Глава 19

Определив с помощью радиолокатора свое место, мы погрузились на сто двадцать метров и взяли курс на север. Через несколько часов регистрирующий прибор нового эхоледомера доктора Лайона начал все чаще и чаще показывать отдельные льдины. Над нами начинался паковый лед — его границы теперь были значительно южнее, чем летом прошлого года. Доктор Лайон озабоченно склонился над своим новым прибором, занимаясь тщательной регулировкой и фокусировкой, пока мы проходили под отдельными тонкими льдинами.

Однако эхоледомер теперь уже не привлекал особого внимания любопытного экипажа. Большие группы людей толпились около телевизионного экрана, глядя на него с таким интересом, как будто демонстрировалось международное соревнование по бейсболу. Даже при скудном освещении арктических сумерек на экране были отчетливо видны неясные очертания крупных глыб льда, плавающих над нами. Технический барьер был сломан — наконец мы могли видеть!

Однако бесспорным оставался тот факт, что уход под лед действовал на нас так же удручающе, как и во время летнего плавания. К девяти часам вечера лед над нами сомкнулся; телевизионный экран стал совсем темным. Один за другим люди, собравшиеся у телевизора, отходили от него, не говоря ни слова.

Все шло гладко до тех пор, пока около полуночи Дейв Бойд не разбудил меня, чтобы доложить о неисправности в машинном отсеке. Сальник в дейдвуде одного вала начал пропускать воду. Я поспешил в отсек, где нашел Дейва Бойда, озабоченно возившегося вместе с другими в задней части отсека. Когда он ручным фонарем осветил темный угол, я увидел, что в лодку бьет струя воды.

Забортная вода скапливалась в трюме машинного отсека. Воды было еще не так много, и помпы легко справлялись, откачивая ее, но можно было ожидать и худшего. В первый момент я даже решил было вернуться обратно, пока мы не ушли далеко под лед.

— Каково ваше мнение? — спросил я Дейва.

— Попытаемся сместить вал назад, — ответил он. — Иногда удается таким образом уплотнить сальник.

Я кивнул головой в знак согласия.

— Правая средний назад! — громко приказал я, стараясь перекричать шум машин.

Останавливаясь, вал загудел, потом стал быстро вращаться в обратную сторону. Когда огромный винт начал бить по воде на заднем ходу, весь корпус лодки задрожал.

Внезапно, разлетаясь во все стороны, из-под сальника вырвался целый фонтан брызг соленой ледяной воды, и мы с испугом отпрянули назад. Воздух наполнился водяной пылью. Что произошло?! Корабль продолжал вздрагивать и трястись, винт молотил по воде, стоял оглушительный шум.

Затем, совершенно неожиданно, как будто кто-нибудь закрыл вентиль, поступление воды прекратилось.

— Стоп машина! — крикнул я.

Вибрация корпуса прекратилась, и стало совсем тихо. Теперь через сальник сочилась только тонкая струйка воды. Я с облегчением вздохнул.

— Ну и ну! — вырвалось у меня.

— Нам, однако, следует быть внимательными, — сказал Дейв. — Когда сальник уплотняется, он может заклинить вал, и мы окажемся в нелегком положении. Готовы дать передний ход?

Я кивнул головой и отдал приказание в пост управления. Снова открыли дроссели, и пар с шипением начал поступать в турбины. Вал медленно вращался, набирая скорость, и «Скейт» постепенно увеличивал ход. Наконец мы опять пошли со скоростью шестнадцать узлов. Течи в сальнике не было.

Еще не оправившись от волнения, я медленно шел по лодке мимо реакторного отсека в свою каюту. Как хорошо все шло во время нашего первого плавания подо льдом — можно сказать, даже слишком хорошо. Теперь мы возвращаемся сюда в такое время, когда все должно работать безукоризненно. Мы не смогли бы выдержать несколько таких случаев, как сегодняшний. Неужели счастье отвернулось от нас?

В эту ночь я не мог заснуть.

На следующее утро перед завтраком я пошел в центральный пост, чтобы взглянуть на эхоледомер. Уолт Уитмен стоял около прибора и тщательно записывал его показания.

— Что там видно, Уолт? — спросил я.

— Очень немного, — ответил он, покачав головой. — Чистой воды не встречалось в течение всей ночи. Прошли более ста девяноста миль — и ничего, кроме льда.

Я даже присвистнул от удивления.

— Я был просто уверен, что мы и в марте обнаружим хоть немного чистой воды, ведь мы еще значительно южнее района сплошных льдов.

Уолт пожал плечами:

— Кое-где встречались некоторые признаки тонкого льда, но чистой воды не было.

Я подошел к телевизионному экрану. Наверху стало светло, и лед опять был виден. Однако по сравнению со вчерашними плавающими льдами картина изменилась. На экране можно было различить отдельные толстые льдины, окруженные тонким льдом. Казалось, будто вы смотрите сквозь гигантское фруктовое желе. Никаких признаков трещин в этом прозрачном потолке не было.

Нам очень хотелось попробовать всплыть, пока мы не зашли слишком далеко на север, где может совсем не оказаться чистой воды. Гаю Шефферу еще ни разу не представилась возможность осуществить сложное всплытие из положения, когда лодка не имеет хода; на нашем пути на север море было настолько беспокойно, что делать такую попытку было бы бесполезно.

Как будто в ответ на мои мысли поступило донесение вахтенного офицера Пэта Гарнера. Он доложил, что разворачивает корабль, так как предполагает, что над нами чистая вода. «Предполагает» — как это странно звучит. Прошлым летом чистая вода либо определенно была, либо ее определенно не было. Взглянув на регистрирующий прибор эхоледомера, я понял, что всех смущает. Час за часом перья прибора вычерчивали сплошной ледяной потолок — миля за милей тянулись толстые льды и торосы, свешивающиеся вниз в виде сталактитов. Но вот перья неожиданно подскочили вверх и начали чертить длинную ровную линию. Но линия была не такая тонкая и четкая, как прошлым летом, когда прибор отмечал над нами чистую воду: слабый намек на то, что поверхность воды чем-то покрыта. Давал ли прибор ошибочные показания, или над нами был тонкий лед?

Мы описали циркуляцию и остановились под этим подозрительным местом. На экране телевизора все было сплошь серо Перископ тоже не помогал: я видел только слабый зеленовато-голубой свет По тому, что я видел, нельзя было с уверенностью сказать, что над нами чистая вода, но надо было учитывать, что даже в девять часов утра солнце едва поднималось над горизонтом. В этих широтах это соответствовало занимающейся заре.

Я приказал Гаю всплывать на глубину тридцать метров, чтобы тщательно исследовать обстановку. Он осторожно начал продувать балластные цистерны, и лодка стала медленно всплывать. Напрасно я отыскивал нагромождения льда с характерными для краев полыньи очертаниями. Кругом, на сколько мог видеть глаз, был слабый зеленовато-голубой свет.

— Кажется, мы находимся под огромным замерзшим разводьем, — объявил я. — Не думаю, чтобы лед здесь был толстый, если через него сверху проходит свет.

Я повернулся к Элу Келлну, который стоял около эхоледомера:

— Какой, по-вашему, толщины этот лед?

— Точно сказать невозможно, — ответил он. — Мы пользуемся слишком мелким масштабом.

— Ну а как вы думаете? — спросил я.

— Лед, по-моему, тоньше одного метра, — сказал он, — но возможно, что его толщина всего десять-двенадцать сантиметров.

Я надеялся избежать всяких случайностей, отыскивая все-таки чистую воду, в которой мы могли легко повторить всплытие уже испытанным методом прошлого года. Но в поисках лучшего можно было потерять и эту возможность.

Я принял решение.

— По местам стоять, пробивать лед! — скомандовал я. — Начинайте всплывать, — приказал я Гаю.

Помещения лодки заполнились шумом работающих помп, и «Скейт» начал медленно всплывать из темных глубин океана.

— Включить прожектора! — приказал я. — Поднять перископ!

С огорчением я убедился, что свет прожекторов мало помогает. Они светили, как фары автомобиля в тумане. Нас окружала плотная желтая мгла. Но даже в этой густой мгле можно было заметить наших друзей по прошлогоднему плаванию — медуз. Их нежные, отливающие всеми цветами радуги щупальца лениво шевелились, когда мы проплывали мимо. В любой части океана, даже здесь, в его самом темном и холодном углу, существует жизнь.

Наконец я выключил прожектора. Мы были уже так близко к поверхности льда, что перископ для безопасности нужно было опустить. Теперь я совсем ничего не видел. Попытка осмотреться с помощью телевизора также не дала никаких результатов.

Тогда мы решили направить телевизионную камеру на ту часть корабля, которая раньше других должна была получить удар при всплытии, — на надстройку.

— Включить прожектор на мостике, — приказал я.

В верхней части экрана появился таинственный, как привидение, пучок света. Высоко наверху можно было видеть неясный диск в том месте, где прожектор освещал лед. По мере того как мы поднимались выше, пучок света становился тоньше и ярче. Каждый из нас инстинктивно приготовился к удару.

Внезапно произошло что-то странное, напоминающее быструю остановку лифта на полном ходу. Меня как будто всего вывернуло. Никакого звука от удара мы не слышали, но вместе с тем пропало и ощущение движения. Только на телевизионном экране световой диск, отражающийся на льду, стал расти и пучок лучей становился длиннее — мы падали вниз!

Я взглянул на глубомер. Оказывается, мы прошли уже тридцатиметровую глубину и продолжали погружаться. Гай Шеффер в отчаянии откачивал из цистерн воду, чтобы остановить стремительное погружение лодки. Цистерны можно было бы и продуть, но, имея над головой ледяной потолок, об этом нечего было и думать. Мы должны были полагаться только на медленное откачивание воды помпами.

Шефферу удалось остановить погружение лодки на глубине сорок шесть метров. С помощью телевизора проверили, не повреждена ли надстройка. Видимых повреждений не было.

— Попытаемся пробить лед еще раз, — решительно сказал я. — На этот раз ударим сильнее.

Мы снова начали всплывать. Снова только шум откачивающих воду помп говорил о движении лодки. Как и при первой попытке, луч прожектора становился все уже по мере нашего приближения ко льду. Затаив дыхание, я уперся спиной в тумбу перископа и, как загипнотизированный, наблюдал за экраном телевизора.

Снова чувство тошноты при ударе, но на этот раз телевизионный экран заполнился изображением водяных брызг и кусков льда. Затем в центральном посту послышался сильный треск. Верхняя часть надстройки исчезла с экрана. Значит, мы пробились.

— Поднять перископ.

Я с нетерпением схватился за рукоятки и прильнул к окуляру.

Мне показалось, будто я смотрю на свежевыстиранную наволочку Ничего, кроме мертвой белизны. Я развернул призму в надежде увидеть что-нибудь еще. Ничего нового.

Наконец я понял, что произошло. Как только мокрый перископ попал в холодный арктический воздух, на его линзах тотчас же образовалась ледяная пленка Я отошел от бесполезного перископа и посмотрел на глубомер.

Как и прошлым летом, лодка остановилась на глубине тринадцать метров. Я пришел к выводу, что надо льдом находится лишь надстройка, в то время как весь корпус лодки под водой Поэтому телевизионная камера, вмонтированная в верхнюю палубу, была в воде и не могла нам помочь.

Несколько секунд я колебался. Что делать? Продуть цистерны, с тем чтобы всплыть, опасно, особенно если хрупкие рули окажутся под тяжелым льдом. Но другого выбора не было. Мы должны были попытаться. Ведь мы не сможем точно узнать, что нас окружает, пока я не выберусь на мостик.

— Продувайте главный балласт, Шеффер! — приказал я. — Только осторожнее.

Клапаны были осторожно открыты, и послышалось шипение поступающего в главные балластные цистерны воздуха высокого давления. Первые мгновения корабль не двигался, а потом стал медленно подниматься вверх. Мы напряженно прислушивались, стараясь различить звуки ломающегося льда и скрежет металла, но шум врывающегося в цистерны воздуха все заглушал.

Наконец корпус «Скейта» поднялся настолько, что люк, ведущий на мостик, оказался выше уровня воды Корабль не всплыл еще до нужной осадки, но был на ровном киле. Я приказал Шефферу прекратить продувание балласта.

Старшина рулевых Джон Медалья поднялся по трапу, ведущему к люку.

— Открыть люк! — приказал я.

Когда тяжелая металлическая крышка поднялась и остановилась, ударившись о стопоры, наши уши ощутили небольшое изменение давления воздуха. Медалья быстро поднялся наверх. Обычно, поднявшись на палубу, ходовой рубки, он проходил по ней к другому трапу и поднимался на мостик, но сейчас он остановился и. подбоченясь, с удивлением уставился на трап: он был завален большими кусками льда.

Я крикнул в центральный пост, чтобы на мостик послали человека с большим ломом. Там, конечно, меньше всего ожидали такого распоряжения, но через несколько минут машинист Роджер Шлиф уже долбил ледяную преграду.

Маленькое помещение ходовой рубки наполнилось кусками льда, с шумом падавшими вокруг нас. Наконец путь был расчищен, и я мог подняться на мостик.

«Скейт» всплыл в замерзшей полынье.

Я поднялся по трапу, пробираясь между кусками льда, а потом взобрался на один из них, чтобы лучше видеть.

Бледно-голубые водоемы и темные пятна чистой воды, которые мы наблюдали прошлым летом, исчезли. Кругом простиралась застывшая белая пустыня. Надстройка «Скейта» чернела в центре огромного замерзшего разводья настолько большого, что, сколько я ни всматривался, границ его не было видно до самого горизонта. Ветра не было, но холодный воздух обжигал лицо.

Небо, нежно-розовое и бледно-лиловое на юго-востоке, там, где проглядывало утреннее солнце, оттеняло белизну покрытого снегом льда. Я знал, что в это время года солнце здесь не поднимается высоко и день представляет собой сплошные сумерки. Вокруг не было никаких признаков жизни, и безмолвие, казалось, гармонировало с красотой пейзажа.

На мостик поднялся Медалья. Даже этот бойкий парень был сейчас молчалив. Мы оба не проронили ни слова. Выразить словами то, что мы чувствовали, было невозможно.

Наконец я наклонился к переговорной трубе, чтобы связаться с центральным постом, но обнаружил, что она замерзла и не действует. «Скейт» все еще находился в опасном положении. Балансируя на поверхности, он мог неожиданно начать погружаться. Мостик располагался очень низко: мы с Медальей находились не выше трех метров над уровнем льда. Поэтому было очень важно постоянно иметь надежную связь с центральным постом корабля.

Медалья спустился вниз, чтобы установить аварийную телефонную связь между центральным постом и мостиком. Как только это было сделано, я сразу же приказал Шефферу продолжить продувание цистерн.

«Скейт» постепенно начал всем своим корпусом давить снизу на лед. На льду появились небольшие выпуклости, и он начал деформироваться. Но корабль почему-то перестал подниматься, хотя воздух продолжал поступать в цистерны. «Может быть, следует на этом остановиться, — подумал я, — и оставить лодку в таком положении? Но ведь мы пришли сюда, чтобы убедиться, можем ли всплыть, и мы должны всплыть».

Но в это время «Скейт» неожиданно начал пробиваться сквозь лед, как огромная форма для домашнего печенья. Лодка всплыла, покачиваясь под тяжестью оставшегося на палубе льда. Руль проделал для себя отверстие во льду и теперь торчал, как плавник гигантской акулы.

Чистой воды не было видно даже у самых бортов лодки. Корпус лодки был настолько тесно зажат льдами, что об опасности дрейфа можно было совершенно не думать.

На мостик поднялся Билл Леймен и после короткого благоговейного молчания предложил подменить меня, пока я оденусь потеплее. Только теперь я спохватился и заметил, что в волнении выскочил на мостик в одной парке[25], и теперь с каждой минутой мне становилось все холоднее.

Когда я спускался вниз, Медалья измерил температуру: двадцать девять градусов мороза.

Я натянул на себя добротную теплую одежду, которой нас снабдили специально для этого похода: огромные брюки, куртку из губчатой резины, покрытую стеганым нейлоном, и шапку в виде шлема. Одевшись, я вернулся на мостик посмотреть, не получил ли корабль повреждений, пробиваясь через лед.

«Скейт» всплывает через тонкий зимний лед. Руль лодки пробил во льду узкое отверстие.

Несколько человек работали ломами, очищая верхнюю палубу от глыб льда. По отвесному борту «Скейта» нетрудно было скатиться вниз и свалиться на лед Прежде всего я отправился на корму, чтобы проверить состояние руля, торчащего из-подо льда на расстоянии четырех с половиной метров от пробившейся через лед части корпуса лодки. Повреждений рулей и корпуса я не обнаружил. Надстройка, напоминающая по форме спину кита, безболезненно приняла на себя первый удар, после чего весь корпус лодки без труда увеличил отверстие.

Довольный, что все обошлось благополучно, я отошел подальше от корабля, чтобы осмотреть его на расстоянии. В конце концов, не многие командиры, находясь далеко от земли, имеют возможность прогуливаться и рассматривать свой корабль со стороны. Черный корпус лодки выделялся на белой гладкой поверхности льда, как украшение кондитера на белом торте. Казалось невероятным, что лодка когда-нибудь будет в состоянии снова двинуться и уйти отсюда.

Даже в своем специальном костюме я вскоре начал мерзнуть и решил возвратиться на лодку. Но забраться на отвесный борт было значительно труднее, чем спуститься с него, и только с помощью поданного мне конца я с трудом поднялся на корабль. Лейтенант Брюс Мидер, наш штатный фотограф, готовился сойти на лед. В своем арктическом костюме Брюс был похож на медвежонка. Он старался осторожно скатиться вниз, чтобы не повредить фотоаппараты, висевшие на обоих его плечах.

— Сделайте побольше снимков, Брюс, — сказал я ему. — Иначе нам никто не поверит.

— Понимаю, понимаю, — ответил он, осматриваясь с таким же чувством изумления, какое переживали мы все.

Когда Брюс внес холодные фотокамеры в теплую лодку, они сразу же покрылись инеем. Через несколько минут его элегантные «Лейка» и «Никон» разукрасились снежным узором, таким же, какой мы часто видим на змеевиках холодильников.

Во время завтрака доктор Лайон сказал, что ему очень хотелось бы снять кинофильм, в котором был бы изображен момент, как «Скейт» проламывает лед. Такой фильм дал бы возможность точно установить, как это происходит. Мы все рассмеялись А кто-то сказал, что это все равно, что заснять первую посадку на Луне.

Однако после завтрака, когда я стоял на мостике, беседуя с Гаем Шеффером и осматривая огромное замерзшее разводье, я задумался над предложением Лайона. Представится ли лучший случай для съемки такого фильма? Мы можем оставить на льду Брюса Мидера, погрузиться, продвинуться на несколько метров вперед и снова всплыть, проломав лед.

— Что вы думаете по этому поводу, Шеффер? — спросил я. — Можем мы сделать это?

— Безусловно, — усмехнулся он, — если только Брюс согласится выйти на лед и остаться один. Я, пожалуй, не согласился бы.

Я решил, что лучше будет послать с Брюсом несколько человек. Мне пришло на ум, что лучше заставить их сделать это поскорее, чтобы они поменьше раздумывали. Я приказал старшему боцману Дорнбергу организовать группу, состоящую из него самого, доктора Арнеста, Брюса Мидера и старшины рулевых, спуститься на лед и сделать несколько снимков корабля.

Я не сказал, в каких условиях им придется это делать, но об этом скоро узнали все. Дейв Бойд и Пэт Гарнер снабдили Брюса аварийным пайком, наручным компасом и непромокаемой картой этого района. Они спокойно втолковывали ему, что, хотя мы будем принимать все меры к тому, чтобы взять его обратно на лодку, однако может случиться так, что мы не сумеем этого сделать. На тот случай если мы в течение двух часов не всплывем, они советовали ему сразу же отправляться на юг, не дожидаясь нас.

Брюс не смотрел на это предприятие так легкомысленно, как его лукавые друзья, которые оставались в безопасности на корабле.

Когда группа собралась на мостике, я дал ей короткие указания. Один из группы, старшина рулевых Алекс Мартин, запыхавшись, поднялся по трапу уже в последнюю минуту и пропустил часть моих наставлений. Я решил, что другие члены группы расскажут ему то, чего он не слышал.

Как только группа отошла от корабля, Шеффер и я спустились вниз, открыли клапаны вентиляции цистерн главного балласта, и «Скейт» начал погружаться. Перископ был уже очищен от ледяной пленки, и я мог достаточно хорошо все видеть. Клубы пара поднимались с носа и кормы корабля, когда теплый воздух из цистерн выходил на мороз.

У меня создалось впечатление, что «Скейт» медленно погружается в грунт. Но вот погрузился и перископ. На телевизионном экране было видно длинное сигарообразное отверстие во льду. Оно точно соответствовало очертаниям «Скейта».

Изображение этого отверстия на телевизионном экране служило нам маяком. Наблюдая за ним, мы могли судить о перемещении «Скейта». Подав пар на турбины, мы сначала дали передний ход, затем, отработав машинами назад, остановили корабль.

Определив с помощью наших старых друзей медуз, что лодка совсем остановилась, мы начали всплывать. На этот раз «Скейт» пробился через лед без затруднений. Один матрос сразу поднялся наверх, чтобы очистить люк ото льда, и вскоре я сам был уже на мостике, махая оставленной на льду людям. Они находились в прекрасном положении относительно корабля, чтобы произвести съемку.

— Ну как? Вышло что-нибудь? — крикнул я, полный надежд.

Ответа не последовало. Очевидно, произошло что-то неладное.

Наконец Мидер ответил:

— Киноаппарат замерз, и поэтому ничего не получилось. Все четверо были глубоко огорчены. Особенно опечаленным выглядел Алекс Мартин.

— Все это произошло слишком поспешно, — жаловался он — Я даже не знал, что вы собираетесь делать, до тех пор пока не увидел, что корабль начал погружаться. Когда я пойду на такой пикник в следующий раз, я хотел бы знать об этом несколько больше.


Примечания:



2

«United Press International», 27 марта 1959 г.



25

Парка — эскимосская одежда. — Прим. ред.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх