освещенные лунным светом воды Атлантики.

Спустившись по длинному трапу, прикрепленному к внутренней стороне узкой водонепроницаемой стальной шахты, я оказался в середине центрального поста лодки. На боевых постах, у расположенных в этом отсеке приборов и механизмов, маячили едва различимые в слабом свете фигуры вахтенных старшин и матросов. В ночное время это помещение освещается лишь несколькими красными лампочками, так как яркий свет ослепляет выходящих на мостик и на несколько минут лишает их способности различать предметы в темноте. Освещаемые мрачным неестественным светом, зловеще поблескивали своей сталью два перископа.

Вахтенный рулевой то и дело бросает взгляд на находящийся перед ним слабо освещенный репитер гирокомпаса, он перекладывает руль и удерживает лодку на курсе, не представляя себе фактической обстановки на поверхности и полностью полагаясь на оценку находящегося на мостике вахтенного офицера. В нескольких шагах позади рулевого виден резко очерченный на фоне флуоресцирующего экрана радиолокатора силуэт вахтенного радиометриста. Следя за обнаруженной «надводной целью» — торговым судном, он убеждается, что оно расходится с нами на расстоянии почти трех миль к югу. Медленно двигающаяся по экрану светящаяся точка дает представление о курсе, которым следует это судно. Другие точки показывают расположение относительно нас находящихся в этом районе океана более отдаленных судов и кораблей.

В который уже раз при переходе с мостика в центральный пост я поражался огромной разнице, существующей между атмосферой открытого мостика и в высшей степени искусственной атмосферой внутри лодки. Находясь под водой, фактически ничего не видя собственными глазами и не имея возможности оценить обстановку на основании визуального наблюдения, мы все же уверенно ведем свой корабль и можем даже точно определить место и курс других кораблей и расстояние до них. В таких условиях нам предстоит провести целые дни, недели, а может быть, и месяцы. При плавании в обширных подводных просторах океана мы должны будем полагаться в выборе своего курса на электронные глаза, уши и нервы наших умных приборов.

Инстинктивно отмеряя шаги, я прошел по затемненному узкому коридору к офицерским жилым помещениям и вошел в маленькую, похожую на кубик каюту командира лодки.

Откидная койка, небольшая книжная полка над ней, маленький столик, стул, убирающийся в выемку в переборке, умывальник (как в пульмановском вагоне), крошечный гардероб, внутренний телефон, прикрепленные к переборке репитеры гирокомпаса и глубомера — вот и все убранство этого спартанского жилища, в котором мне предстояло провести немало часов. Тем не менее в условиях подводной лодки это жилище можно было назвать роскошным. Каюта командира — это единственное место на лодке, которое дает возможность хотя бы видимого уединения. Когда я был впервые назначен командиром обычной (значительно менее комфортабельной) подводной лодки «Триггер», я долго не мог привыкнуть к тому, что располагаю отдельной каютой.

Присев за стол, я записал в журнал указания вахтенному офицеру на ночь, повторив в них распоряжение перейти на подводное положение по достижении пятидесятипятиметровой изобаты. Перечислив ориентировочные курсы следования и подчеркнув необходимость расходиться с встречными кораблями на безопасном расстоянии, я отправил журнал в центральный пост, переоделся в пижаму и лег отдыхать.

Едва я задремал, как раздался телефонный звонок. Дейв доложил, что он изменяет курс, чтобы разойтись еще с одним судном, идущим в направлении Нью-Йорка. Приняв доклад, я спокойно повернулся на другой бок и заснул. Командир лодки вполне может себе это позволить, если у него такой вахтенный офицер, как Дейв Бойд.

Вскоре меня разбудили сигналы ревуна, означавшие приказание вахтенного офицера «По местам стоять, к погружению». Подчиняясь командам Дейва, имея небольшой дифферент на нос, «Скейт» медленно уходил под воду. Глубина была невелика, поэтому, погружаясь, Дейв, как и следовало ожидать, проявлял необходимую осторожность. Я почувствовал, как лодка начала выравниваться и стала на ровный киль. Знакомый нарастающий гул двигателей говорил о том, что Дейв увеличил скорость хода.

По установившемуся обычаю утром следующего дня я обошел корабль, заглянув во все его уголки от носа до кормы и повидав почти каждого члена экипажа. Такие обходы были очень полезны. Я узнавал, как работают механизмы и приборы, какие затруднения возникли или могут возникнуть у матросов, старшин и офицеров, и, самое главное, это давало мне возможность определить моральное состояние экипажа. Я не знаю лучшего способа, который позволил бы командиру быть постоянно в курсе дел своего корабля.

С тех пор как я начал плавать на подводной лодке «Скейт», многие спрашивают меня, как люди чувствуют себя на атомной подводной лодке в море. Я всегда затрудняюсь ответить на этот вопрос, потому что очень уж о многом можно было бы рассказать. Но мне кажется, что самой яркой отличительной чертой, по сравнению с плаванием на любом другом корабле, является абсолютная независимость от состояния поверхности моря.

Вековым проклятием мореплавателей является чувство тошноты, вызываемое качкой корабля на морской волне. Все моряки (особенно военные) склонны отрицать влияние на них качки; многие предпочитают так или иначе подавить чувство тошноты и создать видимость неподверженности этой «слабости». Тем не менее остается фактом, что от качки страдают все. Даже тот, кто плавает всю свою жизнь и давно уже не «травит», испытывает неприятное ощущение и утомление, независимо от состояния моря. Англичане называют это состояние выразительным термином «морская усталость». Лучше, чем подводники, плавающие на обычных подводных лодках, никто не знает, что такое морская усталость. Плавание на таком маленьком, но глубоко сидящем в воде корабле поистине мучительно в штормовых условиях и очень неприятно при любом состоянии моря. Обычные лодки, вынужденные оставаться в надводном или позиционном положении, для того чтобы обеспечить доступ воздуха к дизельным двигателям, всегда подвержены влиянию волнения на поверхности моря.

Но такая подводная лодка, как «Скейт», позволила, наконец, одержать победу в борьбе с традиционной морской усталостью. Турбины нашего корабля получают энергию от источника, который не нуждается ни в кислороде, ни в каком-либо другом составном элементе атмосферы. Идя день за днем на глубине около девяноста метров, мы почти не ощущаем движения. О том, что корабль движется, напоминает лишь едва заметная вибрация корпуса от вращения винтов. Проходя по помещениям лодки, вы чувствуете себя как бы в небольшом густо населенном, но совершенно независимом подземном городке, который связан с внешним миром лишь посредством бесчисленного множества приборов и механизмов.

Несмотря на то что «Скейт» несколько короче обыкновенной дизель-аккумуляторной подводной лодки, его водоизмещение в полтора раза больше. Водоизмещение увеличено главным образом за счет расширения корпуса в целях расположения в нем атомной силовой установки. Это позволило увеличить также другие помещения лодки и улучшить условия размещения и отдыха членов экипажа. Возможность более свободного размещения достигнута еще и за счет ликвидации больших электрических аккумуляторных батарей и цистерн с запасами дизельного топлива.

Подводная лодка «Скейт» делится на две основные части: в кормовой расположены различные механизмы, в носовой — посты управления и жилые помещения. В оконечностях корпуса, в носу и в корме расположены торпедные аппараты — единственное оружие корабля. Всего на лодке имеется двадцать две торпеды. С характерной для подводной лодки экономией места носовой и кормовой торпедные отсеки используются также для хранения запасных торпед и размещения коек и рундуков членов экипажа.

Почти в самой середине лодки находится реакторный отсек. Здесь установлен урановый ядерный реактор, вырабатывающий энергию для беспрерывного движения лодки в подводном положении. Реактор состоит из огромного кувшинообразного стального сосуда высотой около шести метров, в котором имеются решетчатые урановые пластины. Сосуд заполнен обычной водой, находящейся под очень высоким давлением, что не позволяет ей кипеть при нагреве. Когда регулирующие стержни, концы которых находятся в решетчатых урановых пластинах, выдвигаются из реактора и ставятся в определенное положение, происходит управляемая цепная реакция расщепления атома урана. В реакторе при этом выделяется огромное количество тепла, которое нагревает окружающую воду. Циркуляционные насосы под огромным давлением перегоняют нагретую воду в большие цилиндры парогенераторов. Через окружающие эту воду металлические стенки часть тепла передается в другую водяную систему, находящуюся под значительно меньшим давлением. Так называемая вторичная вода этой системы преобразуется в пар, который посредством прочных стальных паропроводов передается в турбины машинного отделения, движущие корабль и генерирующие электроэнергию.

Циркулирующая под большим давлением вода реактора, безусловно, в высшей степени радиоактивна. Несмотря на то что вторичная вода в парогенераторах находится очень близко к зараженной первичной воде реактора, радиоактивность на нее не передается, так как системы хорошо изолированы друг от друга. Это является основным условием безопасности при использовании атомной силовой установки. Пар, который поступает в машинное отделение, нерадиоактивен, и поэтому никаких специальных мер предосторожности предпринимать не требуется. Все, что подверглось радиоактивному заражению, не выходит за пределы реакторного отсека, который защищен свинцовыми плитами и тяжелыми полиэтиленовыми листами.

Входить в реакторный отсек во время работы реактора запрещается, но это не мешает переходить из одного конца лодки в другой, так как для этой цели имеется соответствующим образом защищенный коридор. Для наблюдения за состоянием и работой реактора имеется несколько смотровых люков с толстым защитным стеклом, содержащим свинец.

Обход корабля я решил начать с кормовых отсеков, и мне пришлось для этого пройти через центральный пост и защищенный девятиметровый коридор над реакторным отсеком. Проходя по нему между рядами труб из нержавеющей стали, я вынужден был пригнуться, так как у Меня довольно большой рост. Единственным свидетельством того, что подо мной находится реактор, был слабый гул огромных центробежных помп, перегоняющих сжатую воду из реактора в парогенераторы и обратно. Чувствовался запах нагретого полиэтилена, очень напоминающий запах воска. Я остановился и приподнял расположенную на палубе коридора крышку одного из смотровых люков реакторного отсека. Через него было видно хорошо освещенное, но безлюдное помещение высотой более шести метров и стоящий в центре реактор. Казалось, что здесь все в порядке. Закрыв крышку люка, я прошел дальше в корму, в машинный отсек.

Миновав несколько агрегатов, напоминающих своей формой и размерами пианино, я подошел к двум турбогенераторам, вырабатывающим электроэнергию для нашего подводного городка. Они являются сердцем корабля, дающим энергию не только для освещения, приготовления пищи, отопления и регенерации воздуха, но и для управления реактором и приведения в действие основной энергетической установки. Если эти гудящие гиганты остановятся, «Скейт» очень скоро превратится в неподвижный и безжизненный блокшив.

Все уголки машинного отсека освещены флуоресцентными лампами. Серый цвет машин, темные резиновые маты на палубе, бронзовые трубопроводы — все это напоминает холодную абстрактность картин Фернана Леже[20].

Стоящие у турбин молодые вахтенные матросы, видимо несколько смущенные моим появлением, выглядели так, как будто они были неотъемлемой частью машин, за которыми наблюдали.

Следующее помещение, являющееся, по существу, выгородкой в машинном отсеке, — пост управления электромеханической частью. Перед пультом с множеством циферблатов и измерительных приборов сидел Фред О'Брайен. Дрожащая черная стрелка одного из находящихся перед ним приборов показывала мощность ядерного реактора; другие говорили о температуре циркулирующей воды, о давлении, под которым она находится, и о скорости ее прохождения по замкнутому контуру. Внимательно наблюдая за показаниями всех этих приборов и пользуясь небольшим переключателем, О'Брайен контролировал положение регулирующих стержней в реакторе. Время от времени он перемещал их в том или другом направлении и поддерживал таким образом мощность реактора на определенном уровне. Рядом с О'Брайеном находился специалист-электрик Уэйн Уайненс. Его внимание было сосредоточено на таком же пульте с измерительными приборами, показывающими состояние сложного комплекса электрических систем «Скейта». Немного позади, около двух дроссельных паровых клапанов (по одному на каждый гребной вал), стоял еще один матрос, готовый немедленно выполнить любое приказание центрального поста об изменении скорости хода.

Начальником всех этих людей и ответственным за машинный отсек был лейтенант Билл Коухилл. Он занимал такое положение относительно пультов, которое позволяло ему видеть все размещенные на них приборы. Он поздоровался со мной кивком головы, аккуратно стряхнул пепел дымящейся сигареты и, посмотрев на расположенные перед ним приборы, каллиграфическим почерком сделал несколько записей в вахтенном машинном журнале.

Возглавляемый Биллом пост управления является нервным центром, который контролирует работу силовой установки и двигателей, точно так же как из центрального поста осуществляется контроль и управление всем кораблем в целом. Когда все механизмы и агрегаты лодки работают нормально, в посту управления царит тишина и спокойствие. Но в случае какого-либо происшествия или аварии — пожара, утечки пара, поступления забортной воды — в этом посту должны действовать быстро и четко, чтобы предотвратить серьезные повреждения силовой установки или других механизмов корабля. В таких случаях судьба корабля зависит от подготовленности офицеров и матросов поста управления.

Я мысленно забежал на несколько дней вперед и представил себе этих людей в тот момент, когда все мы будем знать, что лодка находится под простирающимся на многие мили ледяным куполом. Смогут ли они действовать так же спокойно и уверенно?

Я бросил взгляд на металлическую пластинку, прикрепленную к переборке позади Билла Коухилла. Это была инструкция, в которой давались рекомендации на случай тех или иных аварий. Первым был указан пожар. Пожар — это страшная опасность для любого корабля и в любое время. Но особенно он страшен для подводной лодки с ее тесными помещениями и ограниченным запасом воздуха. Не говоря уже об опасности самого пламени, один дым в состоянии настолько отравить атмосферу в лодке, что она может оказаться гибельной для всего экипажа, если помещения не будут немедленно провентилированы. Я прочитал в первом пункте инструкции, что в случае пожара следует немедленно предпринять все необходимое для срочного всплытия на поверхность.

Во втором пункте говорилось об утечке пара. В машинном отсеке в различных направлениях тянутся десятки метров изогнутых и переплетающихся друг с другом труб, по которым пар идет к турбинам, к опреснителям, к воздушным пароструйным эжекторам, поддерживающим вакуум в конденсаторах отработанного пара, и к другим механизмам. Утечка из любого паропровода грозит заполнением машинного отсека клубами обжигающего пара. Люди погибнут в отсеке, если лодка без промедления не всплывет на поверхность. И в этом случае рекомендации инструкции сводились к действиям, обеспечивающим срочное всплытие.

В следующем пункте инструкции говорилось об опасности, характерной только для атомных подводных лодок, — о радиоактивном излучении. В случае утечки пара из любого трубопровода, входящего в систему замкнутого контура прокачки через реактор воды под большим давлением, реакторный отсек заполнится клубами радиоактивного пара, что грозит ужасными последствиями, если лодка не поднимется немедленно на поверхность и не провентилирует зараженных помещений.

Самая серьезная опасность для подводной лодки — столкновение — была подчеркнута в инструкции особо. Эта опасность была не нова. Столкновение — это самая страшная авария для подводников с самого зарождения подводного флота. Обыкновенное куриное яйцо можно опустить на очень большую глубину в море, и его тонкая скорлупа, благодаря своей форме, выдержит огромное давление. Но скорлупа того же самого яйца моментально треснет, если подвергнется даже самому слабому удару острого предмета. Корпус подводной лодки очень похож в этом отношении на яйцо. Конструкция и форма корпуса таковы, что он выдерживает огромное давление окружающей воды на значительной глубине, но очень легко может быть поврежден при ударе о твердые предметы. Более того, внутренние конструктивные особенности подводной лодки почти совершенно исключают возможность выхода из нее людей в случае столкновения и затопления отсеков. На каждой подводной лодке есть специальный сигнал тревоги, который предупреждает о неминуемом столкновении. Этот режущий ухо, пронзительный воющий сигнал невольно вызывает страх у всех, кто его услышит.

История подводных флотов всех стран за последние пятьдесят лет богата случаями трагической гибели лодок в результате столкновений. В один из туманных вечеров 1925 года американская подводная лодка «S-51» медленно двигалась в надводном положении вблизи Блок-Айленда, в тех же водах, которые пересек «Скейт» после того, как вышел из Нью-Лондона. Совершенно неожиданно из тумана появились неясные очертания носа огромного торгового судна. Предотвратить столкновение было невозможно. Через несколько секунд темный форштевень судна распорол тонкий корпус лодки, и она сразу же затонула. Спаслись только два или три человека, которые находились на мостике.

В пасмурный декабрьский день 1927 года другая американская подводная лодка «S-4» проходила заводские испытания в подводном положении недалеко от летнего курортного местечка Провинстаун на полуострове Кейп-Код. Командир лодки намеревался всплыть и поднял перископ, чтобы проверить, нет ли поблизости надводных судов. Он застыл в ужасе, когда увидел пенящиеся волны по бортам идущего прямо на лодку эскадренного миноносца. Столкновение было неизбежно. Раздался оглушительный треск. Острый форштевень эскадренного миноносца ударил в среднюю часть лодки. Получив опасный крен от ворвавшейся в пробоину ледяной воды, лодка камнем упала на дно залива Кейп-Код. В одном из ее отсеков в живых остались шесть человек, с которыми почти в течение трех суток поддерживалась связь посредством выстукивания сигналов по корпусу лодки, но спасти никого из них не удалось.

Катастрофы на подводных лодках в результате столкновения имели место не только в те годы. Всего за несколько месяцев до нашего выхода из Нью-Лондона еще одна американская лодка «Стиклбэк» решала задачи боевой подготовки в море в районе Пирл-Харбора. В результате ошибочного расчета, находясь на перископной глубине, лодка оказалась на пути шедшего большой скоростью надводного корабля, обеспечивавшего ее боевую подготовку. Вода буквально закипела под кормой корабля, когда он дал самый полный ход назад, пытаясь избежать столкновения. Но было поздно. Форштевень надводного корабля врезался в борт лодки. К счастью, командиру все же удалось вывести лодку на поверхность, и экипаж успел покинуть ее до того, как она провалилась на тысячеметровую глубину.

«Скейт» вряд ли встретит корабли на своем пути в Северном Ледовитом океане. Мы не подвергаемся также риску, связанному с мелководьем. Но нам грозит другая опасность — возможность столкновения со льдом. Лед может быть таким же твердым, как сталь. Льдины могут проткнуть корпус лодки с такой же легкостью, как осколок стекла прорезает бумагу. Во всяком случае, один известный корабль с более высокой непотопляемостью, чем «Скейт», пошел на дно в результате столкновения со льдом. Я имею в виду «Титаник», который затонул, ударившись о подводную часть ледяного айсберга. Никому еще не приходилось быть свидетелем повреждения хрупкого корпуса подводной лодки какой-нибудь остроконечной льдиной. Не приведи бог кому-нибудь и быть. В любом случае столкновения под водой спасение возможно, только если лодка немедленно всплывет на поверхность.

Какова бы ни была авария на подводной лодке, немедленное всплытие — это единственный путь для спасения ее экипажа. Но, идя подо льдом, мы будем лишены этой возможности. Что бы ни произошло, мы будем вынуждены позаботиться о себе, не выходя из пределов небольшого «воздушного пузыря», заключенного в стальную оболочку.

Осмотрев машинный отсек, я перешел в следующее, последнее помещение в кормовой части лодки — кормовой торпедный отсек. В самом конце отсека виднелись сферические крышки кормовых торпедных аппаратов. По обоим бортам вперемежку с запасными торпедами размещены койки и рундуки для пятнадцати членов экипажа. В одном из углов отсека — корабельная прачечная с электрической сушилкой. В другом углу оборудована небольшая лаборатория, в которой исследуются пробы на радиоактивную зараженность помещений лодки. Корабельный врач лейтенант Дик Арнест занимается анализом пленок-индикаторов, которые носит с собой каждый член экипажа. (Непроявленная пленка чувствительна к радиоактивным лучам. Потемнение пленки после проявления показывает степень радиации, полученной человеком, носившим эту пленку.) Доктор Арнест ведет строгий учет действия радиоактивного излучения на каждого члена команды. Интересно отметить, что зарегистрированная на «Скейте» наибольшая доза радиации, полученная кем-либо из членов экипажа, не превышает той, которую получает человек при рентгеноскопии зубов.

«Скейт» не смог бы в случае необходимости произвести срочный выстрел из кормовых торпедных аппаратов, так как около них оборудована импровизированная океанографическая лаборатория. Все свободное пространство занято деревянными ящиками с пустыми бутылками для взятия проб океанской воды. Здесь же установлен спектроскоп — прибор для определения рефракции, то есть способности морской воды преломлять лучи света, а также многие другие приборы для океанографических наблюдений и исследований. Всем этим хозяйством ведает старший в группе гражданских ученых, доктор океанографических наук Джин Лафон из Сан-Диего.

Осмотрев кормовой торпедный отсек и пожелав Лафону успехов в налаживании спектроскопа, я вернулся в машинный отсек и направился в носовую часть лодки.

Обычная подводная лодка, как правило, делится палубой на две части. Нижние помещения чаще всего используются для размещения различных запасов и аккумуляторных батарей. Более высокий корпус «Скейта» разделен палубами на три части. В двух верхних находятся жилые помещения и посты управления, помещения нижней части отведены для хранения различных запасов. Все помещения «Скейта», конечно, намного свободнее, чем на обычной лодке. На первой палубе расположены центральный пост, офицерские каюты и кают-компания; на второй — кубрики для команды, камбуз и душевые.

Большой кубрик, в котором столуется рядовой состав, никогда не пустует. Вот и теперь я застал в нем не менее десяти человек. Войдя в кубрик, я присел на минутку рядом со старшим боцманом Паулем Дорнбергом, непосредственным начальником всего старшинско-рядового состава экипажа лодки. Он ведает назначением старшин и матросов на дежурства и вахты, распределяет их по койкам и рундукам, следит за соблюдением командой формы одежды, чистотой и порядком в кубриках, обучает молодых матросов основам военно-морского дела.

— Ну как, Дорнберг, удалось вам распределить всех по койкам? — спросил я его.

— С этим делом пришлось немало повозиться, — ответил он, улыбаясь. — Вместе с гражданскими нас на лодке больше сотни. Тридцати человекам придется пользоваться «теплой койкой». Но ведь мы и не обещали, что они будут чувствовать себя здесь, как на «Куин Мэри»!

«Теплая койка» — это принятый на флоте термин, которым мы называем систему использования одной койки двумя людьми или, чаще, двух коек тремя людьми. Когда один из них на вахте, два других могут отдыхать. Это, правда, не всем нравится, но другого выхода нет.

Из матросского кубрика я прошел на камбуз. Стены и все оборудование этого помещения, площадью не более трех с половиной квадратных метров, сделаны из нержавеющей стали. Посредине стоит стол с кафельным покрытием. Оборудование камбуза позволяет обеспечить ежедневное трехразовое питание более ста человек.

У старшего кока Рэя Эйтена три помощника, но сейчас он хозяйничал один: камбуз маленький, и поэтому они работают посменно, совершенно не вмешиваясь в дела дежурного коллеги. В помощь дежурному коку ежедневно назначаются два младших матроса, которые выполняют черновую работу и обслуживают принимающих пищу.

Но обязанности Рэя Эйтена не ограничиваются только приготовлением пищи. Никогда не исключена возможность того, что командование задержит корабль в море на больший срок, чем предполагалось по плану. Поэтому, независимо от намеченной длительности похода, запасы продовольствия на подводных лодках рассчитаны не менее чем на шестьдесят суток пребывания в море. Это значит, что перед выходом «Скейта» в море Эйтен должен был закупить и разместить на лодке такое количество продовольствия, которое позволило бы обеспечить трехразовое питание более ста человек в течение двух месяцев.

Закупка продовольствия и правильное размещение его в хранилищах перед выходом в море — это прямые обязанности старшего кока. Выполнить эти обязанности не всегда просто, так как предупреждение о выходе в море поступает иногда совершенно неожиданно и времени на подготовку бывает недостаточно.

На Эйтена возложена и еще одна, на первый взгляд второстепенная, но на самом деле очень важная обязанность. Подводный корабль, не всплывающий на поверхность в течение нескольких суток, а может быть и недель, должен каким-то образом освобождаться от накапливающихся пищевых и других отбросов. Для этой цели в углу камбуза установлен мусоропровод — массивный бронзовый цилиндр высотой около метра, верхняя часть которого похожа на машинку для выдавливания сока. Мусор и отбросы складываются в нейлоновые мешочки, очень напоминающие сетки, с которыми хозяйки ходят за покупками. Несколько раз в день заполненные мусором мешочки сбрасываются дежурным коком в мусоропровод, который вмещает четыре таких мешочка. Труба мусоропровода проходит через весь корпус и заканчивается в днище забортной крышкой. Когда в трубе набирается полный комплект мешочков, верхняя крышка герметически задраивается, а нижняя открывается, и мусор выдавливается за борт. Мусоропровод имеет автоматическое устройство, препятствующее одновременному открыванию верхней и нижней крышек, что грозило бы затоплением лодки.

Для того чтобы мешочки свободно проходили через трубу мусоропровода и не всплывали на поверхность после выбрасывания за борт (что в военное время демаскировало бы лодку), в каждый из них вкладывается по тяжелому кирпичу. Поддержание на лодке запаса из тысячи кирпичей — еще одна забота Рэя Эйтена. Такое количество кирпичей обеспечивает функционирование мусоропровода в течение двухмесячного пребывания лодки в море.

Осмотрев камбуз и миновав узкий коридор, я прошел в большой спальный кубрик рядового состава. В этом помещении, площадью около сорока двух квадратных метров, размещены койки и рундуки для сорока одного человека. Кораблестроители разумно использовали все свободные уголки и создали сравнительно удобные условия для отдыха. Койки расположены в четыре яруса, но изолированы друг от друга. Каждая койка имеет небольшой рундучок для обуви; более вместительные рундуки вмонтированы в переборки кубрика.

В этот утренний час людей в спальном кубрике почти не было. На койках спали лишь несколько человек, повидимому те, которые стояли ночную вахту. В кубрике с таким большим числом обитателей необходимо поддерживать абсолютную чистоту и порядок, в противном случае он быстро превратится в грязную ночлежку. За тем, чтобы этого не произошло, следит Пауль Дорнберг. Впрочем, в виде исключения ему приходится идти на уступки и соглашаться с неизбежным нарушением порядка, так как надо разрешать проблему размещения на лодке кирпичей, используемых старшим коком для утяжеления мусорных мешков. Палубы всех жилых помещений и коридоров устланы этими кирпичами. Кирпичи аккуратно прикрыты фанерой, которая образует гладкую и свободную от пыли поверхность.

Пройдя через свето — и звуконепроницаемую дверь спального кубрика, я попал в носовой торпедный отсек «Скейта». В самом конце отсека поблескивали бронзой Крышки носовых торпедных аппаратов. Вдоль бортов по обеим сторонам размещены длинные сигарообразные запасные торпеды. Все остальные свободные уголки отсека использованы для двадцати коек, некоторые из них буквально втиснуты между торпедами.

Старшим в отсеке был торпедист Джулиан Баклей. Вместе с несколькими другими матросами он был занят осмотром и регулировкой наполовину вытянутой из аппарата торпеды, похожей на лежащего на операционном столе огромного вскрытого робота. Торпедам подводники уделяют особое внимание: торпеды всегда должны быть готовы к использованию. Определенный запас боевых торпед имеется на подводной лодке независимо от характера выполняемой ею задачи. Их готовность к боевому использованию поддерживается путем эпизодических осмотров и регулировок. В это утро Баклей учинил осмотр одному из своих подопечных роботов. Вооруженные электрическими фонариками, различными инструментами и измерительными приборами, торпедисты очень тщательно проверяли действие сложных механизмов торпеды. Компетентности и энергичности, с которой они обсуждали результаты осмотра внутренних механизмов этого оружия, могли бы позавидовать самые квалифицированные хирурги, спасающие жизнь лежащему на операционном столе больному, хотя выражения, которыми пользовались матросы, конечно, были более сочными.

— Доброе утро, командир, — сказал Баклей, поднимаясь и вытирая рукавом капельки пота на лбу.

— Доброе утро. Ну как торпеды, в порядке? — спросил я.

— Пока трудно сказать. Мы проверили только две, но чувствуется, что теперь на складе за ними не очень-то ухаживают.

— Но я уверен, что за несколько дней вы приведете их в полный порядок, — подбодрил я Баклея, улыбаясь.

Осмотрев носовой торпедный отсек, я снова прошел через жилые кубрики, поднялся по широкому металлическому трапу (несравненно более удобному, чем на обычных лодках) в центральный пост и из него — в офицерскую кают-компанию. Так же, как и столовый кубрик команды, это помещение служит для офицеров и местом для занятий, и комнатой отдыха, и столовой. Старший вестовой Джонс пригласил офицеров к завтраку. Сидя за столом, мы нисколько не ощущали ни бушевавшего в Атлантике шторма, ни восемнадцатиузлового хода «Скейта», ни девяностометровой глубины, на которой находились. На таком корабле мы чувствовали себя в полной безопасности, а Арктика с ее ледяными пустынями представлялась нам каким-то другим, далеким миром.


Примечания:



2

«United Press International», 27 марта 1959 г.



20

Леже, Ферман (1881–1955) — французский живописец, примыкавший к кубизму. — Прим. ред.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх