• Гейдрих как личность
  • Предложение Гейдриха
  • Гейдрих – неариец
  • Гиммлер о Гейдрихе
  • X

    Столкновения с Гейдрихом

    Гейдрих как личность

    Гут-Харцвальде

    10 февраля 1941 года

    Один из самых интересных людей в окружении Гиммлера – глава полиции безопасности обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих. Мне часто выпадала возможность наблюдать за ним. Он имел право в любое время входить к Гиммлеру и иногда появлялся посреди курса лечения, чтобы передать ему какие-нибудь срочные бумаги. Очень выразительный человек: высокий, худощавый, светловолосый – крайнее выражение нордического типа – и блестящий оратор в лаконичном военном стиле. В противоположность Гиммлеру, который часто изъяснялся довольно неуклюже, он всегда бил в точку, не теряя своего лоска.

    Мне часто доводилось слушать аргументы, которыми Гейдрих подкреплял свои разнообразные предложения. Временами они представляли собой шедевры риторики: краткое описание человека или предмета, затем аргументация, аккуратно подводящая к решающему козырю, который Гейдрих выкладывает последним, и, наконец, выводы, против которых Гиммлер не может ничего возразить. Порой у меня возникало впечатление, что после очередного такого выступления Гиммлер бывал ошеломлен – некоторое время спустя он подходил к телефону и сообщал Гейдриху, что обсуждавшиеся ими меры не могут быть осуществлены немедленно, сначала надо обсудить вопрос с фюрером. Затем он посылал Гейдриху свой контрприказ, делая вид, что тот якобы исходит от фюрера.

    В то же время Гейдрих ведет себя по отношению к Гиммлеру, который всегда обращается с ним чрезвычайно открыто и дружелюбно, с совершенно необъяснимым подхалимством. Он обращается к Гиммлеру «господин рейхсфюрер» – что запрещено в пределах СС – вместо просто «рейхсфюрер». Со стороны Гейдриха их разговоры выглядят так: «Разумеется, господин рейхсфюрер, если таково пожелание господина рейхсфюрера, я немедленно приму все необходимые меры и доложу господину рейхсфюреру. Да, конечно; да, да, безусловно!» Несомненно, как политическая личность Гейдрих куда более энергичен, чем Гиммлер. Он знает это и выказывает свое превосходство при подаче аргументов; Гиммлер в этом отношении ему не ровня. Однако Гейдрих мгновенно отступает, едва Гиммлер демонстрирует свое несогласие или выдвигает иную точку зрения. Похоже, Гиммлер обладает какой-то тайной властью над Гейдрихом, которой тот безусловно подчиняется.

    Люди Гиммлера придерживаются невысокого мнения о Гейдрихе. В таком узком кругу, где постоянно встречаются адъютанты Гейдриха и Гиммлера и штабные офицеры знакомы друг с другом долгие годы, всем все известно о характере боссов. Ничто не ускользает от внимания людей, которые видят начальников в достаточно верном свете.

    В целом адъютанты играют очень странную роль в национал-социалистическом государстве. Собравшись вместе, они практически смогли бы править Третьим рейхом. Внешне Гейдрих находится в дружеских отношениях с начальником личного штаба Гиммлера, группенфюрером Вольфом, но от Брандта я узнал, насколько напряженно их противостояние. Гейдрих видит в Вольфе своего соперника как возможного наследника рейхсфюрера. Но он не может избавиться от Вольфа и поэтому старается держаться с ним дружелюбно.

    Вчера Брандт снова говорил о большом политическом даровании Гейдриха, тем самым выражая мнение своего хозяина, но прибавил к этому очень резкое суждение о Гейдрихе как о человеке, которому я придаю большое значение, так как оно сформировалось в течение ряда лет под влиянием различных впечатлений. Похоже, что у Гейдриха нет личных друзей; он заводит дружбу лишь из политических соображений и порывает дружеские связи сразу же, как только они выполнили свою роль. Старые флотские друзья от него отвернулись.

    Штаб Гиммлера благожелательно относится к женщинам, и сам Гиммлер их вполне уважает. Он даже ведет себя подчеркнуто галантно и всегда помогает женщине, попавшей в беду, если это в его силах. Вполне возможно, что в этом отношении на Гиммлера решительное влияние оказывает пример его предков-германцев – сколько раз я слышал от него такую фразу: «Для германских народов женщины были так же священны, как и очаг». Никогда я не слышал от него ни одного непристойного слова в адрес женщин, и никто не осмеливается использовать такие выражения в его обществе. Гейдрих же откровенно циничен и жесток по отношению к женщинам; они это чувствуют и избегают его. В результате этот очень красивый человек не имеет успеха у женщин, хотя, казалось бы, они должны бегать за ним табунами. Когда он порой выходил куда-нибудь в гражданском платье со своими адъютантами, именно им доставалась вся добыча, что нередко вело к большим осложнениям – Гейдрих потом со всей яростью обрушивался на бедолагу, который взял над ним верх и увел женщину. Гейдрих терпеть не мог оказываться вторым. Всякий раз, когда его куда-либо приглашали, проблемой неизменно становился вопрос старшинства; он не умел достойно проигрывать.

    Его учитель фехтования всегда в ужасе, когда ему приходится выступать в роли судьи. Естественно, он числится в рядах СС и находится под началом Гейдриха. Ему приходится несладко, когда Гейдрих проигрывает. Это в самом лучшем случае рассматривается как нелояльность, если не преступление против службы. Гейдрих увлекается охотой, но вовсе не из-за любви к свежему воздуху и возбуждения погони, а потому, что ему необходимо убивать. Если сделать это ему не удается – день потрачен зря. Свои промахи он воспринимает как намеренное злодейство со стороны егеря – а тот не может ничего поделать.

    Раньше Гейдрих ежедневно практиковался с пистолетом; он хотел стать лучшим стрелком СС и оставил это занятие лишь потому, что не смог перенести неудачу. Он сам признавался, что постоянно сидит за письменным столом, в то время как другие сражаются на поле боя. Опять же, он стремился к борьбе не на жизнь, а на смерть, чтобы взглянуть смерти в глаза и доказать свою храбрость. Он добился того, чтобы Геринг произвел его в офицеры люфтваффе, и после 60 боевых вылетов как пилот истребителя получил Железный крест 1-го класса. Тем самым его военные амбиции наконец были удовлетворены.

    Брандт со смехом рассказал мне, что Гейдрих предпочел бы отправить весь свой штаб на фронт, чтобы после его полной гибели доложить фюреру: «Весь штаб полиции безопасности полег смертью храбрых на поле боя» – и иметь возможность бросить упрек вермахту: «Вермахт должен брать с нас пример!»

    Именно Гейдрих подбивал Гиммлера на то, чтобы ваффен-СС проводили тренировки, стреляя друг в друга боевыми патронами; пара убитых и раненых – не в счет. Гиммлер случайно упомянул об этом Герингу, который ответил абсолютно серьезным тоном:

    – Мой дорогой Гиммлер, я уже так делаю в своих люфтваффе. Проверка на храбрость – часть обязательной тренировки летчиков.

    Гиммлер, очень заинтересовавшись, спросил, как все это выглядит. Геринг ответил:

    – Все очень просто, небольшое испытание с парашютами. Два раза прыгаешь с парашютом, третий раз – без него.

    С тех пор разговоров о проверке на храбрость в СС больше не велось.

    Люди Гиммлера всерьез боятся Гейдриха. Брандт сказал мне, что они никогда не знают, к каким средствам он прибегнет, какие ловушки расставит. Недавно он возбудил всеобщие подозрения, потому что нашел подход к Гитлеру. Вот как это случилось. В отсутствие Гиммлера Гейдрих сделал срочный доклад Гитлеру с подробностями о покушении на его жизнь. Он привел доказательства, которые рассеяли недоверие Гитлера: во время совещания его должен был застрелить из винтовки с оптическим прицелом человек, прятавшийся в здании на противоположной стороне улицы. Доклад Гейдриха о раскрытии заговора, очевидно, произвел большое впечатление на Гитлера. Гейдриха вызывали к нему в те моменты, когда Гиммлер отсутствовал. Когда-нибудь он мог взять верх над Гиммлером. Но Гейдриха это не удовлетворяло, потому что Гиммлер обо всем знал и был способен принять необходимые контрмеры.

    Предложение Гейдриха

    Гут-Харцвальде

    25 февраля 1941 года

    Несколько дней назад Брандт сказал, что Гейдрих обо мне очень плохого мнения и говорил своим людям, что видит во мне вражеского агента или по крайней мере активного сторонника враждебных держав и что я пользуюсь своим положением при Гиммлере, чтобы нанести вред партии; однажды он сможет предоставить доказательства. Причина его враждебности в том, что не должно быть ни одного близкого к Гиммлеру человека, которого он не контролировал бы, за чьим влиянием он не мог наблюдать. Мне приходилось считаться с тем, что Гейдрих время от времени предпринимал те или иные шаги.

    Поэтому я не был удивлен, когда после сегодняшнего сеанса лечения Гиммлера Гейдрих выразил желание поговорить со мной. Я ответил, что готов прийти в любое время, можно даже сегодня. Гейдрих согласился, и мы назначили встречу вечером в его официальной штаб-квартире. Когда разговор начался, он нажал на кнопку – случайный посетитель этого не заметил бы, – и включился микрофон. Брандт успел предупредить меня на этот счет. Я тихонько сказал Гейдриху: «Мой дорогой господин Гейдрих! Если вы хотите поговорить без помех, я бы лучше пригласил вас в Харцвальде».

    – Зачем? Мы и здесь можем побеседовать, – возразил он.

    – Но там на кнопку буду нажимать я, – рассмеялся я в ответ.

    Гейдрих не рассердился; он выключил микрофон и сказал с усмешкой, подчеркивавшей его намек:

    – Похоже, вы очень хорошо знакомы с подслушивающими устройствами и весьма искушены в политических вопросах.

    – Любой, у кого есть дела в этом здании, – сказал я, – должен быть подготовлен; а в политике я вообще не разбираюсь.

    – Тем хуже для вас, – ответил Гейдрих, – не говоря уж о том, что я этому не верю. Но вы лечите рейхсфюрера, а с великими людьми часто случается, что во враче, избавляющем их от боли, они видят своего спасителя и готовы прислушиваться к его инсинуациям. Поэтому было бы лучше, если бы вы действительно были хорошо информированы и могли осознанно выбирать, какие мнения доводить до его сведения.

    Мне это замечание показалось чрезвычайно недружелюбным, и я отреагировал соответственно. И все же в минуты откровенности Гейдрих нравился мне гораздо больше, чем в те моменты, когда был скользким как угорь; и мне было очень любопытно, что он скажет дальше.

    Сначала Гейдрих выбирал слова довольно осторожно. Он полагал, что мне наверняка будет интересно ознакомиться с духом и достижениями СС из первоисточников. Я мгновенно ответил, что прочел все, написанное на эту тему, многое слышал от Гиммлера и уже сформировал собственное мнение.

    – Тогда мы уже прошли чуть дальше, чем я считал, – сказал Гейдрих, не подавая виду, что проиграл первый раунд. – Но вы, разумеется, не откажетесь прочитать доклады о ситуации в Голландии и Финляндии, чтобы узнать, как мы оцениваем тамошнее положение.

    Теперь я знал, что Гейдрих в курсе той информации, которую я получал от своих голландских и финских друзей; и он воображал, что известные изменения, которые Гиммлер внес в свои планы, обязаны моему вмешательству. Я сразу же согласился с его предложением, сказав, что эти доклады, безусловно, будут мне интересны; Голландия и Финляндия – две страны, которые особенно близки мне, их судьба касалась и меня тоже.

    Несколько мгновений Гейдрих размышлял над своим следующим ходом, затем выпустил кота из мешка.

    – Знаете, господин Керстен, мы в самом деле могли бы оказать вам большую помощь. Раз люди приходят к вам и просят воздействовать на рейхсфюрера, то вы должны сформировать действительно объективное представление о ситуации и личности данного человека, прежде чем идти к рейхсфюреру. Всегда мучительно впоследствии менять свое отношение. До данного момента вы, вероятно, с крайним трудом получали необходимые факты; мы с удовольствием облегчим вам эту задачу. Что вы решите и будете ли считать нашу информацию верной или нет – ваше дело. В ответ я прошу лишь одного: когда вы будете пользоваться этим материалом, говорите рейхсфюреру, что я вас поддерживаю, чтобы он знал о моем искреннем сотрудничестве с человеком, которого он так высоко ценит.

    Все это звучало очень красиво и было крайне поучительно. Я мгновенно понял, что Гейдрих выступает с таким предложением лишь для того, чтобы узнавать имена тех, кто обращается ко мне за помощью, принимать необходимые контрмеры, заранее предупреждать Гиммлера и тем самым лишать мое вмешательство какой-либо пользы. Я ответил, что крайне благодарен ему. Открытый отказ сделал бы меня врагом Гейдриха, и я лишился бы последнего шанса помочь моим протеже; более того, я мог предполагать – поскольку было известно о всяческом ужесточении режима, – что обращения ко мне за помощью в будущем участятся. Я был полон решимости не давать Гейдриху ни малейшей информации о таких случаях, но надеялся, что ответ о моей крайней ему благодарности окажется достаточным для человека, привыкшего к немедленному подчинению. Похоже, он воспринял мое замечание как уместное, выразил удовольствие и предложил мне любую помощь, какая понадобится. Затем он пригласил меня на ужин.

    За столом он вел себя очень открыто, рассказывал мне о своих охотничьих приключениях и о числе трофеев, проявив себя превосходным собеседником и хозяином. В середине разговора Гейдрих с невинным выражением спросил меня, не хочется ли мне нанести визит в его недавно открытый «Дом галантности» на Гизебрехтштрассе. Он был организован по соглашению с Риббентропом специально для иностранцев, оказавшихся в Берлине. Правда, в данный момент его еще приходилось субсидировать, но Гейдрих надеялся, что вскоре «Дом галантности» станет себя окупать. Я громко рассмеялся. Гейдрих усмехнулся в ответ и сообщил мне, что с тех пор, как этот дом открыт, Чиано стал бывать в Берлине гораздо чаще; «Дом галантности» служит приманкой и для выдающихся немцев. Открыть такой дом было необходимо, иначе иностранцы в Берлине попадали бы в руки проституток худшего пошиба.

    – Как вы внимательны, – заметил я со смехом, – так заботясь о здоровье ваших гостей.

    Дело в том, что мне уже рассказывали, как заинтересован Гейдрих в этом доме вследствие его ценности для разведки, а также на личных основаниях. Гейдрих уже добился немалых успехов у тамошних «дам». Кроме того, ему доставляло особенное удовольствие иметь записи интимных разговоров важных гостей и в соответствующих случаях, когда те вставали на пути его планов, пускать этот материал в ход. В подобных вопросах он не знал щепетильности.

    – Мне советовали открыть аналогичный дом для гомосексуалистов. Что вы думаете об этом, доктор? – неожиданно спросил Гейдрих под конец нашего разговора, очевидно надеясь, что я поддержу эту идею медицинскими аргументами.

    – Какая внимательность! – воскликнул я с иронией. – Он станет лучшим памятником вашему отзывчивому сердцу!

    Он сразу же подхватил тему:

    – И значит, вы ничего не знаете о дипломатии и политике? Вы же не простой врач, каким пытаетесь казаться.

    Его лицо сияло; он как будто был доволен тем, что нашел человека, пользующегося его собственным оружием.

    Я собрался уходить.

    – Что ж, господин Керстен, – Гейдрих с саркастической ухмылкой вернулся к обсуждавшейся теме, – если захотите взглянуть на Гизебрехтштрассе – разумеется, исключительно с медицинской точки зрения, – можете сделать это в любое время. Вам достаточно лишь позвонить мне. Я сам вас туда отвезу. Можете прийти в белом халате, это будет замечательно. Я тоже надену белый халат и стану вашим ассистентом.

    – Превосходно, господин Гейдрих, это лучшая идея, какую я от вас слышал, – стать массажистом на Гизебрехтштрассе.

    С него было достаточно. Я чувствовал, что благодушие начинает оставлять его, и откланялся, поблагодарив за приятный вечер. Он проводил меня до дверей, часовой отдал салют, а Гейдрих покровительственно кивнул.

    Гейдрих – неариец

    Гут-Харцвальде

    20 августа 1942 года

    Сегодня я лечил Гиммлера, страдавшего от сильнейших болей. Наконец, когда ему стало лучше, он лег на спину и расслабился, после чего снова произошло то, что столь часто бывало в моем присутствии. Мысли, которые он копил в себе, хлынули из него потоком, и он испытывал облегчение, доверяя их мне. Разговор перешел к гибели Гейдриха. Его смерть глубоко потрясла Гитлера. Смерть Гейдриха «значила для него больше, чем проигранная битва». Гейдрих был одним из немногих людей, знавших, как правильно обходиться с другой страной. Если бы он топтал чехов коваными сапогами, то английская секретная служба ни в коем случае не допустила бы, чтобы с ним что-нибудь случилось. Но он вел себя как разумный человек, государственный муж, пытаясь заслужить доверие чехов, и поэтому стал опасным врагом для англичан, которого следовало убрать. Незадолго до покушения на его жизнь он собрал своих служащих и младших вождей СС и приказал им помягче обходиться с Богемией и Моравией, имея в виду, что такой подход будет иметь больше успеха, чем суровость, поскольку протекторат – цивилизованная страна. Истинно трагическая судьба. Очень трудно найти замену столь высокоодаренному человеку. Гитлер собирался поручить ему другие важные задачи. И он сам, Гиммлер, сталкивается с большими проблемами, пытаясь найти ему преемника для контроля за полицией.

    – Ходили слухи, что Гейдрих не чистый ариец. Едва ли это правда, да? – спросил я.

    – Нет, это полная правда.

    – Вы знали это раньше или узнали только после его смерти? А господин Гитлер об этом знает? – спросил я в изумлении.

    – Я знал об этом еще тогда, когда возглавлял Баварскую политическую полицию. В то время я обсуждал этот вопрос с фюрером; тот вызвал Гейдриха, долго говорил с ним и получил очень благоприятное впечатление. Позже фюрер сообщил мне, что Гейдрих – очень одаренный, но также очень опасный человек и наше движение не должно отказываться от его талантов. Таких людей можно использовать, пока они не вышли из-под контроля, и в этом свете его неарийское происхождение чрезвычайно полезно, ибо он будет вечно благодарен нам за то, что мы оставили его, а не изгнали, и станет нашим слепым орудием. Вот как обстояло дело.

    Пока Гиммлер говорил, я вспомнил, как подобострастно держался Гейдрих в его присутствии, и у меня открылись глаза.

    Гиммлер тем временем продолжал:

    – Фюрер мог поручить Гейдриху любое дело, вплоть до акций против евреев, которые никто другой не осмелился бы исполнить, – и оставался в уверенности, что все будет сделано превосходно.

    Не удержавшись, я сказал:

    – Значит, вы пользовались одним из своих людей, который находился в вашей полной власти, для уничтожения евреев. Дьявольски хитроумный трюк!

    – Что вы имеете в виду? – поинтересовался Гиммлер. – Почитайте Макиавелли и его учение о благе государства; там вы найдете совсем иную точку зрения. Вы думаете, что времена сильно изменились? Все отличие в том, что методы стали более утонченными. Макиавелли вел бы себя совершенно так же, если бы перед ним стоял вопрос спасения государства и применения силы, которая постоянно находилась в его распоряжении.

    На это мне нечего было ответить. Гиммлер закончил разговор, настойчиво попросив молчать о том, что мне рассказал.

    Гиммлер о Гейдрихе

    Гут-Харцвальде

    25 августа 1942 года

    Сегодня я вновь завел разговор о Гейдрихе и пересказал Гиммлеру те мнения о нем, которые приходилось слышать в СС. Гиммлер согласился, что в них много правды. Гейдрих в глубине души был несчастным человеком, испытывавшим совершенное недовольство самим собой, как часто бывает с людьми смешанного происхождения. Такие люди страдают от постоянных комплексов неполноценности и пытаются компенсировать их тем или иным образом. Тогда проявляются такие феномены, которые становились все более заметны в Гейдрихе.

    – Знаете, мой дорогой господин Керстен, Гейдриха постоянно мучил факт его расовой нечистоты. Он хотел доказать, что германские элементы в его крови доминируют, тем, что отличался в разных областях, особенно в области спорта, в которой евреи не играют никакой роли. Он по-детски радовался, заслужив Серебряный спортивный значок и Значок наездника, побеждая в фехтовальных состязаниях, на охоте, привозя домой прекрасные охотничьи трофеи, или получив Железный крест 1-го класса. Но все это он делал ради единственной цели, не находя в этом никакого удовольствия, хотя пытался убедить себя в обратном.

    В течение многих лет я мог близко его наблюдать и знаю, о чем говорю. Как мне было жаль его, когда он предлагал людей для службы в СС, обращая особое внимание на их безупречное расовое происхождение. Я знал, что в такие моменты происходит у него в душе. Он никогда не мог найти покоя; его постоянно что-то тревожило. Я часто говорил с ним и пытался помочь ему, даже вопреки собственным убеждениям, указывая на возможность подавления еврейских элементов вливанием более благородной германской крови, и приводил в пример самого себя. Как он был рад, когда отношение к тем, кто на четверть еврей, нашло выражение в расовых законах, хотя причиной тому были только политические соображения, чтобы окончательно решить еврейский вопрос. Однако в тот момент он был очень благодарен мне за такую помощь и как будто бы на время освобождался от своих тревог, хотя в долговременном плане ничто не могло ему помочь.

    Гиммлер остановился, аккуратно зажег сигару и, глядя на голубые кольца дыма, продолжал, словно обращаясь к самому себе:

    – В одном отношении Гейдрих был незаменим. Он обладал безошибочным чутьем на людей. Опять же в основе этого лежал его внутренний конфликт. Будучи сам расколотой личностью, он с уверенностью мог ощутить такой раскол в других. Он предвидел поступки врага или друга с совершенно поразительной ясностью. Его коллеги почти не осмеливались ему лгать; он всегда чувствовал ложь. Он мог читать их побуждения, как открытую книгу. Разумеется, начальником он был нелегким, и его справедливо боялись. Он навязывал подчиненным собственное беспокойство и погонял их так же, как что-то непрерывно погоняло его. В целом он был воплощением недоверия – «сверхподозрительным», как его называли, – и никто не мог этого долго выдержать. Если, презрительно скривив губы, он заявлял: «Господин рейхсфюрер, этот человек – негодяй», то в этом всегда что-то было, и достаточно скоро он с триумфом предъявлял доказательства. На многих докладах, которые мне приносили, а я передавал их ему, чтобы он высказал свое мнение, появлялась надпись: «Не верьте этому – просто слух – дикое измышление». Когда я спрашивал его, предпринимал ли он расследование по данному докладу, Гейдрих отвечал – еще нет, это просто его ощущение. Обычно он оказывался прав. Он никогда не забывал раз услышанных имен; его дар к сопоставлениям превосходил все прочие таланты, он был живой картотекой, мозгом, в котором хранились и сплетались воедино все нити. Короче говоря, он был прирожденным офицером разведки и идеальным главой полиции безопасности.

    Гиммлер продолжал:

    – Он был чрезвычайно полезен в другом отношении – в борьбе с евреями. Он преодолел еврея в самом себе чисто интеллектуальными методами и переметнулся на другую сторону. Он был убежден, что еврейские элементы в его крови – проклятье; он ненавидел кровь, которая сыграла с ним такую шутку. Фюрер в самом деле не мог бы найти лучшего человека для кампании против евреев, чем Гейдрих. По отношению к ним он не знал ни жалости, ни пощады.

    Но были у него и положительные черты. Он презирал любых льстецов, а тех, кто клеветал на других, считал морально дефективными, хотя сам их использовал. Любой, пытавшийся организовать интриги внутри СС, возбуждал его ненависть. Он настаивал на строжайшей научной независимости исследований, проводившихся СС во всех областях, которые находились под его надзором. Конечно, затем он по-макиавеллиевски пользовался имеющейся информацией ради своих целей. Решая какую-либо задачу, он не щадил ни себя, ни других.

    Наконец, вам будет интересно узнать, что Гейдрих был очень хороший скрипач. Он однажды сыграл серенаду в мою честь; это было действительно превосходно – жалко, что он не совершенствовался в этой области.

    – Правда ли, – спросил я, – что по сути своей он не был героем?

    – Мне это так и осталось неясно. Однако, получив смертельную рану, он выхватил пистолет и выстрелил в убийцу. Но что касается храбрости других, он обладал тем же самым непогрешимым чутьем на слабые стороны характера и не колеблясь подвергал испытанию любого из своих коллег, который казался ему не вполне свободным от трусости.





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх