IX. Администрация СЛОН'а

Низшая администрация. Надзиратели. Начальник пункта. Начальник ИСО. Начальник лагерей, «Пособники» —низшие и высшие.

СЛОН построен на начале самообслуживания и в смысле хозяйственном, и в смысле административном. Хозяйственно СЛОН —огромное торгово-промышленное предприятие, в котором труд, страдания, кровь и жизнь людей с выгодой для власти превращаются в экспортный лес, дороги, мелиорирование земли, рыбу, апатит и т. д. Выгода эта не только коммерческая, но и политическая: уничтожается «вредная» и «опасная» для комвласти часть населения...

Работая с такой двойной выгодой, СЛОН в то же время не требует со стороны руководящих сил, —они создаются в его собственных недрах. Почти вся администрация СЛОНа состоит из заключенных в нем.


Низшая администрация. В Соловецком Кремле есть 9-я рота заключенных. В ней помещаются бывшие коммунисты, мелкие и средние чекисты и, вообще, —бывшие доверенные советской власти. Все они сосланы в Северные Лагеря за должностные преступления, —взятки, растраты и превышение власти по должности. Последнее у многих выразилось в том, что они самочинно расстреливали людей. Один из сосланных зa «превышение власти» —Сорокин, (он, правда, не из 9-ой роты), сопровождая заключенных по железной дороге, расстрелял несколько десятков человек из—за того, что они, по его объяснению, «взбунтовались»; в действительности, они лишь настойчиво требовали в дороге воды, хлеба и вообще человеческого отношения к себе.

Перед моим уходом из СЛОНа Сорокин был начальником командировки 51-го километра, на постройке стратегическаго тракта. На этом тракте он бил одного заключенного за невыполнение урока по животу до тех пор, пока тот не испустил дыхания.

По сравнению с остальными, заключенные в 9-ой роте живут чуть ли не в барских условиях. Помещение их больше похоже на гостинницу, чем на барак. Посредине 2-го этажа у них тянется длинный корридор, по обоим сторонам которого находятся бывшие монашеские кельи, —чистенькие, довольно уютные комнатки. В каждой живет по два, редко по три человека. Спят они на бывших монашеских диванах с хорошими подушками, простынями и одеялами. В их кельях всегда тепло, воздух свежий, на окнах занавески; стоят столики, покрытые хорошей скатертью; в некоторых видны даже ковры... Обслуживают роту, т. е. готовят обед, делают уборку, носят дрова и воду —дневальные из заключенных других рот и, главным образом, из заключенных интеллигентных, которыми в 9-ой роте помыкают как прислугой.

Все заключенные 9-й роты занимают административно—хозяйственные должности в разных отделах и подотделах УСЛОНа. Они свободно выходят, катаются по вечерам на лодках, причем гребут для них «простые» заключенные. Руками последних для них создана постоянная спортивная площадка, а зимой устраиваются ледяные горки для катания на салазках и каток. Они играют в футбол, ходят каждый день в театр, слушают музыку. На о. Соловки есть так называемый «клуб вольнонаемных служащих»; в нем есть радио—комната, комната для шахматной и шашечной игры, комната для игры в пинг-понг, военная комната, библиотека—читальня, ресторан. Заключенные из бывших коммунистов и чекистов посещают его наравне с вольнонаемными служащими. В 9-й роте и питаются совсем иначе, чем обыкновенные заключенные. В среднем, каждый из них получает по 30 рублей в месяц на питание, при чем прислуга, кухарка, дрова и прочее даются безплатно, а продукты —по себестоимости. Кроме того, пользуясь своим служебным положением, они и сами берут сколько хотят из пищевых продуктов. Питаются они в ресторане «клуба вольнонаемных», или дома, где им готовят кухарки из интеллигентных «каэрок» (одна из них была княжна Гагарина). Далее: если рядовому заключенному за нелегальное свидание с женщиной полагается от 14-ти до 30-ти суток карцера (на первый раз, а потом от полугода до года «Секирки»), то эти открыто водят заключенных «каэрок» к себе в комнаты и там уже делают с ними что хотят. Те молчат, чтобы не попасть на тяжелые работы в лесу и верную смерть.

Так живут заключенные из доверенных советских работников не только на о. Соловки, но и во всем районе СЛОНа —в Кеми, Кандалакше, Мурманске, Архангельске, Котласе, Майгубе, Вишере и прочих местах.

Заключенные, занимавшие до совершения преступления более или менее ответственные должности, иначе отправляются и в ссылку: они едут не этапом, а в обыкновенном пассажирском поезде; перед отъездом они получают литеру на проезд и бумагу, в которой указывается, что такой то заключенный является бывшим сотрудником ОГПУ и подлежит использованию не на физических работах, а в управлении лагерей на административно—хозяйственных должностях. Прибывая на Попов остров и являясь начальнику Кельского пересыльного пункта, такие заключенные сразу же получают назначение на должность, им сейчас же дается отдельное помещение. Никакой муштровки и прочих тягостей СЛОНовского режима они не испытывают. Вчера такой «заключенный» взял взятку, произвел растрату, самочинно расстрелял людей и был арестован, а сегодня он уже снова является начальником. При себе он всегда имеет удостоверение на право свободного передвижения, ношения оружия и т. д.

Полного срока заключения ни один заключенный из бывших коммунистов и чекистов никогда в СЛОНе не отсиживал. Если он сослан на три года, то он освобождается уже через полтора, если на пять лет, то он просидит самое большое два года. Чекист Щукин Василий из Армавира (из армавирского окружного ОГПУ), сосланный на 10 лет за большую взятку, превышение власти и растрату, просидел там всего полтора года, причем работал он в Управлении СЛОНа сначала в качестве заведующего архивом, а потом в регистрационно—статистическом отделе, и ни одного дня за это время не был трезвым. Таких Васек Щукиных там сотни.

После наказания «доверенные» получают ответственные должности в Управлении Лагерей, а многих спецотдел при Коллегии ОГПУ отзывает в Москву и дает назначение на ответственные должности по ОГПУ в разных местах России.

Иное положение коммунистов, попадающих в СЛОН за политику —за правый или левый уклоны, за активные действия против Центрального Комитета н его генеральной линии или по подозрению в таких действиях. Эти попадают в общую массу заключенных и страдают вместе с ней. Примером таких является «бедный Гай», о котором упоминал раньше.


Надзиратели. Они —главная опора всей СЛОНовской системы. Они — и Бог, и царь и судья для заключенного» Все они подбираются из доподлинного лумпенпролетариата и в первые годы революции, как правило, работали в так называемых оперативных отделах ВЧК, приводя в исполнение смертные приговоры. Долгие годы такой «работы» превратили их в психически ненормальных людей и часто они испытывают подлинное наслаждение от человеческих страданий и крови, В большей или меньшей мере, почти все они —садисты. Истязания заключенных и убийства их, особенно во время побега, составляют любимую тему их оживленных разговоров. Об убийствах при попытке побега они месяцами рассказывают своим товарищам, смакуя фактические подробности и выдумывая несуществующее.

Об этом они потом пишут в своих стенных газетах и ежемесячных журналах, издающихся при каждом отряде военизированной охраны. Высшее СЛОНовское начальство поощряет эти заслуги выдачей «героям» денежных премий и объяв лешем в приказах благодарностей «за хорошую ох» рану». Самые страшные из них, таких благодарностей имеют более десятка каждый.

Чем безпощаднее расправляются они с заключенными, тем лучше их служебное положение, —из рядовых надзирателей они повышаются до начальников командировок и даже начальников пунктов. В их полное распоряжение попадают сначала сотни, а потом тысячи людей. Привыкнув к полному безправию заключенных и своей безнаказанности у себя на командировках и пунктах, они перестают потом считаться с правилами и вне своих рабовладении. Вспоминаю надзирателя Авдеева. До службы в СЛОН он находился на «работе» в комендатуре Лубянки 2, и там приводил в исполнение смертные приговоры коллегии ОГПУ. Попав за должностное преступление в СЛОН, он скоро поднялся до должности начальника на лесозаготовительных командировках. Чувство безответственности дошло в нем до того, что он часто останавливал выстрелом из винтовки поезда, чтобы сесть на паровоз и ехать «по делам службы» на какую нибудь станцию Мурманской железной дороги. Правление Мурманской жел. дороги много раз писало об этом в Управление СЛОНа, но Авдеев всякий раз оправдывался: утверждал, что ему необходимо было срочно поехать для задержания бежавших с его командировки заключенных каэров. Ему верили, и он продолжал свои упражнения с остановкой поездов дальше. Появись такой тип на улице какого либо европейского города, его немедленно отправили бы в психиатрическую больницу или в дом умалишенных, а в Северных Лагерях Особого Назначения он — царь и Бог над судьбами 600— 800 человек.


Начальник пункта. Таковы не только чекисты —надзиратели, но и вся СЛОНовская администрация. Есть в СЛОНе некто Головкин Петр. Одно время он занимал должность начальника пересыльного Кемьского пункта, потом был помощником начальника тогдашнего 1-го отделения СЛОН (теперь 4-ое отделение на о. Соловки); в настоящее время он исполняет обязанности начальника Мурманского отдельного пункта, входящего в состав 3-го отделения СЛОН. До службы в СЛОН, Головкин работал в комендатуре Лубянки 2. В период моего знакомства с ним, он был душевно ненормальным и вдобавок алкоголиком. Не проходило дня, когда бы Головкин не был «вдрызг» пьян. Как он «правит» сейчас в Мурманске, я не знаю; но как он правил в Соловках, когда был там помощником начальника 1-го отделения, об этом могу кое что рассказать.

Напившись пьяным, он любил делать «обход рот». Если, бывало, командир роты не скомандует так, чтобы «в окнах стекла дребезжали» —РРРРОТТА СМИРРРНОООО ! —беда! Такого командира роты Головкин снимал с занимаемой им должности и отправлял работать в лес. Если ему на глаза попадался какой нибудь «каэр» — беда этому «каэру». Какой у тебя срок? —спросит Головкин. —«Десять лет, гражданин начальник», ответит тот. —Значит ты десять лет... (страшная площадная брань)... прожил лишнего» скажет Головкин и тут же распорядится: —«Командир роты, поредай мое приказание в стол нарядов, чтобы эту сволочь отправили в лес». Каждое посещение Головкиным рот давало крикушнику десятки ни в чем неповинных людей. Заключенные острова уже знали Головкина и поэтому, как только он появлялся в Кремле, прятались, кто куда мог, чтобы не попасть ему на глаза, а потом в карцер или в лес. Особенно он не любил почему то артистов соловецкого театра. Десятки раз они сажались им в крикушник. Войдет Головкин потихоньку в театр, когда артисты делают репетицию, а те не заметят его секретнаго прихода и не встанут, потому что никто из них не скомандует: «Встааать»! —«Тридцать суток карцера каждому» —распорядится Головкин. И сидят в карцере. Во время репетиций выводные приводят их из карцера в театр, а кончится репетиция —ведут обратно в карцер... Как то раз Головкин явился в пьяном состоянии в ИСО и, с обычным «матом», говорит: «Эти... (ругань)... артисты плохо играли: моя жена сказала, что им только на ярмарочных балаганах играть. Посадить их всех в карцер на тридцать суток!» Я осторожно заметил, что играли артисты плохо потому, что их привели на сцену из карцера. —«А что же, из гостинницы на автомобиле прикажете, товарищ Карпов, привозить ИХ? » ...

Однажды, получив за ежедневное пьянство. от комъячейки выговор, Головкин приказал своему вестовому из «стукачей»:«Как только я напьюсь пьяным, — вяжи меня, тебе за это ничего не будет». Верный вестовой исполнил это приказание своего хозяина, но на другой же день Головкин посадил его на тридцать суток в карцер, а потом приказал отправить на штрафную лесозаготовительную командировку.


Начальник ИСО. Вот еще высокий администратор СЛОНа —начальник ИСО Борисов. Он жил в 4-х километрах от Соловецкого Кремля, в так называемом «био-саду». Ежедневно Отдел Труда посылал Борисову на квартиру 3-х заключенных из 13-ой роты для пилки и колки дров. На этих дровах прислуга Борисова, тоже из заключенных, варила ему обед, топила печи в 4-х комфортабельно обставленных комнатах его квартиры и нагревала ванну, которую Борисов принимал ежедневно. Вставая утром, Борисов садился за богатый стол, завтракал, то и дело опрокидывая в рот рюмки коньяку высшего сорта; потом садился в шикарные сани, и кучер из заключенных мчал его на лучших СЛОНовских лошадях в Управление.

Однажды утром он приехал очень расстроенный. Как сейчас помню, влетает он, уже пьяный, в одну из комнат, где работали сотрудники ИСО, и заплетающимся языком говорит: — «Сегодня утром прислуга мне сказала, что шакалы дровосеки, пока носили в кухню дрова, украли целое кило сала и буханку хлеба. Залкинд! Сейчас же арестовать шакалов 13-ой роты и рассадить в карцер, в глиномялку и в следизолятор! Выяснить —кто украл и доложить мне!

 Всегда ревностный работник ИСО, Залкинд арестовал из 13-ой роты 60 человек и начал выяснять, кто украл сало и хлеб. Никто не сознался и не выдал другого. Тогда все 60 человек были отправлены, в сопровождении конного конвоя, на командировку «Овсянка» , за 20 километров, где они, по предписанию Борисова, не медленно по прибытии должны были выполнить полуторного размера урок и сейчас же вернуться обратно. Конвоировавшие их конные чекисты рассказывали, помню, в ИСО, что они полдороги гнали «шакалов» бегом; что сейчас же по приходе на «Овсянку» их поставили на работу и целые сутки безвыходно продержали в лесу, пока те не выполнили заданный урок; что потом, немедленно после работы и опять бегом, гнали с «Овсянки» обратно в Кремль. В Кремле их снова принялись допрашивать. Но и этим допросом Задкинд не мог выяснить виновных. Тогда все 60 человек, сейчас же после допроса, опять были отправлены на «Овсянку». Оттуда они уже не вернулись.


Начальник лагерей. В заключение — о главном лице СЛОНа, — о бывшем начальнике лагерей Эйхмонсе. Был я с ним однажды в гончарной мастерской, Эйхмонс, как обычно, был в пьяном состоянии. Взял, помню, он в руки глиняный кувшин, надел его на руку и спрашивает одного из рабочих, поляка:

— «Как это называется?»

— «Кувшин, гражданин начальник», - а сам трясется как осиновый лист: боится попасть в карцер или на лесозаготовительные работы. — «Так точно, —это кувшин, гражданин начальник»,—отвечает поляк.

—«Заведующий! Снять эту сволочь с работы в мастерской и передать в отдел труда мое распоряжение,—направить его на «Овсянку», а сам так хватил этого поляка кувшином по голове, что кувшин разлетелся в дребезги и один из осколков попал по голове и мне.

Что было с этим поляком на «Овсянке»,— не знаю. Родители его живут в Польше, в г. Львове, где они имеют колбасный завод. Примерно в двух километрах от монастырскаго Кремля, на острове построен механический кирпичный завод. Строили его «заключенные по заказу» инженер Холодный и техник-механик Дмитрак, Владислав Васильевич. На завод приехал однажды Эйхмонс—посмотреть как идут работы. Я в это время тоже случайно был на заводе-Когда Эйхмонс подъехал к заводу, одна семнадцатилетняя заключенная как раз просила Дмитрака назначить ее на какую нибудь другую работу в виду того, что она имела одну ногу короче другой, была низкаго роста и не могла стоять у резательного станка, где ее заставили работать. Пьяный Эйхмонс, услышав просьбу калеки-девушки, приказал немедленно отправить ее в карцер, для направления затем на шесть месяцев в женский штрафной изолятор на Заячьих островах, в пяти километрах от острова Соловки. Оттуда она много раз писала просьбы о помиловании, но Эйхмонс всякий раз отклонял их.


Пособники. Когда СЛОНовский саморуб отрубает себе пальцы и кисти рук или ступню, он делает это потому, что надеется спасти свою жизнь. Он ошибается в своем рассчете и обычно гибнет ускоренно, но движется он именно этим —он борется за жизнь. Другие заключенные строят свои рассчеты более правильно, прибегают к иным средствам, но руководятся в конце концов тем же глубочайшим и сильнейшим для всего живого стимулом —борьбы за жизнь. Условия, которые созданы коммунистами в России, так страшны, что и средства самоспасения оказываются, как правило, тоже страшными. Общая жизнь в России под чекистским режимом на воле рождает предателей — Рамзиных, а та же жизнь в СЛОНе выдвигает среди заключенных «пособников» для чекистов из ОГПУ и Управления СЛОНа: всех этих «стукачей» (доносчиков), десятников, нарядчиков, производителей работ и всех вообще «строителей», вплоть до того врача , который с болью сердца и нервным покусыванием губ ставит на Поповом острове, при «врачебном осмотре» вновь прибывших, в четвертую категорию по трудоспособности людей, заведомо не способных к физической работе. Все они «и рады бы помочь, но...» Им всем остается помогать ОГПУ и СЛОНу физически уничтожать врагов коммунизма, превращая их в экспортный лес, или... «загнуться» самим. Вероятно, никогда в истории человечества эта борьба за жизнь не принимала таких ужасных форм, как в нынешней России и в особенности в СЛОНе. Приведу три примера из жизни трех лиц, заключенных в СЛОНе

Героем перваго является инженер-электрик Семен Осипович Пинскер. Он был прислан на о. Соловки незадолго до закрытия навигации 1928 года. К его делу для начальства лагерей было приложено предписание: содержать исключительно на тяжелых физических работах. При этом же деле имелась справка от врачебной комиссии, отнесшей Пинскера во 2-ю категорию по трудоспособности —он был инвалид. С Пинскером я находился в близких отношениях и видел сам, что он на самом деле инвалид: это был 55-тилетний, уже дряхлый старичек. Однако, это не избавило Пинскера от обязанности принимать лекарства по рецепту ОГПУ; его действительно поставили на тяжелые физические работы...

За что он заслужил такую немилость у петроградского ОГПУ —не знаю. Перед арестом он служил в одной петроградской частной конторе по патентным делам в качестве консультанта по техническим вопросам и переводчика с английскаго языка на русский. Петроградское ОГПУ решило ликвидировать эту контору, как «экономически-вредительскую». Владелец конторы (фамилию его я, к сожалению, забыл) и несколько человек служащих конторы были расстреляны, а Пинскер вместе с оставшимися в живых были сосланы в СЛОН; срок наказания у Пинскера был десятилетний, а статья предусматривала «экономическую контр-революцию»; последняя выражалась, очевидно, в том, что Пинскер служил в конторе, имевшей связь с заграничными техническими кругами.

ИСО СЛОНа, проводя в жизнь директиву петроградского ОГПУ, прописало Пинскому и свой собственный рецепт, на основании имеющейся у него общей директивы своей матери Лубянки 2: за то, что Пинскер на предложение СЛОНовского эксплуатационно-производственно-коммерческого отдела, отказался по болезни работать на «электропредприятиях» СЛОНа, его с Попова острова срочно направили на о. Соловки и поместили в смраднейшую 13-ю карантинную роту: а потом, когда он там изголодался, набрался вшей, изнервничался, когда его командир роты, психически больной чекист Чернявский тысячу раз «обложил» невероятной бранью и не раз «дал в морду», Пинскера перевели в так называемую 14-ую запретную роту. Здесь, кроме всего того, что он терпел в тринадцатой роте, Пинскер еще должен был ходить в уборную под наблюдением конвоира—дневального. А это было не просто: Пинскер должен был спуститься по узенькой и темной  лестнице со второго этажа 14-й роты, протолкаться через битком набитых заключенных в первом этаже, стать в очередь и ждать от нескольких минут до часа своего срока; дальше он должен был опять спускаться по длинной каменной лестнице во двор Кремля, пройти сто метров до вонючей «центроуборной», оправляться на глазах дневального—конвоира и выслушивать от него площадную брань, которой он понукал его оправляться «пулей»... Пинскер должен был жить на трехстах граммах черного сырого хлеба, получать из грязного ушата горячую воду, в которой варилось пшено, и стоять за получением этого «обеда» в длинной предлинной очереди грязных, вшивых, полуголых, а то и совершенно голых заключенных —стоять, может быть, пятьсот пятидесятым в очереди (в 14-й роте в то время было 550 человек заключенных — запретников»).

Мне часто случалось говорить с Пинскером, когда он находился в 14-й роте. Это был милый человек и большой шутник; рассказывая, любил употреблять канцелярские выражения — «вышеупомянутый», «вышеизложенный», «нижеисходящий». Позднее, когда он вырвался из 14-ой роты и жил в сносных условиях, он рассказывал, как ходил в «вышеупомянутую центроуборную», с «вышеизложенным дневальным-конвоиром» и как тот кричал ему «нижеисходящее» —«вылетай пулей» с «вышеизложенными мать-перемать».

Вспоминая все это сейчас, я смеюсь сквозь слезы: 55-тилетняго интеллигентного, образованного человека помещают в такие условия, где люди неизбежно становятся психически—ненормальными; его каждочасно «кроют» матерной бранью, бьют кулаком по лицу, а иногда по голове черпаком, который служит для раздачи обеда и представляет собой грязную, никогда не моющуюся палку с привязанной к ней ржавой консервной банкой...

Помню, Пинскер рассказывал мне; «Стою я, Николай Игнатьевич, в вышеупомянутой очереди, позади вышеупомянутого «адама» (т.е. буквально голого) Гаврилова, а у самого ноги от работы так устали, что еле держусь. «Товарищ Гаврилов говорю, возьми мне обед». «Нет, говорит, товарищ инженер, я боюсь: вчера своему приятелю хотел взять обед, а меня раздатчик так по голове черпаком стукнул, что и сейчас голова болит. Извините, говорит, не могу». Если бы я был 550-ым, я бы вовсе не стал получать обеда, не хватило бы сил. Но впереди меня было только человек полтораста, и я решил дожидаться. Этот вышеупомянутый Гаврилов под обед имел только консервную банку; вот раздатчик стал наливать ему «нижеисходящий» обед, а в обеде в тот день были, как на беду, маленькие кусочки брюквы; один или два кусочка брюквы и попали мимо консервной банки. Вышеупомянутый шакал Гаврилов бросился поднимать с полу, а раздатчик так тарарахнул его черпаком по голове, что и я, сам не знаю почему, невольно пригнулся к полу. А раздатчик подумал, наверное, что и я, как вышеупомянутый шакал полез за брюквой, он и меня тарарахнул по голове так, что я собственно—принадлежащим мне брюхом расстелился на нижеисходящем полу».

Промучив Пинскера четыре месяца на физических работах и в 14-ой роте, ИСО решило, что теперь он уже не будет по слабости отказываться от работы по специальности и работать будет «на ять». ИСО не ошиблось: когда эксплуатационно—производственный отдел предложил ему принять должность заведующего соловецкой электрической станцией, он согласился с радостью. Так укрощает ИСО тех заключенных высококвалифицированного труда, которые по тем или иным побуждениям не хотят поступать на ответственные СЛОНовские должности.

В мае 1930 года я встретил Пинскера уже в Кеми.

—Ну как вы, вышеупомянутый Семен Осипович, чувствуете себя? —спросил я его.

—Теперь много лучше, чем бывало в 14-ой роте: живу в комнате, где только три человека и получаю 9 рублей 29 копеек в месяц, т.е. усиленный паек. Здоровье, правда, очень неважное, а работы много: я теперь заведую всеми электропредприятиями Кеми и Попова острова.

 Теперь уже Пинскер за это место держится, как чорт за грешную душу, ибо иначе будет ему в СЛОНе «загиб Иванович», как говорят чекисты.

— Пинскер еще хорошо отделался, другие «пассивно-сопротивляющиеся» (их, правда, в СЛОНе единицы) —попадают на штрафные командировки и там выполняют СЛОНовские уроки на 300-х граммах хлеба. На острове Соловки я знал одного инженера, Крухлинга, — его ИСО взяло в такой оборот, что вряд-ли он сейчас жив. Чекистам показалось, что Крухлинг может работать лучше, чем он работал; за это его сняли с работы на механическом заводе и послали на штрафную командировку «Овсянка».

— Второй пример относится к Френкелю. Он прибыл на остров Соловки в начале 1926 года. Срок наказания у него был 10 лет, а обвинение — шпионаж в пользу Турции. Френкель прибыл с рецептом ОГПУ: «Содержать исключительно на тяжелых физических работах и в запретной роте». Когда ИСО СЛОНа прижало его так, что ему грозил верный «загиб Иванович», Франкель, как умный еврей, предложил Управлению СЛОН комбинацию: —«Я, писал он в своем заявлении на имя начальника СЛОНа не только не занимался шпионажем в пользу Турции, государства, с которым я ничего общаго никогда не имел, да и принципиально иметь не хочу, — а наоборот, я всегда стоял на советской платформе и все мои действия и мысли были направлены в пользу единственной в мире социалистической республики... У меня, гражданин начальник, в Москве есть 50.000 рублей. Я хочу их отдать Управлению лагерей на расширение лесозаготовительных работ, а сам был-бы рад работать из всех сил на благо социалистического строительства, где бы вы не приказывали»... Рассчет Франкеля оказался метким. Коллегия ОГПУ комбинацию товарища Френкеля приняла, и Френкель был назначен на должность начальника эксплуатационно—производственно—коммерческого отдела управления лагерей. Френкель оказался «честным» человеком и работал для СЛОНа «на ять»: СЛОНовские лесозаготовительные и другие командировки росли не по дням, а по часам; Френкель выстроил СЛОНу хороший механический кирпичный завод на острове Соловки; построил СЛОНу прекрасный двухэтажный дом в г. Кеми (там в настоящее время находится УСЛОН) —одним словом, Френкель очень много сделал для СЛОНа. Правда, и ОГПУ для него очень много сделало: вместо десяти лет Френкель просидел только три года, а после освобождения ОГПУ назначило его директором по снабжению войск ОГПУ и частей пограничной охраны ОГПУ, где он работает и по сие время.

Так ОГПУ заставляет своих граждан «добровольно» работать на себя. ОГПУ знало, что Френкель хороший делец и от него много можно взять. А как взять? — очень просто. Пришили человеку шпионаж в пользу Турции, который ему к во сне не снился, дали десять лет заключения, посадили в 14-ю роту и создали перспективу неминуемой смерти. А Френкель, как и дневальный, как и нарядчик, как все те заключенные, которые являются винтиками СЛОНовского управленческого аппарата, хотел жить... Френкель поэтому погубил десятки тысяч заключенных, но уцелел сам. На одной только постройке Кемь-Ухтинского тракта погибло по вине Френкеля 24.000 заключенных. Френкеля все заключенные боялись больше, чем чекистов-надзирателей. Когда Френкель объезжал командировки, все дрожали, как осиновые листы. Если работы на командировке шли медленно, Френкель немедленно отправлял рядовых заключенных на штрафные командировки, а заключенных из администрации (десятников, производителей работ, инженеров, техников) — снимал с занимаемых ими мест и отправлял на работу в лес.

Управлением СЛОНа Френкелю было дано право сажать в карцер, отправлять на штрафные командировки, в штрафные изоляторы, и Френкель своим правом пользовался без удержу. Люди «загибались» десятками тысяч.

Moй третий герой — Иван Федорович Селецкий. Он прибыл в СЛОН в 1926 г. Срок наказания у него был тоже десятилетний, а его преступление состояло в том, что он при царской власти был начальником одной из пересыльных тюрем в Сибири. Согласно писаным советским законам, И. Ф. Селецкий наказанию по давности преступления не подлежал, но советские законы «что дышло — куда повернул, туда и вышло».

Селецкого ИСО прижало еще хуже, чем Френкеля: он был на лесозаготовительных работах и уже глядел в глаза «загибу Ивановичу». Тогда Селецкий, как и Френкель, написал начальнику лагерей Эйхмонсу заявление и в нем сообщил, что он «сам за них зубами грызться рад».. Эйхмонс, с согласия спецотдела ОГПУ, назначил Селецкого уполномоченным по лесозаготовкам на о. Соловки. Селецкий не «волчьей клятвой» утверждал, что он за них с другими грызться рад, —нет! Он работал честно и больше чем «на ять». Иван Федорович не жалел «ни костей лошадей, ни костей людей». Он до того доработался, что боялся показаться лесорубам в лесу. ИСО учло это обстоятельство и попросило начальника лагерей выдать Ивану Федоровичу револьвер. Эйхмонс эту просьбу удовлетворил, в правой руке револьвер, а в левой «дрын», —вот в каком виде показывался в лесу лесорубам И.Ф. Селецкий.

Заслуги Селецкого перед СЛОНом даром не пропали; коллегия ОГПУ освободило его от наказания досрочно, а УСЛОН назначил его помощником начальника эксплоатационно—производственного отдела Вишерского лагеря. Там он находится и в настоящее время. Думаю, что Селецкий дослужился и до начальника этого отдела, а может быть, и до начальника всего лагеря: Селецкий ведь умеет исполнять всякого рода СЛОНовские программы не только на сто процентов, а даже на 125.









 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх