Глава 25

Около семи часов вечера в воскресенье 22 марта у меня в каюте зазвонил телефон. Говорил Дейв Бойд:

— Сальник циркуляционной помпы снова пропускает. На этот раз дело обстоит еще хуже: вода бьет фонтаном по всем направлениям. Нужно всплывать и как можно скорее ремонтировать помпу.

Мне уже не нужно было идти к месту аварии и смотреть, в чем дело. По тону Бойда было нетрудно понять, что положение серьезное. Я направился прямо в центральный пост, где на вахте стоял Гай Шеффер, и объяснил ему положение.

— В течение последних часов наблюдается только тяжелый лед, — доложил помрачневший Гай. — Не было даже повода маневрировать для осмотра разводья.

В центральном посту была напряженная атмосфера. Люди, стоящие на вахте, внимательно следили за эхоледомером и телевизионным экраном. Я ругал себя за то, что не приказал отремонтировать помпу утром.

В течение двух медленно тянувшихся часов мы прошли тридцать две мили, и все время тяжелый, плотный лед без каких-либо признаков разводья. Кто знает, сколько просветов во льду мы не заметили, пройдя, может быть, всего в нескольких метрах от них.

Я неохотно вернулся в свою каюту. Бесполезно было стоять в центральном посту и наблюдать за эхоледомером или телевизионным экраном. Для этого там находились вахтенные, и мое присутствие только стесняло их.

Но вот меньше чем через час корабль вдруг накренился на правый борт и начал резкий поворот на обратный курс. Очевидно, что-то было обнаружено! Я немедленно вернулся в центральный пост, где на вахте стоял уже Келлн, сменивший Шеффера.

— Большое разводье! — воскликнул Келлн, радостно улыбаясь.

Я посмотрел на показания эхоледомера. Безусловно, мы проходили под тонким льдом, площадь которого была несколько сотен квадратных метров. На телевизионном экране был хорошо виден сильный поток света.

До того мы многократно отрабатывали маневр всплытия, добиваясь сокращения времени на его выполнение. Сейчас время играло решающую роль. Вскоре лодка уже находилась под «фонарем», поднимаясь все выше и выше. В перископ отчетливо был виден зеленоватый поток света, и на темном фоне пакового льда хорошо обозначались формы разводья.

В десять часов тринадцать минут вечера мы сильно ударились об лед, снова испытав неприятное ощущение в области желудка. Но на телевизионном экране было видно, как лед сначала прогнулся, а потом раскололся на отдельные куски. Значит, мы пробились.

Солнце только начинало всходить. Поднявшись на мостик, я увидел его слабые лучи на самом горизонте, затянутом облаками. Над льдами дул ветер около пяти баллов. «Скейт» всплыл почти точно в центре длинного прямого разводья с большими холмами снега по правому борту корабля. Гладкий лед на разводье был покрыт небольшим слоем снега. Такой толстый лед мы пробили впервые. При этом мы не получили никаких повреждений. Всплыв на поверхность, мы оказались крепко зажатыми среди льдин.

Небо было серое, и облака низко нависли над льдами; стоял тридцатипятиградусный мороз — с такой низкой температурой нам еще никогда не приходилось сталкиваться. Справа от корабля возвышались ледяные плиты толщиной в три — три с половиной метра. Их края блестели из-под снега, как изумруд, завернутый в вату.

Дейв Бойд хотел немедленно знать, все ли в порядке и может ли он начать ремонт помпы.

— Как будто все в порядке, — сказал я ему. — Давайте приступим к ремонту. Сколько времени, по-вашему, потребуется?

— Я только что говорил об этом с Уайтхедом, — ответил Бойд. — Мы полагаем, около двенадцати часов.

Во время зимнего похода нам еще ни разу не приходилось так долго задерживаться на поверхности, но почему бы не попробовать сделать это сейчас? Ведь находились же мы прошлым летом на дрейфующей станции «Альфа» более двадцати четырех часов.

Решив сойти с корабля и взглянуть на тяжелые торосы справа от него, я спустился вниз, чтобы потеплее одеться и взять бинокль и фотоаппарат.

Края льдин, нагромоздившихся одна на другую, были очень острыми. Это говорило о том, что лед разрушился совсем недавно. Торосы были высотой около четырех с половиной метров и тянулись на несколько сотен метров вдоль разводья. Я забрался на вершину ледяного холма и оглянулся назад, туда, откуда только что пришел «Скейт». Ничего, кроме ледяных полей, простирающихся до горизонта.

Я попытался сделать несколько снимков, но мороз был слишком сильный, а мои пальцы все еще очень чувствительны после обморожения. Заживали они медленно, и, когда я до чего-нибудь дотрагивался, мне казалось, что я прикасаюсь к раскаленному металлу. Мне трудно было даже застегивать рубашку и зашнуровывать ботинки.

Мы все побывали на льду и прониклись уважением к тому, что может наделать мороз. Как бы тепло мы ни одевались, нам все равно не удавалось укрыть от холода руки и лицо. Некоторые закутывали нижнюю часть лица шарфами, но и они быстро замерзали от дыхания, становились жесткими и не спасали от холода.

На морозе и ветру невозможно было сохранить глаза и нос сухими. Влага стекала по щекам, носу и подбородку и замерзала. Когда у нас была возможность часто возвращаться на корабль и отогреваться, все шло хорошо, но если мы пытались отодрать лед с лица на открытом воздухе, то вместе с ним сдирали и кожу. Такие ранки быстро обмораживались.

Откровенно говоря, я не могу понять, как люди день за днем, неделю за неделей живут при таком морозе. Я искренне восхищаюсь ими.

Когда я вернулся на корабль, в машинном отсеке стоял шум от людских голосов и грохота инструментов. Правый конденсатор и турбины были выключены и изолированы от пропускающего воду сальника. Уайтхед руководил людьми, которые занимались демонтажем рундуков, кабелей и небольших паропроводов, расположенных над мотором. Другая группа людей готовила стальные стропы, блоки и различный такелаж, чтобы поднять мотор.

Проектируя «Скейт», инженеры приложили много усилий, чтобы облегчить доступ к каждому механизму, который, возможно, придется ремонтировать в море. Фирмой «Электрик боут дивижн» была специально построена хорошо продуманная модель машинного отсека. В ней были установлены деревянные модели всех механизмов в натуральную величину, вплоть до трубопроводов и различных мелких деталей. Каждый механизм на этом макете легко передвигался. Перестановку производили до тех пор, пока инженеры «Электрик-боут» не убедились, что не осталось ни одного механизма, к которому не было бы свободного доступа. Их усилия не пропали даром. Конечно, доступ к мотору преграждали многочисленные трубопроводы и кабели, но все эти предметы в случае нужды могли быть легко демонтированы и удалены.

В машинном отсеке я ничем не мог помочь, и мое присутствие только затрудняло работу людей. Поэтому я прошел в свою каюту и попытался отвлечь себя чтением.

Но вскоре раздался телефонный звонок.

— Командир, — сказал Келлн с беспокойством в голосе, — прошу вас подняться наверх.

Быстро натянув на себя теплую одежду, я поднялся на мостик. Еще поднимаясь по трапу, я услышал глухой шум, похожий на отдаленный гром.

— В чем дело, Келлн? — спросил я.

С присущим ему спокойствием он передал мне бинокль.

— Посмотрите влево, на ледяные поля за этими холмами, — сказал он.

На некотором удалении от корабля происходила подвижка льдов. Огромные ледяные плиты поднимались и становились торчком. Потом они медленно сползали обратно вниз. Глухой, похожий на гром шум становился все отчетливее и громче.

Я посмотрел на часы. Было одиннадцать часов двадцать пять минут вечера. Работы в машинном отсеке продолжались около часа. Никаких признаков движения или сжатия льдов поблизости от корабля не было.

Откуда-то, совсем недалеко от корабля, раздался резкий звук, похожий на выстрел из ружья. Пораженный этим, я внимательно осмотрелся кругом, но ничего не заметил. Келлн указал вперед на нос лодки: на льду около нас появилась совсем свежая трещина.

Откуда передавалось это сжатие? Дул довольно резкий ветер, но он не был настолько сильным, чтобы вызвать такую подвижку льдов.

Правда, мне было известно, что сжатие паковых льдов может передаваться издалека. Гигантские силы пришли где-то в движение и ворочают трехметровые глыбы льда, как детские кубики.

Я посмотрел на ледяные поля слева от корабля. Поднимающиеся и падающие ледяные глыбы напоминали волны мертвой зыби. Они неумолимо двигались в направлении «Скейта».

Когда шум ломающегося льда стал громче, льдины в разводье тоже начали медленно двигаться, поднимаясь вверх по бортам корабля. Куски льда упирались в выступающие части надстройки и, царапаясь о металл, скрежетали, как злые духи.

Я едва мог поверить своим глазам. Это было наше пятнадцатое всплытие в Северном Ледовитом океане, и только первый раз мы не могли легко и быстро погрузиться.

— Есть ли кто-нибудь на льду? — спросил я.

— Я приказал всем спуститься в лодку еще перед тем, как пригласил вас, — ответил Келлн.

Значит, все находились на борту, и мы могли бы покинуть это страшное место. Но из необходимых для ремонта помпы двенадцати часов прошел всего лишь один час.

— Разрешите подняться на мостик?

Это были Билл Леймен и Уолт Уитмен. Я махнул им в знак согласия.

— Подвижка льдов производит ужасный шум внутри корабля, — с беспокойством сказал Леймен. — Я хотел бы посмотреть, как это выглядит здесь, наверху.

Лед вполз уже на палубу, покрыв почти весь корпус лодки. С биноклем в руках Уитмен внимательно рассматривал льды за крутыми холмами слева от корабля.

— Это нагромождение не сулит ничего приятного, — заметил он. — Можем ли мы уйти отсюда?

Я отрицательно покачал головой.

— Только не сейчас, Уитмен. Как вы думаете, прекратится ли подвижка?

— Пока нет оснований делать такое заключение, — сказал он предостерегающе. — Я не вижу признаков ослабления сжатия льдов.

Торосы, которые образовались слева от корабля, приблизились к нам по меньшей мере на девять метров с тех пор, как лодка всплыла. Тонкий лед в разводье скрипел, сдавленный двигающимся ледяным полем с одной стороны и неподвижным льдом с другой. Разводье становилось все меньше. Если так пойдет дальше, «Скейт» скоро будет зажат между тяжелыми льдинами, подобно грецкому ореху в щипцах.

Шум становился ужасным. Сильный грохот от движения льдов смешивался с пронзительным скрипом льда в разводье. В воздухе стоял такой гул, что мы вынуждены были кричать, чтобы слышать друг друга.

Я попросил Билла Леймена спуститься в лодку и доложить мне о ходе ремонта. Лед в разводье теперь напирал на корабль с обеих сторон, образуя навес по всей длине лодки.

Из-за торосов слева от корабля медленно поднимались огромные зеленоватые плиты льда. Они становились торчком, как будто собирались броситься на нас. Все это происходило метрах в тридцати от корабля. Шум становился все сильнее и сильнее. Одни звуки напоминали крики роженицы, другие были похожи на низкие гудки ночных поездов.

Билл Леймен вернулся на мостик и доложил, что в машинном отделении только что приготовились поднять большой мотор циркуляционной помпы. Там все было разобрано и ничего не готово к действию. Было одиннадцать часов тридцать пять минут вечера.

— Невыносимый шум внутри лодки, командир, — сказал Леймен. — Советую вам спуститься вниз послушать.

У меня пересохло во рту. Я спустился по трапу в центральный пост — и тут же понял, о чем говорил Леймен. Шум льда, царапающего тонкие металлические листы корабля, значительно усиливался внутри лодки. Создавалось впечатление, что вы находитесь в пустой бочке, которую тащат по булыжнику. Еще больше, чем шум, меня беспокоила вибрация лодки. Весь корпус корабля сотрясался, когда лед нажимал на него со всех сторон. Казалось, что лодка старается побороть муки, которые она испытывает.

Конвульсивно вздрагивая, лодка неожиданно накренилась на правый борт. Больше медлить было нельзя. Надо было погружаться. Я очень боялся, что лед крепко зажмет лодку и мы не сможем погрузиться. Я поспешил в машинный отсек. В шуме льда, ударяющего в борта лодки, раздетые по пояс люди работали с изумительной быстротой.

Я обратился к Дейву Бойду.

— Я принял решение, — сказал я ему. — Мы вынуждены погружаться. Закрепите как можно скорее все, что разобрано, и дайте мне знать, когда будете готовы.

Бойд, не говоря ни слова, кивнул головой и повернулся к своим людям, чтобы отдать распоряжение о прекращении работ. Все, что было сделано, шло насмарку. Я снова отправился на мостик. Но не успел я дойти до центрального поста, как грохот льда, ударяющего по корпусу лодки, стал тише, а когда я поднялся на мостик, он почти совсем затих.

— Движение льдов только что прекратилось, — сказал Эл Келлн. — Совершенно неожиданно!

И без того узкое разводье, в котором находилась лодка, стало почти вдвое меньше. Лед, покрывавший разводье, разбросало во все стороны, а часть его даже выкинуло на основное ледяное поле; там он нагромоздился в беспорядке, точно развалившийся карточный домик.

— Скоро все начнется снова, — сказал Уитмен, разглядывая в бинокль льды справа от корабля. — Там лед все еще движется.

Через несколько минут снова поднялся адский шум. Он был еще сильнее, чем раньше. Вибрация корпуса ощущалась даже на мостике. Лед вокруг «Скейта» медленно двигался, внушая благоговейный страх своей величественной силой. Наш хрупкий руль был похоронен под кучами нагромоздившихся льдин, так что его совсем не было видно.

В люке появилась голова Дейва Бойда. Он доложил, что машинный отсек готов к погружению. Люди сделали все даже быстрее, чем я ожидал. Но у нас действовала только одна машина, и мы вынуждены были пойти на риск.

Все, кроме Эла Келлна, поспешили вниз. Я приказал ему спускаться, как только все будет готово к погружению.

В центральном посту меня встретил плотный круг серых от напряжения лиц. Я подошел к перископу и стал ждать Келлна, чтобы закрыть люк и начать погружение. Что он там так долго копается?

Скрежет льда и удары о борт корабля снова стали тише, но теперь это меня больше не интересовало. Приняв решение уходить отсюда, я должен был уходить.

— Командир, возьмите, пожалуйста, телефонную трубку, — проскрипело в переговорной трубе с мостика.

Я схватил трубку и раздраженно крикнул:

— Почему задерживаетесь? Спускайтесь вниз!

— Здесь совсем тихо. Никаких признаков движения льдов. Может быть, вы подниметесь на мостик и посмотрите? — быстро спросил Келлн немного виноватым тоном.

Что может быть хуже, чем нерешительность командира, если его корабль находится в опасности? Даже плохое решение, но принятое и проведенное в жизнь, лучше, чем отсутствие всякого решения. Тем не менее я положил трубку и поднялся на мостик.

Полная глубокая тишина. Не слышно ни одного звука. Может быть, это только временная передышка? Я взглянул на часы — было одиннадцать часов пятьдесят пять минут. Мне казалось, что сжатие льдов продолжается уже целую вечность, на самом же деле оно началось чуть более получаса назад.

Я решил немного подождать. Сто человек там, внизу, мучились неизвестностью. Прошло десять минут. Я попросил Уитмена подняться на мостик. Он внимательно посмотрел на лед, но ничего не сказал. Мы все трое пристально разглядывали ледяные поля за торосами — нет ли каких-нибудь признаков движения. Никаких.

Около двенадцати часов двадцати минут лед внезапно снова затрещал, и я был уже почти уверен, что все начинается сначала. Но на этот раз шум сопровождался ослаблением давления льдов на корабль. «Скейт» неожиданно встал на ровный киль и пришел в нормальное положение. У носа лодки появилось несколько десятков сантиметров чистой воды.

Но что же делать? Одно дело задержать погружение — и совсем другое начать работы в машинном отсеке, которые могут быть снова прерваны. Поразмыслив несколько минут, я наклонился к люку и попросил Дейва Бойда подняться на мостик.

Когда он явился, я предложил ему снова начать ремонт помпы. Честно говоря, я ждал, что он будет возражать или хотя бы попросит немного обождать. Но Бойд только сказал: «Есть, командир» — и тут же пошел выполнять приказ. Такое выражение преданности и доверия придало мне сил.

Я решил остаться наверху и лично наблюдать за льдом. Вопреки здравому смыслу, мне казалось, что я своим присутствием могу предотвратить новую подвижку льда. Но время шло, никаких признаков движения льда не было, и я внял голосу рассудка. Ведь мне очень важно быть свежим и отдохнувшим завтра утром, когда многие из моих офицеров устанут до полусмерти.

Я спустился вниз, в свою каюту, и, сняв тяжелую одежду, лег на койку. Нервное напряжение последних часов ослабло. Я уснул, не успев выключить свет.

Меня разбудил стук в дверь. Было шесть часов тридцать минут утра. Вошел Бойд. Он выглядел очень усталым, глаза у него покраснели, и лицо осунулось.

— Ремонт закончен. Готовы к погружению, командир.

Вся работа была выполнена меньше чем за семь часов.

* * *

Было воскресенье, 29 марта. Со времени той ужасной подвижки льдов прошла ровно неделя. В течение этой недели мы продолжали исследования. За это время мы всплывали четыре раза и несколько раз пересекли восточную половину Северного Ледовитого океана.

Брюс Мидер все же сфотографировал корабль, пробивающийся через лед. Для этого мы снова высадили его на льдину, как на необитаемый остров, но теперь его киноаппарат был завернут в одеяло, которое все время подогревалось специальной грелкой. Снимки получились великолепные. Даже наши водолазы-аквалангисты еще раз плавали подо льдом. Они вернулись посиневшие, но счастливые, с рассказами о сталактитах почти в два метра длиной, свисающих подо льдом. Дейв Бойд даже оторвал один такой сталактит и выбросил нам его из воды, как какое-нибудь сокровище морских глубин.

Мы стали лучше отыскивать и распознавать тонкий лед и никогда больше не ударялись об него, как слепые. Не видели мы больше и подвижки льдов, хотя однажды всплыли в таком месте, где были свежие следы образования торосов. В одном из всплытий мы зарегистрировали температуру воздуха сорок один градус ниже нуля — самую низкую температуру во время нашего зимнего плавания.

В пятницу 27 марта мы прошли остров Принца Карла на пути из паковых льдов в Нью-Лондон.

Мы послали в министерство короткое донесение о результатах плавания и были уверены, что оно получено, так как, всплывая на перископную глубину, мы слышали рассказы о плавании «Скейта» в радиопередачах.

Мы с сожалением покидали Арктику, Теперь лодка первый раз всплывала вне паковых льдов. Мы возвращались домой. Члены нашего коллектива скоро разойдутся своими дорогами. И не только штатный военный экипаж корабля, но и гражданские лица, посвятившие себя этому делу, — такие, как Уолт Уитмен, Уолдо Лайон, Зейн Сандуский и Креймер Бэкью, которые стали подлинными членами нашего коллектива.

Я лично больше всего сожалел о том, что состав экипажа корабля изменится. После нашего возвращения, вероятно, произойдут перемещения: Леймен, Коухилл, Арнест, Шеффер и многие другие наиболее подготовленные люди должны будут уйти с корабля и продолжать службу на новых атомных лодках. Без этих людей «Скейт» никогда не будет уже таким, как теперь, потому что эти люди, собственно, и являются олицетворением «Скейта».

В течение минувшего года они сталкивались со многими опасностями; пожалуй, труднее всего было осваивать неведомое, делая его привычным. Темный океан, покрытый слоем льда, стал для них родной стихией. Они поняли многие из его секретов, опасностей и достоинств, научились любить его суровую красоту.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх