• План Керстена и Всемирный еврейский конгресс
  • Борьба с эпидемиями среди евреев-заключенных
  • Во имя гуманности
  • Вопрос об освобождении заключенных
  • Обращение с заключенными-евреями
  • Освобождение еврейских и скандинавских заключенных
  • План переговоров между Гиммлером и Всемирным еврейским конгрессом
  • Добрая воля?
  • Переговоры в Стокгольме
  • Секретный перелет к Гиммлеру
  • Предварительные переговоры с Шелленбергом и Гиммлером
  • Переговоры и соглашение между Гиммлером и представителем Всемирного еврейского конгресса
  • XXXIX

    Триумф гуманизма

    План Керстена и Всемирный еврейский конгресс

    Стокгольм

    2 марта 1945 года

    25 февраля 1945 года Оттокар фон Книрим из Дрезденского Скандинавского банка представил меня в Стокгольме Хилелю Шторьху, одному из лидеров Нью-йоркского отделения Всемирного еврейского конгресса. Всемирный еврейский конгресс получил достоверную информацию, что немецкие евреи-заключенные, надеющиеся на скорое освобождение наступающими союзниками, оказались в величайшей опасности. Приказ фюрера требовал при приближении союзников взрывать концлагеря со всеми их обитателями, включая охрану.

    Все предыдущие попытки вмешательства как через Международный Красный Крест, так и через различных влиятельных лиц с целью обеспечить вывоз евреев из концлагерей за границу оказались неудачными за одним или двумя незначительными исключениями. В результате появления последнего приказа Гитлера ситуация настолько ухудшилась, что, по словам Шторьха, стала просто отчаянной. Шторьх спросил меня, готов ли я обратиться непосредственно к Гиммлеру, чтобы остановить исполнение этого приказа. Я согласился.

    В течение следующего дня мы оба решили, что я должен заступиться перед Гиммлером за всех заключенных евреев и получить его согласие на то, чтобы помочь им продовольствием и лекарствами, одновременно обеспечив вывоз как можно большего числа евреев в нейтральные страны. Мы выдвинули следующие предложения:

    1. Передача продовольствия и лекарств заключенным-евреям.

    2. Перевод всех евреев в специальные лагеря, где они окажутся под попечением и контролем со стороны Международного Красного Креста.

    Шторьх полагал, что Всемирный еврейский конгресс со временем может взять на себя обеспечение этих лагерей продовольствием.

    3. Освобождение отдельных лиц по особым спискам.

    4. Освобождение заключенных-евреев и их отправка за границу, главным образом в Швецию и Швейцарию. Предполагалось, что Швеция примет от 5 до 10 тысяч евреев.

    Шведское правительство поддерживает этот план и разделяет мнение Всемирного еврейского конгресса, что уничтожение концентрационных лагерей – жест отчаяния, который приведет лишь к тому, что лишние сотни тысяч человек погибнут в самом конце войны. Завтра я лечу к Гиммлеру, чтобы обсудить с ним эти вопросы.

    Я получил от Всемирного еврейского конгресса сообщение с меморандумом Шторьха по этим же вопросам, который завершается такими словами: «Нам известна вся глубина Ваших гуманных чувств, и мы благодарим Вас за все, что уже сделано Вами в этом отношении. Мы надеемся, что Вы и теперь добьетесь успеха, оказывая нам помощь в нынешней отчаянной ситуации».

    Борьба с эпидемиями среди евреев-заключенных

    Харцвальде

    11 марта 1945 года

    Во время предварительных дискуссий, к крайнему несчастью, в лагере Берген-Бельзен, за обитателей которого так беспокоился Всемирный еврейский конгресс, произошла вспышка тифа, и об этом не доложили Гиммлеру. Я немедленно выразил ему протест и заявил, что он ни при каких обстоятельствах не должен допустить, чтобы этот лагерь стал центром эпидемии, которая несет угрозу всей Германии; он обязан принять соответствующие меры, какие бы чувства ни испытывал по отношению к обитателям лагеря. К моему удовлетворению, Гиммлер согласился немедленно решить эту проблему. В своем приказе, копию которого я получил сегодня от Брандта, он воспользовался теми же словами, к которым прибегал я, настаивая на срочных мерах против заразы.

    Во имя гуманности

    Харцвальде

    12 марта 1945 года

    Дискуссии с Гиммлером начались 5 марта. Он пребывал в крайне нервном состоянии; переговоры проходили тяжело и бурно. Гиммлер прибегал к следующему аргументу:

    – Если национал-социалистической Германии суждена гибель, то наши враги и преступники, содержащиеся в концлагерях, не получат удовлетворения, встав на наших руинах как победители-триумфаторы. Они погибнут вместе с нами. На этот счет есть прямые приказы фюрера, и я прослежу, чтобы они были выполнены без малейших отклонений.

    После крайне утомительных дискуссий, продолжавшихся много дней и не раз принимавших напряженный характер, я наконец убедил Гиммлера, что такая финальная вспышка крупномасштабной резни совершенно бессмысленна, и во имя гуманности убедил его, что он не должен исполнять вышеупомянутые приказы. Сегодня я заключил с Гиммлером следующее соглашение:

    1. Гиммлер не станет выполнять приказ Гитлера взрывать концентрационные лагеря при приближении союзников; ни один лагерь не будет взорван, и никто из заключенных не погибнет.

    2. При приближении союзников над концлагерями должен быть поднят белый флаг, а сами лагеря должны быть сданы в установленном порядке.

    3. Дальнейшее уничтожение евреев приостанавливается и запрещается. С евреями следует обращаться так же, как с другими заключенными.

    4. Концентрационные лагеря не подлежат эвакуации. Заключенные должны оставаться там, где содержатся сейчас; они могут получать продовольственные посылки.

    Гиммлер поставил под этим соглашением подпись: «Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС». Я же подписался: «Во имя гуманности, Феликс Керстен».

    Таков был первый решительный шаг, который предотвратил угрозу, нависшую над заключенными евреями, и в то же время спас жизни тысяч узников различных национальностей. Никогда в своей жизни я не испытывал такого возвышенного счастья, как в тот момент, когда поставил свою подпись на этом документе под подписью Гиммлера. Я ощущал себя представителем невидимой силы, превосходящей все иные силы на земле. Взяв ручку, я еще не представлял себе, какими словами подписаться. Но, глядя, как на бумаге медленно появляется напыщенная подпись Гиммлера, мне стало ясно, какую великую силу я представляю на переговорах с Гиммлером – саму гуманность, и я выразил это чувство, подписавшись «во имя гуманности». Гиммлер посмотрел на меня как пораженный громом, кивнул, сложил бумагу и отдал мне мою копию договора, не сказав ни слова. Я положил ее в карман и поднялся, чтобы уйти.

    У меня не было времени, чтобы зафиксировать все этапы переговоров с Гиммлером, предшествовавшие подписанию документа, так же подробно, как я записывал прежние разговоры с ним. Постоянно всплывали новые проблемы и затруднения; я часами сидел на телефоне и использовал все имеющиеся у меня связи. Мне помогал Брандт, увещевая Гиммлера и подготавливая почву для следующей сделки. Хотя любому наблюдателю очевидно, что конец близок, Гиммлер живет в постоянном и совершенно непостижимом для меня страхе перед Гитлером и его окружением, особенно перед Геббельсом и Борманом. Я подмечал это снова и снова, когда поднимал другие темы, которые наметили мы со Шторьхом. Лично Гиммлер пошел бы на большие уступки, если бы не испытываемый им постоянный страх. Очевидно, ему не дает покоя возможность, что в самый последний момент ситуация радикально изменится – и как тогда он оправдается перед фюрером?

    Теперь мне вполне очевидно, насколько сильно гипнотическое влияние, оказываемое Гитлером на Гиммлера. Тот по-прежнему подчиняется этой силе внушения, даже в преддверии неминуемого конца. Он постоянно заклинает меня соблюдать строжайшую секретность; больше всего его беспокоит то, как бы документ не попал в руки «шакалов из прессы». Я был вынужден дать ему слово чести, что не покажу соглашение ни одной живой душе, что не буду снимать с него никаких копий и даже фотографировать. Этот памятный документ я взял с собой в Швецию.

    Вопрос об освобождении заключенных

    Харцвальде

    13 марта 1945 года

    Сегодня я попросил Гиммлера освободить француженок из лагеря Равенсбрюк, что он уже обещал мне в декабре 1944 года. Я указал Гиммлеру, что держать их в заключении больше нет никаких причин, так как Франция освободилась от немецкой оккупации и задержание этих женщин лишилось всякого смысла. Я думал, что эту просьбу сравнительно легко выполнить, но, к своему изумлению, обнаружил, что Гиммлер не склонен идти мне навстречу. Очевидно, некоторые из этих узниц попали в лагерь по приказу свыше и Гиммлер боялся осложнений. После долгих проволочек и бурных дискуссий Гиммлер наконец согласился освободить 800 француженок и отправить их в Швецию. В то же время он заявил, что хочет некоторых из них оставить в Германии, чтобы иметь рычаг влияния на Францию. Очевидно, он отберет тех женщин, чье освобождение не представляет опасности. Мне нужно немедленно связаться с Брандтом, чтобы принять меры, гарантирующие быстрое освобождение женщин.

    Обращение с заключенными-евреями

    Харцвальде

    14 марта 1945 года

    Сегодня я поставил перед Гиммлером вопрос об освобождении евреев из лагеря Берген-Бельзен. Все они должны получить южноамериканские паспорта и разрешение уехать в Швецию. Я попросил Гиммлера дать согласие на отъезд этих евреев. Я указал, что Всемирный еврейский конгресс придает большое значение освобождению этих евреев, и передал Гиммлеру меморандум Шторьха. Гиммлер прочел меморандум очень внимательно и вернул его мне, не высказав своего отношения к документу.

    В другом вопросе я добился большего успеха. Гиммлер оказался вполне расположен к доставке в концентрационные лагеря продовольствия и медикаментов для конкретных лиц, вне зависимости от того, являются ли они евреями, голландцами, норвежцами, датчанами, французами, англичанами, бельгийцами или североамериканцами. Если адресаты будут не найдены, посылки следует справедливо разделить среди прочих обитателей лагеря, чтобы заключенные в любом случае оказались в выигрыше.


    15 марта 1945 года

    Во время сегодняшнего сеанса лечения Гиммлер сказал мне, что вплотную займется вопросом переправки определенных категорий заключенных-евреев в Швецию и Швейцарию и будет держать меня в курсе, как продвигаются дела. Кроме того, он пообещал обсудить этот вопрос с графом Бернадотом.

    В то же время Гиммлер поднял тему евреев-полукровок. Несколько дней назад я сказал Брандту, что бессмысленно отправлять полукровок в концлагеря, когда стоит вопрос об освобождении значительного числа чистокровных евреев. Очевидно, Брандт привлек внимание Гиммлера к этой теме. Но Гиммлер оказался поразительно неуступчив в этом отношении. Я доказал ему, насколько неразумно такое поведение и что настойчивость Гиммлера в значительной степени ухудшит мнение цивилизованной Европы о Германии. Мои аргументы явно произвели на Гиммлера впечатление, и в итоге он в моем присутствии отдал Брандту приказ прекратить гонения на евреев-полукровок и других людей смешанного происхождения.

    Я воспользовался возможностью, чтобы предложить Гиммлеру собрать всех евреев в специальных лагерях под контролем Красного Креста, на который также ляжет задача ухаживать за узниками и кормить их. Гиммлер весьма благожелательно отнесся к такой идее и показал, что высоко ее ценит. Я был очень доволен прогрессом по всем вопросам, которые обсуждал со Шторьхом.


    Харцвальде

    16 марта 1945 года

    Сегодня я снова говорил с Гиммлером о переправке некоторых категорий евреев в Швецию и Швейцарию; я просмотрел с ним списки, в которых перечислялись отдельные лица, чье освобождение было желательно. Гиммлер держался со мной очень откровенно и пообещал вплотную заняться этим вопросом. У меня возникло впечатление, что он готов на дальнейшие уступки. Он сам поднял вопрос о транспортировке заключенных и заметил, что ответственность за нее должна взять на себя Швеция или Швейцария.

    Я воспользовался таким благоприятным моментом, чтобы вернуться к теме об обращении с евреями в концлагерях. В моем присутствии Гиммлер составил специальный приказ, в котором запрещалась какая-либо жестокость по отношению к еврейским заключенным и запрещались убийства евреев. Впоследствии, 24 марта, он разослал комендантам всех лагерей подробные инструкции по гуманному обращению с евреями. С того момента каждый комендант лагеря объявлялся ответственным за смерть любого заключенного-еврея и был обязан дать исчерпывающий отчет об обстоятельствах происшествия.

    Гиммлер подчеркнул, что все эти уступки будут отменены, если они станут темой для обсуждения во всемирной печати, рассматриваясь как признак германской слабости.

    Освобождение еврейских и скандинавских заключенных

    Харцвальде

    17 марта 1945 года

    Сегодня я снова поднял перед Гиммлером вопрос об освобождении некоторых категорий еврейских заключенных и получил от него гарантию, что он выпустит 5 тысяч евреев, которых следует перевезти либо в Швецию, либо в Швейцарию. Наш разговор прерывали срочные телефонные звонки. Я воспользовался возможностью, чтобы рассказать Брандту о достигнутом мной прогрессе и спросить его мнения: раз принципиальное согласие получено, не удастся ли увеличить число узников, подлежащих освобождению? Брандт согласился и сказал, что если действовать благоразумно, то со временем будет несложно поднять эту цифру по крайней мере вдвое.

    Когда меня снова вызвали к Гиммлеру, я обратился к проблеме освобождения скандинавских узников и тех, о чьем освобождении я просил Гиммлера ранее. У меня уже был готов полный список всех этих людей. Гиммлер пообещал дальнейшие уступки, но отложил окончательное решение до того момента, когда изучит вопрос.

    План переговоров между Гиммлером и Всемирным еврейским конгрессом

    17 марта 1945 года

    Я воспользовался благоприятным настроением Гиммлера, чтобы изложить ему план, который пришел мне в голову сегодня, когда я обдумывал наилучший способ освобождения следующей партии заключенных. У меня родилась идея организовать встречу Гиммлера с представителем Всемирного еврейского конгресса. Такой план казался очень привлекательным. Если бы он удался, Гиммлер проникся бы атмосферой согласия, которая бы подвигла его на очень большие уступки; кроме того, такая встреча могла бы служить испытанием для проверки искренности всех его обещаний. Более того, день, когда Гиммлер и представитель Всемирного еврейского конгресса сели бы за один стол переговоров, стал бы великим историческим событием. Мне было очень любопытно, как Гиммлер отреагирует на такое предложение. Сперва он поспешно отказался.

    – Я никогда не приму ни одного еврея. Если фюрер услышит об этом, он расстреляет меня на месте.

    Я ожидал этого – снова вечный страх перед фюрером; и все же это был благоприятный признак, так как Гиммлер не привел никаких других причин для отказа. Поэтому я взял в свои руки инициативу и стал действовать так, будто бы Гиммлер уже дал согласие; кроме того, я заверил Гиммлера, что его положение главы немецкой полиции, отвечающего за пограничную охрану, позволяет ему держать все перелеты из Германии и в Германию в глубокой тайне. Если он отдаст необходимые приказы, то ни Геббельс, ни Борман, ни Гитлер ничего об этом не узнают.

    Это было очевидно для Гиммлера. Я предложил провести переговоры в Харцвальде. Кто примет в них участие, должен был решать он сам. Гиммлер сказал, что подходят лишь кандидатуры Брандта и Шелленберга. Я ответил, что совершенно согласен с этим, и спросил, могу ли я сообщить господину Шторьху, представителю Всемирного еврейского конгресса, что Гиммлер готов обсуждать все проблемы лично. Гиммлер мгновение колебался, прежде чем дать ответ, затем сказал:

    – Да, господин Керстен, можете.


    Харцвальде

    18 марта 1945 года

    Сегодня, находясь у Гиммлера, я вернулся к идее о его встрече с представителем Всемирного еврейского конгресса. Сначала я попытался выяснить, не отказался ли еще Гиммлер от своего решения, но получил на этот вопрос отрицательный ответ. Затем я сообщил ему, что противоположная сторона безусловно поднимет вопрос гарантий безопасного проезда, и спросил, может ли он дать мне гарантии в этом отношении. Гиммлер сказал:

    – С господином Шторьхом ничего не случится; я отвечаю за это своей честью и своей жизнью.

    Этого мне вполне хватило. Мне было чрезвычайно любопытно, как будут разворачиваться события.

    22 марта я должен лететь в Швецию с докладом. До отъезда я приму меры предосторожности: напишу Гиммлеру письмо с подробностями нашего соглашения и отдам его Брандту на случай каких-либо неожиданностей. Кроме того, я дам Брандту полный перечень всех тех вопросов, в которых Гиммлер расположен пойти мне навстречу, но еще не вынес окончательного решения. Брандт не только очень дружелюбен ко мне, но еще и чрезвычайно полезен.

    Добрая воля?

    21 марта 1945 года

    Доктор Брандт в ответ написал мне, что Гиммлер проявил добрую волю, удовлетворив обращенные к нему просьбы. В то же время Брандт сообщил, что Гиммлер одновременно исполнил некоторые другие просьбы, по которым ранее не мог прийти к немедленному решению.

    Кроме того, специальный гонец доставил мне личное письмо от Гиммлера, принесшее мне огромную радость и удовлетворение. Гиммлер сообщал, что освободил 2700 евреев – тех, за которых я заступился в рамках швейцарской инициативы августа 1944 года по спасению заключенных-евреев. Наконец, я могу увезти в Швецию благоприятную новость, что приняты эффективные меры по борьбе со вспышкой сыпного тифа в лагере Берген-Бельзен.

    Хорошо, что я могу ехать в Швецию с этим письмом и уверенностью, что и другие мои просьбы будут удовлетворены. Письмо Гиммлера пришло ко мне до того, как он получил мое, в котором подводился итог нашим соглашениям, – следовательно, он написал его по своему почину, чтобы выразить свое отношение ко всем переговорам, которые я вел с ним в течение последних недель «во имя гуманности».

    Понимает ли Гиммлер, что все кончено? Если да, то он больше не считает себя обязанным исполнять чудовищную задачу по ликвидации евреев и думает, что теперь может вернуться к своим прежним идеям? Ведь раньше он часто говорил мне, что у него были другие планы по решению еврейского вопроса в Германии.

    Переговоры в Стокгольме

    Стокгольм

    22 марта 1945 года

    Я благополучно прибыл в Стокгольм и сразу же отправился к Гюнтеру, чтобы сообщить ему о результатах своей поездки. Гюнтер был очень доволен заключенным соглашением. Особенно его обрадовало предотвращение разрушения концлагерей – он назвал это «политическим событием глобального значения». Гюнтер хотел знать примерное число узников, подлежащих перевозке в Швецию. Я сказал, что их будет от двадцати до двадцати пяти тысяч: от тысячи до полутора тысяч голландцев и столько же французов, 500—600 бельгийцев, 500 поляков, 7 тысяч норвежцев, 5 тысяч датчан и от 5 до 6 тысяч евреев. Цифры, на которые соглашался Гиммлер, были несколько ниже, но доктор Брандт и Шелленберг дали мне твердое обещание, что они будут подняты, когда прибудет транспорт.

    Гюнтер поблагодарил меня и сказал:

    – Все эти люди будут сердечно встречены в Швеции. Швеция не пожалеет усилий и средств, чтобы выручить их.

    Наконец он спросил меня, готов ли я при необходимости снова лететь в Германию, если возникнут новые затруднения. Я согласился. Гюнтер считал, что встреча Гиммлера и Шторьха станет великим шагом. Но он не думал, что из этого что-нибудь выйдет, поскольку аналогичные попытки неоднократно предпринимались в предыдущие годы, но все они остались безуспешными.

    Я ответил:

    – Уверен, что на этот раз все получится. Надеюсь, что на следующей неделе смогу улететь со Шторьхом в Берлин.

    Завтра утром я жду у себя Шторьха.


    Стокгольм

    23 марта 1945 года

    Сегодня я получил письмо от Гиммлера, который сообщал мне, что мое заступничество за бывшего австрийского канцлера Зейтца удовлетворено: Зейтц освобожден.

    В 11 часов утра ко мне пришел Шторьх. Он сказал, что готов встретиться с Гиммлером лично при условии, что я буду его сопровождать. Я ответил, что готов, и по телефону сообщил Гиммлеру о согласии Шторьха. Шторьх чрезвычайно рад результатам моих переговоров с Гиммлером. У меня возникло впечатление, что его не вполне убеждают мои рассказы и он боится, что я принимаю собственные желания за конкретные факты. В конце разговора Шторьх сказал мне:

    – Евреи всего мира будут вам вечно благодарны.


    Стокгольм

    13 апреля 1945 года

    В последние несколько дней Шторьх постоянно информировал меня о дальнейших потребностях и запросах, которые доходили до него по согласованным каналам. Поскольку я могу телефонировать непосредственно своему секретарю и Брандту, это дает мне возможность продолжить дискуссии, начатые с Гиммлером и представителями его стокгольмского штаба, и исполнять эти особые просьбы. Шторьх больше всего озабочен дальнейшим подтверждением тех гарантий, которые дал мне Гиммлер по поводу прекращения убийств и эвакуации евреев в концлагерях, а также организованной сдачи концлагерей под белым флагом союзникам. Я получил такое подтверждение от Гиммлера по телефону.

    Еще мне пришло письмо от доктора Брандта, написанное 8 апреля. Граф Бернадот привез мне его 10-го числа из Берлина. В своем письме доктор Брандт подтверждает, что ведется поиск отдельных заключенных, что в лагерь Берген-Бельзен назначен новый комендант и что Красный Крест допущен в Терезиенштадт. Я немедленно передал эти новости Шторьху. Все это мостит дорогу для предстоящей поездки и для встречи Гиммлера со Шторьхом.

    Секретный перелет к Гиммлеру

    Стокгольм

    17 апреля 1945 года

    Гиммлер установил день, в который он примет Шторьха. Однако Шторьх сказал, что не может ехать. Его место займет Норберт Мазур, директор шведской секции Нью-Йоркского Всемирного еврейского конгресса. У Мазура нет въездной визы, но он получил гарантии безопасности и поедет инкогнито в моем сопровождении. Гиммлер настойчиво требует, чтобы германское посольство ничего не знало. Он боится, что вмешается Риббентроп и возникнут неприятности с Гитлером.


    Гут-Харцвальде

    7.00, 21 апреля 1945 года

    Я вылетел с Мазуром из Стокгольма 19 апреля в 2 часа дня и был доставлен сюда на служебной машине СС. Мы с Мазуром были единственными пассажирами в самолете, совершавшем один из регулярных рейсов между Стокгольмом и Берлином и заполненном посылками Шведского Красного Креста для отделения Красного Креста в Берлине. Полет занял четыре часа, во время которых мы не видели в небе ни союзных, ни немецких самолетов. Когда самолет приземлился в аэропорту Темпельхоф, группа полицейских – человек шесть в аккуратных мундирах – приветствовала нас восклицанием «Хайль Гитлер!». Мазур снял шляпу и вежливо сказал:

    – Добрый вечер.

    На летном поле я получил от рейхсфюрера СС пропуск для Мазура, подписанный бригадефюрером СС Шелленбергом.

    Предварительные переговоры с Шелленбергом и Гиммлером

    Гут-Харцвальде

    21 апреля 1945 года

    Шелленберг прибыл в Харцвальде в 2 часа ночи 20 апреля. Мы провели подробную дискуссию о пожеланиях шведского правительства и о необходимости освободить как можно больше евреев, чтобы это послужило для Мазура доказательством доброй воли.

    Шелленберг находился в унынии, поскольку партийное руководство в лице Бормана оказывало на Гиммлера такое сильное давление, что тот не был склонен к дальнейшим уступкам. Партийное руководство требовало, чтобы Гиммлер выполнял приказ фюрера: если режим падет, то следует ликвидировать как можно больше его врагов. Мы беседовали много часов, обдумывая наилучший способ заручиться согласием Гиммлера. Шелленберг согласился со мной, что быстрое освобождение евреев крайне необходимо.

    В 9 утра я представил Шелленберга Мазуру, который получил возможность высказать свои пожелания. От Шелленберга я получил твердое обещание поддерживать требования Мазура при переговорах с Гиммлером.

    В 2 часа ночи 21 апреля в Харцвальде приехал рейхсфюрер СС в сопровождении Шелленберга и доктора Брандта. У нас с Гиммлером состоялся разговор наедине вне стен дома.

    Я попросил Гиммлера быть по отношению к Мазуру не только дружелюбным, но и великодушным. При рассмотрении запросов Мазура не последнюю роль играет возможность показать миру, питающему отвращение к принятым в Третьем рейхе методам расправы с политическими врагами, что от такого подхода отказались и что на вооружение взяты гуманные меры. Доказать это крайне важно, чтобы история не вынесла одностороннее суждение о немецком народе. В ходе многочисленных прежних переговоров я понял, что Гиммлер очень восприимчив к аргументам подобного рода.

    Гиммлер пообещал мне сделать все возможное, чтобы удовлетворить запросы Мазура. Фактически он сказал следующее:

    – Я хочу зарыть топор войны между нами и евреями. Если бы от меня что-то зависело, многое было бы сделано по-другому. Но я уже объяснял вам, как развивались события и какое сложилось отношение к евреям и к иностранцам.

    Переговоры и соглашение между Гиммлером и представителем Всемирного еврейского конгресса

    После этого предварительного разговора мы вошли в дом и представили собравшихся друг другу; доктор Брандт присоединился к нам немного позже. Гиммлер дружелюбно поздоровался с Мазуром и выразил удовлетворение его приездом. Затем мы сели за стол, и я принес чай и кофе, которые привез из Швеции. Итак, вокруг стола в моем доме в Харцвальде мирно сидели представители двух народов, находившихся на ножах и считавших друг друга смертельными врагами. И эта ненависть привела к гибели миллионов людей; тени погибших маячили на заднем плане. Я испытал потрясение, когда это пришло мне в голову.

    Гиммлер начал разговор, сказав, что его поколение никогда не знало мира. Затем он сразу же перешел к евреям и сказал, что они играли ключевую роль в немецкой гражданской войне, особенно во время восстания группы «Спартак». Евреи были чужеродным элементом в Германии; в более ранние эпохи попытки выдворить их из страны провалились.

    – Взяв власть, мы стремились решить еврейский вопрос раз и навсегда. С этой целью я создал эмиграционную службу, которая бы создала для евреев самые благоприятные условия. Но ни одна из стран, которые выражали такое дружелюбие к евреям, не согласилась принимать их.

    Англичане требовали, чтобы каждый еврей, выезжая из Германии, имел при себе, как минимум, тысячу фунтов.

    Мазур, внешне очень спокойный, вел разговор с Гиммлером умно и проявлял обширные познания. Он возразил, сказав, что международное законодательство никогда не допускало изгнания людей из страны, в которой они и их предки жили в течение поколений.

    Гиммлер на это ничего не ответил, а начал говорить о проблеме восточного еврейства.

    – Восточные евреи помогают партизанам и подпольным движениям; они стреляют в нас из своих гетто и становятся переносчиками заразных болезней, таких, как тиф. Чтобы справиться с эпидемиями, мы построили крематории, чтобы сжигать тела бесчисленных жертв. А теперь нас грозят повесить за это!

    Мазур хранил молчание.

    Тут же Гиммлер перешел к жестокости войны с Россией. Среди прочего он сказал:

    – Русские – не обычные враги. Мы, европейцы, не в состоянии понять их менталитет. Мы должны либо победить, либо погибнуть. Война на востоке стала для наших солдат самым суровым испытанием. Если еврейский народ страдает от жестокой войны, не следует забывать, что она не пощадила и немецкий народ. – Далее Гиммлер стал защищать концентрационные лагеря: – Их следовало бы назвать воспитательными лагерями, потому что наряду с евреями и политическими заключенными там содержатся преступные элементы. Благодаря их изгнанию в 1941 году в Германии был самый низкий уровень преступности за многие годы. Заключенным приходится тяжело трудиться, но этим они ничуть не отличаются от всех немцев. А обращение с ними всегда было справедливым.

    Мазур, которого охватило явное беспокойство, прервал его, сказав, что невозможно отрицать преступления, которые совершались в лагерях.

    – Я допускаю, что они происходили время от времени, – согласился Гиммлер, – но я наказывал тех, кто несет за них ответственность.

    Он имел в виду штандартенфюрера СС Коха, коменданта лагеря Бухенвальд, который был расстрелян за коррупцию и издевательства над заключенными.

    Похоже, что разговор принимал опасный оборот. Поэтому я вмешался и сказал:

    – Мы не хотим обсуждать прошлое; его нельзя исправить, и такими разговорами мы лишь создаем неблагоприятную атмосферу. Гораздо больше нас волнует вопрос о том, что еще можно спасти.

    Тогда Мазур сказал:

    – Если мы хотим построить мост между нашими народами в будущем, то по крайней мере всем евреям, которые еще остаются в Германии, должна быть гарантирована жизнь.

    После этого он попросил освободить всех евреев.

    Гиммлер снова не ответил, а вместо этого начал говорить о сдаче лагерей наступающим союзникам. Согласно договоренности, он организовал сдачу лагеря Берген-Бельзен, а также Бухенвальда. Но за это ему очень дурно отплатили. В Берген-Бельзене один из охранников был связан и сфотографирован рядом с умершими заключенными. Эти фотографии разошлись по всему миру. То же самое происходило в Бухенвальде.

    – Наступающие американские танки внезапно открыли огонь, и лагерный госпиталь загорелся. Он был построен из дерева и вскоре сгорел дотла. После этого трупы были сфотографированы, и пропаганда, обвиняющая нас в зверствах, получила новые материалы. – Далее Гиммлер сказал: – Когда я отпустил в Швейцарию 2700 евреев, это стало поводом, чтобы развязать в прессе кампанию лично против меня. Утверждалось, что я освободил этих людей лишь для того, чтобы обеспечить себе алиби. Но мне не нужно никакое алиби! Я всегда делал лишь то, что считал справедливым, что было необходимо для моего народа. И я отвечу за это. За последние десять лет ни на кого не вылили столько грязи, как на меня. Но я никогда не переживал по этому поводу. Даже в Германии любой человек может сказать обо мне все, что захочет. Заграничные газеты тоже начали против меня кампанию, после которой я не испытываю никакого желания продолжать сдачу лагерей.

    Мазур заявил, что невозможно диктовать газетам всего мира, что они должны писать, а что – нет; евреи не несут ответственности за все перечисленные Гиммлером статьи. Освобождение евреев в Терезиенштадте получило благоприятные отклики в печати, что дает основания продолжить этот процесс. Не только сами евреи, но и другие страны заинтересованы в освобождении уцелевших евреев; оно произведет положительный эффект даже на союзников.

    Когда речь зашла о лагере Терезиенштадт, Гиммлер сказал, что это лагерь особого типа, разработанного им самим и Гейдрихом.

    – Это практически город, населенный исключительно евреями, которые сами управляют им и производят все работы. Мы надеялись, что рано или поздно все лагеря будут устроены по такому образцу.

    Затем мы подробно обсудили вопрос об освобождении обитателей лагеря Равенсбрюк, согласно обещанию Гиммлера, и их перевозке в Швецию. Мазур настаивал на подробном соглашении. Гиммлер колебался. Когда я понял, что переговоры заходят в тупик, то попросил Гиммлера просмотреть со мной списки, полученные мной из шведского министерства иностранных дел, где перечислялись лица, освобождению которых придавалось особое значение. Мазур и Шелленберг вышли из комнаты, поскольку Гиммлер не хотел смотреть списки в присутствии Мазура.

    Оставшись с Гиммлером и Брандтом, я стал настаивать, чтобы Гиммлер окончательно определился со своим отношением. Он должен придерживаться наших мартовских договоренностей; ему не следует отказываться от своего великодушия, которое он всегда проявлял ко мне, в тот самый момент, когда он впервые встречается с представителем Всемирного еврейского конгресса. Гиммлер сказал:

    – Тогда я остановлюсь на цифре в тысячу человек. Но она еще будет повышена.

    После этого он пообещал мне освободить людей, перечисленных в списках шведского МИДа.

    Когда Мазур вернулся в комнату с Шелленбергом, Гиммлер сдержал свое слово и согласился освободить тысячу еврейских женщин из Равенсбрюка. Но он настаивал, чтобы они назывались полячками, а не еврейками, чтобы обойти четкий приказ Гитлера, запрещающий освобождать евреев. Гиммлер подчеркивал:

    – Даже прибытие этих женщин в Швецию должно оставаться в тайне.

    Мазур позже заметил по этому поводу:

    – Для Гиммлера была типична такая боязнь отпустить евреек на свободу под их собственным именем. Хотя власть в этот момент безусловно находилась в руках Гиммлера, он по-прежнему не желал никаких неприятностей из-за евреев.

    Затем Гиммлер перешел к общим политическим вопросам. Он упомянул немецкую оккупацию Франции и заявил, что оккупированная страна отлично управлялась, с безработицей было почти покончено и всем хватало продовольствия. Следующими словами Гиммлер решительно подчеркнул значение борьбы Германии с большевизмом:

    – Гитлер создал национал-социалистическое государство как единственную вообразимую форму политической организации, способную бросить вызов большевизму. Если этот бастион падет, то американские и английские солдаты будут заражены большевизмом, а их страны окажутся охвачены социальными беспорядками. Немецкие массы, вынужденные обратиться влево, будут приветствовать русских как братьев, после чего в мире воцарится неописуемый хаос. Но американцам этого-то и нужно; они победили в войне и на десять лет избавились от немецкой конкуренции. Однако для того, чтобы добиться этого, им пришлось помогать большевизму и таким образом рыть для самих себя могилу.

    Переговоры продолжались два с половиной часа и закончились в пять утра. Гиммлер не делал никаких требований, касавшихся его личного будущего, хотя этого можно было ожидать.

    В присутствии Мазура я вел переговоры отчасти с Шелленбергом, отчасти с доктором Брандтом. Будучи убежден в принципиальном согласии Гиммлера на освобождение большого числа евреев, я сумел на этих переговорах заручиться твердой поддержкой Шелленберга и Брандта по следующим двум пунктам:

    – Число евреев, подлежащих освобождению.

    – Строгое соблюдение уже достигнутых договоренностей по облегчению участи евреев.

    В связи со вторым пунктом было важно не допустить издания приказов, которые противоречили бы договору и могли обратиться против евреев в момент паники или замешательства. Поскольку мы получили согласие Гиммлера на освобождение евреев, Брандт и Шелленберг пообещали мне, что значительно увеличат их число; кроме того, они предотвратят распространение каких-либо приказов, изданных в последний момент от отчания, например, расстрел всех евреев и политических заключенных при приближении союзников. Повреждения, которым подверглась телефонная и телеграфная связь по всей Германии, служили некоторой гарантией, что это обещание будет сдержано, так как они создавали условия для приостановки приказов. Поскольку оба эти человека ранее проявили себя надежными партнерами при исполнении моих пожеланий, у меня было тем больше оснований доверять им.

    Днем я отправился в Берлин с Мазуром. Доктор Брандт остался в Харцвальде, чтобы принять необходимые меры по исполнению нашего соглашения. Когда мы уезжали, Брандт выдал Мазуру специальный пропуск от рейхсфюрера СС для выезда из страны.





     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх