Глава 13 КУЛИКОВО ПОЛЕ - ВЕРСИИ И ЗАГАДКИ


В конце 60-х годов XIV века конфликты между русскими и татарами[156] усиливаются как в количественном, так и в качественном отношении. Объясняется это двумя основными причинами: с одной стороны, желанием отдельных ханов, а то и просто «полевых командиров» пограбить Русь и подкормить свое воинство, а с другой стороны, активностью русских князей, переставших бояться «батога божьего».

В 1367 г. хан Булат-Темур (Пулад-Тимир), правивший в Булгаре, напал на нижегородские владения, но с большим уроном был отогнан нижегородским князем Дмитрием Константиновичем за реку Пьяну. Булат прибежал в Золотую Орду и был там убит ханом Азизом (Озизом), преемником Мюрида.

Я передаю русскую летописную версию. А по татарским данным в битве с Булат-Темуром участвовали не только нижегородцы, но и татарский отряд князя Тогая (Тагая). Булат-Темур был взят в плен, и Тогай отвез его в Сарай. Там Булат был казнен.

В 1370 г. Дмитрий Константинович с братом Борисом, сыном Василием и ханским послом Ачихожею (Хаджи Ходжа) ходил войной на булгарского князя Асана (Хасана). Тот вышел им навстречу с поклоном и богатыми дарами. Дмитрий дары взял, но на княжение посадил Салтана, сына Бака.

В 1373 г. татары из Орды Мамая опустошили Рязанское княжество. Войско Дмитрия Ивановича все лето простояло на московском берегу Оки, но на помощь рязанцам так и не пришло. По мнению наших историков, это мудрая политика в интересах Руси, а вот когда Олег Рязанский отказался помочь Москве в борьбе с татарами, то оказался «предателем».

В 1374 г. Мамай отправил в Нижний Новгород посла Сары-аку (Сарайку, по русским летописям) с конвоем из полутора тысяч всадников. Цель визита — выбить побольше денег. Но горожане, с санкции ли князя Дмитрия Константиновича или нет. сие нам неведомо, перебили татар, а Сарайку взяли в плен. В ответ на избиение посольства отряды Мамая повоевали нижегородские волости — Киш и Запьянье.

Зимой 1376 г. войска Московского и Нижегородского княжеств (московскую рать возглавлял сын Корьята-Михаила Гедеминови-ча Дмитрий Боброк, перешедший на службу в Москву, нижегородскую — сыновья Дмитрия Константиновича Василий и Иван) отправились в поход «на Болгары». Любопытно, то татарский историк 3.3. Мифтахов утверждает[157], что русские князья пошли в поход на Казань по приказу Мамая, так как булгарский эмир Азан отказался платить дань Золотой Орде. 16 марта 1377 г. русская рать подступила к Казани[158]. Далее по версии СМ. Соловьева, основанной на русских летописях, события развивались так: «Казанцы вышли против них из города, стреляли из луков и самострелов. Другие производили какой-то гром, чтоб испугать русских, а некоторые выехали на верблюдах, чтоб переполошить лошадей. Но все эти хитрости не удались: русские вогнали неприятеля в город, и князья казанские Асан и Магомет-Солтан принуждены были добить челом великому князю; заплатили тысячу рублей Димитрию московскому, тысячу новгородскому, три тысячи воеводам и ратным людям; кроме того, летописец говорит, что русские посадили в Казани своего сборщика податей (дорогу) и таможенников»[159].

А вот 3.3. Мифтахов, согласно булгарским летописям, описывает все иначе: «Москвичи захватили с собой заложника эмир-ского даругчина в Москве Гусмана, а нижегородцы — Сатылмы-ша. Гусман одновременно занимался «торговлей бобрами и меховыми одеждами», а Сотылмаш был не только даругчином, но и главным эмирским таможенником на Руси.

Когда русские войска подошли к Казани, то москвичи с ходу бросились на штурм казанских стен. Однако очень скоро они «обратились в паническое бегство». Дело в том, что булгары «ударили из неизвестных русским пушек». Поскольку русские не слышали, как грохочут пушки, то летописец записал так: Казанцы «производили какой-то гром, чтобы испугать русских».

Когда русские воины панически побежали от городских стен, «Марджан стремительно вылетел из города со своими казаками и рубил москвичей до Ягодного леса». В это время нижегородцы находились в Ягодном лесу и «с полным безразличием наблюдали за происходящим» до тех пор, пока их князь не приказал им выйти на опушку леса. Однако через некоторое время они снова вошли в лес. Когда стало ясно, что выманить нижегородцев из леса не удастся, Марджан вошел в город. После этого москвичи и нижегородцы, двигаясь медленно, с большими предосторожностями, подошли к городу...

Когда русские войска приблизились второй раз к стенам крепости со стороны Булака, позади них появилась конница Еней-тека. И вскоре семь тысяч русских пехотинцев оказались в кольце окружения. Они «укрылись за своими возами». Тем временем русская конница отошла к внешнему посаду Биш-Булте и не давала Енейтеку раздавить окруженных...

Когда противостояние в окрестностях Казани стало приближаться к критической точке, воеводы вступили в переговоры. Договорились о следующем: воеводы согласились заплатить по ер-маку за каждого оставшегося в живых русского пехотинца. Когда требуемую сумму привезли из Нижнего Новгорода, Енейтек открыл дорогу для отхода русских войск. Пехота стала уходить под прикрытием своей конницы.

До крепости Лачык-Уба (совр. Лыского в Нижегородской губернии) русские войска сопровождал со своим отрядом Енейтек. При нем находились в качестве заложников двое русских воевод, попавшие в плен. В окрестностях крепости Лачык-Уба русские отпустили Гусмана и Сатылмыша, а булгары — двух воевод.

Летописец, а за ним и С.М.Соловьев описали эти события с точностью до наоборот»[160].

В 1377 г. в Москве узнали, что в Булгарские земли откочевал Арапша (Арабшах), младший брат хана Синей Орды Уруса[161] с четырьмя тысячами киргизов. Дмитрий Иванович тотчас собрал большое войско и пошел на помощь к тестю, нижегородскому князю Дмитрию Константиновичу. Но войска Арабшаха было не видно, и Дмитрий Иванович возвратился в Москву, оставив своих воевод с владимирскими, переяславскими, юрьевскими, муромскими и ярославскими полками. К ним присоединилось и нижегородское войско под началом молодого князя Ивана.

Объединенное войско двинулось к реке Пьяне, где воеводы получили весть, что Арабшах еще далеко, на реке Волчьи Воды, притоке Донца. И воеводы расслабились, поснимали доспехи, поубирали их в телеги. Рогатины и копья также не были еще насажены, не были готовы щиты и шлемы. Было это в конце июля, стояла сильная жара, и ратники разъезжали, «спустивши платье с плеч, расстегнувши петли, растрепавшись, точно в бане». Если где удавалось достать пиво и мед, то напивались допьяна и бахвалились, что каждый из них побьет и сто татар. Князья, бояре и воеводы также забыли всякую осторожность, ездили на охоту, пировали, да козни друг против друга строили.

А в это время мордовские князья тайно подвели войско Араб-шаха. Всего у него было 9 тысяч всадников: 5 тысяч булгар и 4 тысячи киргизов. Арабшах разделил войско на пять полков и 2 августа 1377 г. неожиданно ударил со всех сторон на русское войско.

После непродолжительной схватки русские побежали к реке Пьяне. Нижегородский князь Иван Дмитриевич утонул при переправе вместе со множеством бояр, слуг и простых ратников, а остальные были перебиты татарами.

Арабшах подошел к Нижнему Новгороду, из которого князь Дмитрий Константинович сбежал в Суздаль, а горожане разбежались на судах по Волге к Городцу. Татары перехватили тех, кто не успел спастись, сожгли город, опустошили окрестности и ушли назад.

В том же году Арабшах пограбил и земли за Сурою (Засурье), потом перебил русских гостей, а затем неожиданно явился под Рязанью, взял ее, причем сам князь Олег Рязанский, раненный стрелой, еле вырвался из татарских рук.

После похода на Русь Арабшах некоторое время побыл в Булгарии, а в начале 1380 г. отправился со своими киргизами кочевать к Черному морю. Мамай согласился пропустить его орду, но одновременно вступил в переговоры с киргизским князем из окружения Арабшаха. В результате заговорщики убили Арабшаха при переправе через Дон. Убийцы объявили воинам, что хан Арабшах утонул в водах Дона. Однако князь по имени Шанкар, который случайно оказался свидетелем убийства шаха, рассказал воинам правду. После этого войско раскололось на две группы: одна часть численностью до двух тысяч человек во главе с Шанкаром ушла в Волжскую Булгарию, а другая, численностью в тысячу человек, вместе с заговорщиками перешла на службу к Мамаю.

Надеясь, что после поражения на реке Пьяне Нижегородское княжество осталось без защиты, мордовские князья решили попытать счастья против русских — неожиданно приплыли по Волге в Нижегородский уезд и пограбили все, что осталось после татар. Но князь Борис Константинович настиг мордву у реки Пьяны и разбил — одни потонули, другие были перебиты.

Но московский и нижегородский князья этим не ограничились, и зимой 1377/78 г., несмотря на страшные морозы, нижегородское войско под началом князей Бориса Константиновича и Семена Дмитриевича и московское войско под началом воеводы Свибла вошло в Мордовскую землю и «сотворило ее пусту», как выразился летописец. Приведенных в Нижний Новгород пленников казнили, травили собаками на льду на Волге.

В 1378 г. татары вдруг опять объявились на Волге перед Нижним. Князя Дмитрия Константиновича в то время не было в городе, а жители разбежались. Приехав к Нижнему из Городца, князь увидел, что нельзя отстоять город, и послал татарам откуп. Но татары откупа не взяли и сожгли Нижний, потом разграбили весь уезд и Березовое поле.

Разделавшись с Дмитрием Нижегородским, Мамай отправил князя Бегича с большим войском на Дмитрия Московского. Но тот, узнав о приближении татар, собрал большое войско и выступил на Орду в Рязанскую землю, где и встретился с Бегичем на берегах реки Вожи.

Вечером 11 августа 1378 г. татары переправились через Вожу и помчались на русские полки. С одного фланга на них ударил князь Даниил Пронский, с другого — московский окольничий Тимофей, сам же князь Дмитрий пошел на них с фронта. Татары не выдержали натиска, побросали копья и бросились бежать за реку, при этом множество их перетонуло и было перебито.

Наступившая ночь помешала преследованию татар, а утром был сильный туман, так что только к обеду русские полки двинулись вперед и вскоре захватили в степи весь татарский обоз.

Мамай собрал остатки своего войска и в сентябре 1378 г. нанес сильнейший удар по рязанским землям: татары сожгли Переяславль, взяли Дубок. Олег бежал на московскую сторону Оки.

Никоновская летопись добавляет: «Олег же Рязанский по отше-ствии татарьском виде землю свою пусту и огнем сожжену, и богатства его все и имение татарове взяша и опечалился зело, и мало что людей от того же полону татарского избежавше начата все-литися и желища сотворяти в земле Рязаньской, понеже вся земля бысть пуста и огнем сожжена».

В июле 1380 г. в Москву пришла грозная весть: войско хана Мамая подошло к реке Воронежу — условной границе между русскими и ордынскими землями. Следствием похода Мамая на Русь стала грандиозная Куликовская битва, «переломившая хребет Золотой Орде».

Уже сама эта фраза, вошедшая во все школьные учебники истории, сильно отдает враньем — любое животное или человек с переломанным хребтом (позвоночником) парализуется и живет в лучшем случае несколько часов. Каким же образом Русь платила дань еще сто лет государству с переломанным хребтом?

Историк В. Шавырин справедливо заметил: «Книгами, посвященными Куликовской битве, можно выложить все поле, на котором она произошла»[162]. Однако «почти все написанное восходит к трем первоисточникам: краткой Летописной повести, поэтической "Задонщине" и риторическому "Сказанию о Мамаевом побоище"»[163].

Итак, Мамай идет на Русь с войском. Первые два традиционных вопроса — сколько у него войск и какова цель похода — больное место наших историков. Корифей и главный начальник нашей исторической науки Б.А. Рыбаков утверждал, что у Мамая более 300 тысяч человек[164], М.Н. Тихомиров считает, что их было 100—150 тысяч, РГ. Скрынников, В.А. Кучкин ограничиваются 40-60 тысячами, минимальную цифру в 36 тысяч дает А.А. Кирпичников, и т.д.

На второй вопрос подавляющее большинство царско-совет-ско-демократических историков отвечает однозначно. Мамай-де хотел стать вторым Батыем, покарать великого князя московского Дмитрия Ивановича за многолетнюю невыплату дани, истребить русских князей и заменить их ханскими баскаками и т.д.

Спору нет, столь эффектная угроза Руси нравится обывателю, разумеется, русскому, а не татарскому. Но откуда у Мамая силы на такое грандиозное мероприятие, на которое не решились ни Берке, ни Тохта, ни Узбек, не говоря уж о других ханах Золотой Орды? А ведь Мамай в 1380 г. контролировал в лучшем случае лишь половину Золотой Орды, остальным же владел его конкурент Тохтамыш. Причем Тохтамыш был Чингисидом и настоящим ханом, а темник Мамай — самозванцем, захватившим престол.

Нетрудно догадаться, что в такой ситуации Мамаю нужно было решить проблему Тохтамыша, а затем заниматься русскими делами. Да и великий князь Дмитрий Иванович не платил дань не потому, что он стал таким сильным, а из-за «замятии в Орде», когда попросту неясно было, кому платить, а кому нет. Победил бы Мамай Тохтамыша, и через несколько недель прибежал бы ханский улусник Дмитрий Московский с огромной калитой, полной золотых и серебряных монет. Кстати, так и случилось сразу же после Куликовской битвы, только улусник Дмитрий стал платить Тохтамышу.

Увы, нравится кому или не нравится, а ходил Мамай на Русь за... «зипунами», то есть попросту подкормиться и приодеть свою орду, а на награбленные деньги нанять еще войско.

По непонятным причинам Мамай простоял около месяца в устье реки Воронеж и упустил момент внезапности. Дмитрий Иванович успел собрать не только свое войско, но и союзных князей — ростовских, ярославских, белозерских и стародубских. К нему прибыли со своими дружинами и литовские князья — сыновья Ольгерда Андрей и Дмитрий.

СМ. Соловьев утверждал, что «князь тверской прислал войско с племянником своим Иваном Всеволодовичем Холмским»[165]. На самом деле тверские полки не участвовали в Куликовской битве, а Иван Всеволодович, удельный князь Холмский, хоть и был вассалом великого князя тверского, но имел какие-то личные отношения с Дмитрием Московским и, в конце концов, в 1397 г. женился на его дочери Анастасии.

Не прислал войско и Господин Великий Новгород. Много споров среди историков вызывает и позиция Олега Рязанского, который также не прислал свою рать Дмитрию.

Князь Дмитрий Иванович отправил сторожей (разведку) в степь наблюдать за Мамаем, а местом сбора войск определили Коломну, куда войска должны были подойти до 15 августа.

Перед выступлением из Москвы Дмитрий Иванович отправился в Троицкий монастырь, недавно основанный пустынником Сергием. 17 августа князь Дмитрий был уже у Сергия. Вот как описывает их встречу Николай Борисов:

«До поздней ночи просидел он в келье у Сергия, рассказывая о своих заботах и тревогах, исповедуясь как перед причастием. Дмитрий был до конца откровенен с игуменом и высказал заветное: ему нужно было не просто благословение, но и какие-то зримые всем воинам свидетельства того, что «великий старец» признал борьбу с Мамаем священной войной.

Проводив князя на ночлег, Сергий созвал к себе наиболее уважаемых «старцев». Глубокой ночью в его келье состоялся монашеский совет...

На следующее утро Дмитрий и его свита присутствовали на литургии, которую служил сам Сергий. День был воскресный, и потому служба отличалась особой торжественностью и продолжительностью. Князь нервничал, спешил назад, в Москву. Однако Сергий уговорил его отобедать в монастырской трапезной, «вкусить хлеба их». Это был не просто жест вежливости. Обед с иноками за их столом считался своего рода причастием, очищающим от грехов...

После трапезы Сергий окропил Дмитрия и его спутников святой водой. Осенив князя крестным знамением, он громко, так, чтобы услышали все, воскликнул: «Пойди, господине, на пога-ныа половци, призывая Бога, и Господь Бог будеть ти помощник и заступник!» Потом, наклонившись к князю, Сергий добавил тихо, так, чтобы слышал он один: «Имаши, господине, победи супостаты своя».

Игумен подозвал к себе двух иноков. Князь узнал обоих: боярин Андрей Ослябя, ушедший «спасать душу» на Маковец, и недавно принявший монашеский постриг молодой богатырь Александр Пересвет.

Дмитрий с недоумением смотрел на одеяния иноков. Оба были облачены в «шлем спасения» — островерхий кукуль с вышитым на нем крестом. Это был «образ великой схимы». Князь знал, что Сергий не любил давать своим инокам схимы, избегая любого признака неравенства между братьями.

Обращаясь к Дмитрию, Сергий сказал: «Се ти мои оружни-ци». И тут князь понял все. Эти два инока и есть то зримое свидетельство благословения, которое он вчера просил у «старца». Игумен постриг их в великую схиму, и теперь, верные иноческому послушанию, они готовы были следовать за князем в битву. По понятиям иноков схима символизировала доспех, в котором монах выходил на бой с дьяволом.

Дмитрий понял, как много дал ему Сергий в лице этих двух иноков. Пересвет и Ослябя — люди не безвестные. Увидев их, каждый сразу догадается, кто послал их с княжеским войском. А необычное одеяние без слов доскажет остальное.

Великий князь осознал и то, как трудно далось это решение «старцу», какой подвиг самопожертвования совершил он в эту ночь. Сергий не только посылал своих духовных детей на смерть, но также совершал прямое нарушение церковных законов. Четвертый Вселенский собор в Халкидоне постановил: монах не должен вступать в военную службу. За нарушение этого запрета он подвергался отлучению от церкви. Принцип иноческого послушания перекладывал этот грех на плечи игумена, благословившего своих монахов на пролитие крови. Посылая иноков на битву, Сергий рисковал собственным спасением души.

Низко поклонившись, Дмитрий поцеловал руку игумена, потом выпрямился, глянул в синие, чуть поблекшие от времени глаза Сергия и, стремительно повернувшись, пошел к воротам. Там, за оградой, его уже ждала собравшаяся в дорогу свита. Стремянной держал наготове княжеского коня. Легко вскочив в седло, Дмитрий с места пустил своего застоявшегося жеребца широкой рысью.

Когда Сергий вышел за ворота, небольшой отряд уже скрылся в заросшей тальником ложбине. Но вот вдали, на взгорье, появилась фигура передового всадника. Статный, в развивающемся на ветру алом плаще, на снежно-белом коне — Дмитрий удивительно похож был в этот момент на святого Георгия-змееборца, каким его обычно изображали русские иконописцы.

Привстав на стременах, князь издали помахал на прощание рукой и, хлестнув коня, окончательно скрылся из глаз»[166].

Увы, на самом деле взаимоотношения Сергия Радонежского и великого князя Дмитрия были далеко не безоблачными, и ряд историков сомневается даже в самом факте их встречи 17—18 августа. Чтобы понять ситуацию, нам придется окунуться во внутрицерковные дрязги, которые в XIV веке зачастую определяли политику Великого Московского княжества.

Весной 1353 г. во время «мора» (эпидемии чумы) умер в Москве митрополит Феогност. Незадолго до смерти грек по настоянию великого князя Симеона Гордого посвятил инока Алексея в сан епископа владимирского. Его-то московские бояре и решили сделать митрополитом всея Руси после почти одновременной смерти Феогноста и Симеона. Алексей уже по происхождению должен был стать ручным московским владыкой.

Алексей (мирское имя Алферий) был сыном боярина Федора Бяконта, пришедшего на службу к Даниилу Московскому. Крестным отцом Алферия был сам Иван Калита. До 20 лет Алферий служил при дворе московского князя, а затем принял постриг под именем Алексея. Что послужило причиной пострига молодого человека, неизвестно, но можно с уверенностью сказать, что это был не религиозный экстаз. Это было время, когда монахи уходили в глухие леса, на северные реки и озера, сами рубили себе там скиты, постоянно собирали послушников и основывали монастыри.

Как писал историк Р.Г. Скрынников: «Инок не помышлял об удалении в глухую пустынь, а остался в столице, обосновавшись в Богоявленском монастыре за Торгом, в Китай-городе, поблизости от Кремля. Московская знать покровительствовала Богоявленскому монастырю. Его ктиторами[167] считались бояре Вельяминовы. Богоявленские иноки из постриженных бояр,со-храняли тесные связи с великокняжеским двором и всегда были на виду. Алексей выделялся среди братии не только знатностью, но и незаурядными способностями. Митрополит Феогност удостоил его своим расположением и в 1340 году назначил наместником во Владимире. На плечи Алексея легло множество забот — судейство и другие дела, связанные с управлением митрополичьим домом»[168].

Сразу же после смерти Феогноста Алексей едет в Орду, и 11 февраля 1354 г. ханша Тайдула выдает ему подорожную грамоту на проезд в Константинополь. Там Алексею пришлось пробыть около года. Дело в том, что константинопольский патриарх Кал-лист вступил в конфликт с императором Кантакузином и вскоре был заменен Филофеем. А главное, иерархи Византии ждали, будет ли усобица на Руси после смерти Симеона Гордого, и кто получит ярлык на Великое княжество Владимирское. В Константинополе прекрасно понимали, что Алексей — исключительно московская кандидатура, и если великое княжение получит не Иван Красный, а кто-либо другой, то Алексея прогонят прочь из Владимира, и престиж патриарха заметно пострадает. Замечу, что в 50-х годах XIV века у Византии были серьезные проблемы с турками-османами, которые заняли уже весь противоположный берег Мраморного моря.

Наконец Алексей был рукоположен в митрополиты, причем патриарх впервые официально признал местом митрополичьей кафедры не Киев, а Владимир (с опозданием на полвека). Радостный Алексей отплыл на Русь. Но тотчас после его отъезда патриарх Филофей рукополагает еще одного русского митрополита — Романа.

Роман родился в Твери в боярской семье и даже состоял в родстве с князем Михаилом Александровичем. Но главное, Романа поддержал великий князь литовский Ольгерд. Дело в том, что владимирские митрополиты были заняты на 99% делами Владими-ро-Суздальской Руси, Орды и Новгорода, и лишь эпизодически, раз в 10—20 лет посещали Юго-Западную Русь. Надо ли говорить, что иметь таких духовных пастырей (карманных московских владык) ни паства, ни духовенство, ни русско-литовские князья юго-западных земель не желали.

Роман устроил митрополичью кафедру в Новгороде Волынском. Между обеими митрополиями началась война не на жизнь, а на смерть. Как писал Р.Г. Скрынников: «В 1356 году по настоянию Романа патриарх вызвал Алексея в Константинополь для окончательного раздела русской епархии. Вступив в спор из-за обладания титулом митрополита Киевского, владыки не жалели денег. Чтобы получить необходимые средства, они посылали дан-щиков в одни и те же епископства, что было разорительно для паствы. Москва не хотела лишаться древнейшей церковной столицы Руси — Киева. Литва не желала считаться с претензиями Москвы. В конце концов константинопольский патриарх принял решение, не удовлетворившее ни одну из сторон. Алексей сохранил титул митрополита Киевского и всея Руси, а Роман стал митрополитом Малой Руси без Киева. Однако Роман отказался подчиниться постановлению и, опираясь на поддержку Ольгер-да, провозгласил себя митрополитом Киевским»[169].

Опираясь на решение патриарха, Алексей решил «показать флаг» в Киеве, куда он и прибыл в 1358 г. Однако местный князь, видимо, с санкции Ольгерда, заключил под стражу Алексея и его свиту. Бежать из плена в Москву Алексею удалось лишь спустя два года.

Роман, в свою очередь, совершил рейд на Русь. Роман объявился в Твери, но здешний владыка (архиепископ) Феодор не захотел его принять, но, по словам летописца, князья, бояре и некоторые другие давали ему все потребное. Особенно отличился князь Всеволод Александрович Холмский, оказав Роману большой почет и одарив его богатыми дарами.

В отличие от своих предшественников, митрополит Алексей ни разу в 60—70-х годах XIV века не появился ни в Киеве, ни в других южных и западных русских землях. Щедрыми дарами и льстивыми письмами он сумел завоевать расположение патриарха Филофея. По настоянию Алексея Филофей в 1370 г. подтвердил постановление, «чтобы литовская земля ни под каким видом не отлагалась и не отделялась от власти и духовного управления митрополита Киевского» (Алексея).

Но всему есть предел. На Алексея буквально валом шли жалобы из Литвы, Твери, Великого Новгорода и других земель за его беспринципную поддержку московских князей, идущую вразрез не только с интересами других русских земель, но и самой православной церковью. Несколько раз патриарх пытался вразумить Алексея. Так, в 1372 г. специальное послание патриарха в Москву привез монах Аввакум. Затем Филарет послал в Москву двух своих протодьяконов, Георгия Пердика и Иоанна Докиана. Они должны были «произвести дознание о жизни Алексея, выслушать, что будут говорить против него обвинители и свидетели и донести священному собору (в Константинополь. — А.Ш.) письменно обо всем, что откроется».

Однако московские власти и священнослужители не только не допустили проведения патриаршего розыска, но и начали угрожать протодьяконам, да так, что тем пришлось просить защиты у самого Алексея.

Между тем 23 октября 1373 г. папа Григорий XI обратился к литовским князьям Ольгерду, Куйстуту и Любарту с призывом принять латинскую веру, в каковой они только и смогут спасти свои души.

Но литовских князей вопросы веры интересовали лишь в той степени, в какой они касались их интересов. Так, Ольгерд решил сыграть на папской булле. Он пригласил в Киев митрополита Алексея для ведения церковных дел, тот традиционно отказался. Тогда в Константинополь пошла жалоба от киевского клира. А сам великий князь литовский Ольгерд направил грамоту Фи-лофею, в которой угрожал поставить своего митрополита от папы римского, если патриарх откажется от устройства особой православной митрополии в Литве.

И вот 2 декабря 1375 г. Филофей возводит в сан митрополита киевского болгарина Киприана. Филофей познакомился с Кип-рианом еще будучи настоятелем Афонского монастыря. Сам Кип-риан происходил из древнего боярского рода Цамвлаков.

Замечу, что константинопольские патриархи до этого всеми силами пытались сохранить единовластие на Руси. Так было и проще получать деньги с такой огромной территории, и управлять легче, а главное, меньший риск отложения в «латинство» какого-либо русского княжества. Поэтому Филофей сделал хитрый ход. Было объявлено, что киевская митрополия создается временно, до смерти старого Алексея, а затем Киприан станет митрополитом всея Руси.

Появление конкурента вряд ли обрадовало митрополита Алексея, и тот сам решил подыскать себе преемника. Им стал хорошо известный в Северо-Западной Руси Сергий Радонежский. В середине 40-х годов XIV века инок Сергий (в миру боярский сын Варфоломей) вместе с братом Стефаном основал монастырь в пустом ранее Радонежском уделе. Стефан вскоре становится духовным отцом московского князя Симеона Гордого.

С подачи митрополита Алексея патриарх Филофей осенью 1355 г. прислал похвальную грамоту и золотой нагрудный крест-мощевик Сергию — игумену Троицкого монастыря в Радонеже.

Сергий стал самым «политизированным» игуменом XIV века на Руси.

Митрополит вызвал Сергия Радонежского и не только предложил ему стать преемником, но и попытался публично возложить на него драгоценные митрополичьи регалии. Сергий довольно резко отказался. Наши историки обычно объясняют это скромностью игумена. На самом же деле Сергий в очередной раз проявил себя опытным политиком. Ведь у Дмитрия Донского уже был свой претендент, а Сергий ни в коем случае не хотел вступать в конфликт с великим князем.

Великокняжеский кандидат вошел в историю под именем Митяя. Он, в отличие от большинства русских иерархов церкви того времени, не принадлежал к княжескому или боярскому роду. Отец его Иван служил священником в селе Тешилове за Окой, в окрестностях Коломны. И Митяй продолжил династию — стал священником и получил приход в Коломне. Там его и приметил великий князь Дмитрий Иванович.

Современники так описывают внешность Митяя: был ростом немал, плечист, был голосист («глас имея доброгласен, износящ»), любил петь в церкви, знал грамоту и любил книжную премудрость, ибо был «чести горазд, книгами говорити горазд».

Дмитрий Донской для начала сделал Митяя своим духовником, а затем печатником. «И бысть Митяй отец духовный князю великому... но и печатник, юже на собе ношаше печать князя великого». По древнему обычаю великий князь никогда не «рукоприкладствовал»: его подпись на грамоте заменяла печать. Фактически Митяй стал чем-то вроде канцлера на Западе.

В конце концов, великий князь решил, что лучшего митрополита всея Руси, чем Митяй, ему не найти. Но ни печатник князя, ни даже поп — представитель белого духовенства, по православным канонам не мог стать митрополитом. По приказу князя Митяя в 1376 г. чуть ли не насильно постригли в Спасском монастыре в Кремле, и он стал иноком Михаилом. Немедленно по княжескому указанию архимандрит этого монастыря Иван Непенца был освобожден «по глубокой старости», а на его место назначен... Митяй. Но «глубокая старость» не помешала через 4 года Ивану Непенце благополучно совершить путешествие в Константинополь, что по тем временам было совсем нелегким делом. Не лишенный юмора летописец помянул анекдот про Митяя, ходивший по Москве: «Иде до обеда белец сын, а по обеде архимандрит, до обеда мирянин, а по обеде мнихом начальник и старцем старейшина, и наставник, и учитель, и вождь, и пастух».

Теперь великий князь мог требовать у митрополита Алексея назвать своим преемником Митяя, вернее, архимандрита Михаила. «Князь же великий много нуди о сем Алексея митрополита, дабы благословил, овогда бояр старейших посылая, овогда сам приходя». Однако согласия он так и не получил. Самое большее, что смогли добиться от Алексея, — неопределенной ссылки на волю патриарха. «Алексей же митрополит, умолен быв и принужден, не посули быти прошению его, но известуя святительскы и старческы, паки же пророчьскы рече: «Аз не доволен благосло-вити его, но оже дасть ему бог и святая Богородица и пресвящен-ныи патриарх и вселеньскыи збор»[170]. Так Алексей и не дал благословения Митяю.

В 1376 г. византийский император Иоанн V Палеолог был свергнут с престола сыном Андроником, воспользовавшимся помощью генуэзцев и турок. Патриарх Филофей был лишен сана и заточен в монастырь.

Под давлением великого князя митрополит Алексей был вынужден направить грамоту вместе с приличной суммой новому патриарху Макарию. Макарий прислал ответную грамоту, где говорилось, что он не примет Киприана, а «предает ту церковь грамотой архимандриту оному Михаилу».

Киприан тотчас обличил сторонников Митяя словами: «И тии на куны надеются и на фрязы...» Фрязами Киприан называл латинян-генуэзцев, помогших свергнуть патриарха Фило-фея, а говоря о «кунах», подразумевал подкуп нового патриарха послами Алексея.

И вот, наконец, 12 февраля 1378 г. в Кремле умирает митрополит Алексей. «Митяй вышел на митрополичий двор, стал ходить и властвовать как митрополит». Поначалу он собрался ехать в Константинополь на поставление к патриарху, но потом раздумал и начал говорить великому князю: «В правилах писано, что два или три епископа поставляют епископа; так пусть и теперь сойдутся епископы русские, пять или шесть, и поставят меня в митрополиты».

Великий князь и бояре согласились, и епископы уже собрались. Но на заседании епископов Митяя начал обличать суздальский владыка Дионисий. Митяй надоумил Дмитрия Ивановича заключить Дионисия в темницу. Но тут в защиту опального епископа решительно выступил Сергий Радонежский, не высказывавшийся ранее против Митяя.

Великий князь пошел на компромисс — с Дионисия была взята клятва, что он впредь не будет выступать против Митяя, а гарантом этого согласился быть тот же Сергий. Покаявшийся Дионисий попросился обратно в свою епархию. Но, приехав в Суздаль, он бежал к Волге и на ладье добрался до Сарая, далее медленно двинулся по Дону к Черному морю в Константинополь.

Тут оба Митяя (великий князь и митрополит) поняли, что ехать в Константинополь все-таки придется. Тогда Митяй-млад-ший немедленно начал собирать деньги: «по всей митрополии с попов дань сбираше, сборное и рожественое и урокы и оброкы и пошлины митрополичи, то все взимаше, готовляшеся на митрополию и тщашеся и наряжашевя ити к Царю-городу на по-ставление».

Обычно за поставление в митрополиты греки брали тысячу рублей, но ввиду сложности ситуации собрали в десять раз больше.

Получив вести о смерти митрополита Алексея, в Москву из Литвы двинулся Киприан, притом ехал он нелегально. Великий князь выслал заставы, чтобы перехватить неугодного митрополита. 3 июня 1378 г. Киприан из-под Калуги, то есть уже с территории Великого княжества Московского, написал письмо Сергию Радонежскому и его ученику Федору Симоновскому с предложением встретиться, «где сами погадаете».

Киприану удалось обмануть московские дозоры и в сопровождении свиты из монахов и слуг въехать в Москву. Киприан надеялся, что великий князь не захочет скандала в столице. Но Дмитрий Иванович ради своего тезки был готов на все. Воевода Никифор с отрядом всадников захватил Киприана и его свиту. С митрополитом обошлись довольно грубо. Позже сам Киприан писал, что над ним «содея... хулы, и наругания, и насмезания, грабления, голод!.. Мене в ночи заточил, нагаго и голодного, и от тоя ночи студени и нынеча стражу!»

Как реагировал на случившееся Сергий Радонежский и другие иерархи — неизвестно. Но через сутки, с наступлением ночи, Киприана и его свиту под конвоем княжеских дружинников тот же воевода Никифор повез до литовского рубежа. Причем свита была основательно ограблена подчиненными Никифора.

Как писал Р.Г. Скрынников: «По возвращении в Киев Киприан написал обширное послание Сергию и прочим своим единомышленникам. В нем он доказывал, что московский князь не заботится о церкви и, назначив Митяя, «гадает двоити митролию», тогда как он, Киприан, печется о ее единстве: "Яз потружаюся отпадашая места приложити к митрополии". В заключение святитель обвинил Дмитрия и его бояр в непочтении к "митрополии и гробам святых митрополитов", в бесчестье его "святительства", после чего объявлял им всем церковное проклятие «по правилам святых отец". Послание было получено с наказом читать и распространять его по всей Руси»[171].

В конце июля 1379 г. Митяй покинул Москву и отправился в Константинополь. В его свите были Иона — архимандрит московского Петровского монастыря, Пимен — архимандрит переяславского Успенского Горицкого монастыря и другие церковные чины. Светскую власть представлял боярин великого князя Юрий Васильевич Кочевин. Как гласит «Житие Сергия Радонежского», Сергий предсказал, что Митяй не получит желаемого и не увидит Царьграда.

В отличие от Дионисия, Митяй со свитой двинулся кратчайшим путем через Рязань. Вскоре посольство было захвачено татарами, и Митяй предстал перед Мамаем. Красноречие митрополита оказало нужное действие на темника, и с подачи Мамая хан Тюлякбек (Тулухбек) выдал ярлык митрополиту Михаилу, подтвердивший привилегии, полученные митрополитом Алексеем от хана Бердибека.

Ханский ярлык позволил посольству беспрепятственно достигнуть Кафы, где был нанят турецкий корабль. И вот у входа в пролив Босфор Митяй внезапно «разболеся и умре на море».

В Москве Митяя постоянно корили за его молодость, и вот этот силач и здоровяк внезапно скончался. Позднейшие историки обвинят его спутников в умышленном убийстве — то ли его удушили, то ли отравили.

Казалось бы, свите умершего патриарха нужно было поворачивать назад, но они прибыли в Галату, где без лишних церемоний похоронили Митяя. А в свите Митяя немедленно начались раздоры, кому быть митрополитом — Иоанну Петровскому или Пимену Горицкому. Дело чуть ли не дошло до ножей. В конце концов, решили представить патриарху Пимена.

Иоанн Петровский, потерпев поражение, пригрозил, что донесет на согрешивших против истины послов то ли патриарху, то ли великому князю московскому. «Аз, — сказал он, — не обинуя-ся, възглаголю на вы, единаче есте не истиньствуете ходяще!» Тогда боярин Кочевин с подачи Пимена дождался удобного момента и, «пришедше, возложиша руце на Ивана и яша его, и посади-ша его в железа», чтобы не мог бежать с корабля.

Как писал Р.Г. Скрынников: «Князь Дмитрий снабдил своего любимца чистой "хартьей", запечатанной великокняжеской печатью. Найдя в казне Митяя эту грамоту, Пимен и его советники написали подложную. Из нее следовало, что московский князь прислал в Константинополь на поставление не Митяя, а Пимена, "того бо единого избрах на Руси и паче того иного не обретох".

Однако обмануть Синод с помощью подложной грамоты послам было довольно трудно. Во-первых, патриаршая канцелярия располагала точными данными о том, что на митрополию в Москве назначен Михаил, а не Пимен. Во-вторых, похороны Митяя в Галате не могли остаться тайной для Константинополя. В-третьих, в приемной у патриарха послы столкнулись лицом к лицу с прибывшим из Киева Киприаном, доказывавшим свое исключительное право на митрополичий стол»[172].

Дело решили деньги, причем не столько привезенные из Москвы, сколько занятые Пименом у генуэзских купцов в Константинополе. Новый патриарх Нил и священный собор поставили Пимена митрополитом всея Руси, а Киприана — митрополитом Малой Руси и Литвы, причем, в случае смерти Киприана его митрополия должна перейти к Пимену.

Но 17 августа 1380 г. великий князь Дмитрий еще не знал ни о гибели Митяя, ни о поставлении Пимена на русскую митрополию. Наоборот, он ждал со дня на день появления своего любимца Митяя, утвержденного константинопольским патриархом. Сергия Радонежского князь наоборот считал своим врагом и не мог простить ему ни неприятие Митяя, ни защиту владыки Дионисия.

Конфликт между игуменом и великим князем имеет и документальные подтверждения. Так, известно, что Сергий не участвовал в крещении сыновей великого князя Семена и Андрея, родившихся, соответственно, в 1379 г. и в 1382 г, зато вместе с Кип-рианом крестил родившегося летом 1381 г. у Владимира Андреевича Серпуховского сына Ивана.

Примирение игумена и великого князя состоялось только около 1385 г., когда Сергий урегулировал конфликт с рязанским князем Олегом.

А вот перед Куликовской битвой великий князь Дмитрий обратился за благословением к митрополичьему местоблюстителю коломенскому епископу Герасиму. Да, кстати, и чисто технически почти невозможно за два дня съездить от Оки до Радонежа, благо, тогда не было ни железных дорог, ни автомобилей.

Как писал Андрей Петров, «в рассказе "О побеждении татаръ и иже на Дубенке о монастыри" в Житии Сергия нет даже упоминаний ни о "Мамаевом побоище", ни о "Донскомъ бою"»[173].

20 августа русское войско во главе с великим князем Дмитрием выступило из Коломны. Вскоре оно достигло устья Лопасни, то есть вышло к месту предполагаемого соединения Мамая, литовцев и рязанцев и перерезало главный Муравский шлях, которым татары обычно ходили на Москву. Затем последовала переправа войска через Оку и его движение в глубь Рязанской земли.

После переправы через Оку Дмитрий получил весть о том, что Мамай все еще «в поле стояща и ждуща к собе Ягайла на помочь рати литовскыя». Русское командование тогда, вероятно, приняло решение идти навстречу Мамаю к верховьям Дона.

Впереди русского войска шла конница, а пехота сильно отставала. В статье Александра Быкова и Ольги Кузьминой «Олег Рязанский» приводится достаточно убедительное доказательство того, что Олег Рязанский пассивно оказывал помощь Дмитрию Ивановичу. Он еще в июле—августе мог перебить московских сторожей, ездивших через его княжество следить за Мамаем. После переправы через Оку русское войско шло частями, и Олег мог атаковать отдельные отряды, например, отставшую пехоту, которую вел Тимофей Васильевич Вельяминов.

Тем не менее СМ. Соловьев изволил написать: «Говорят, будто Олег и Ягайло рассуждали так: "Как скоро князь Димитрий услышит о нашествии Мамая и о нашем союзе с ним, то убежит из Москвы в дальние места или в Великий Новгород или на Двину, а мы сядем в Москве и во Владимире; и когда хан придет, то мы его встретим с большими дарами и упросим, чтоб возвратился домой, а сами, с его согласия, разделим Московское княжество на две части — одну к Вильне, а другую к Рязани, и возьмем на них ярлыки и для потомства нашего"»[174].

При этом Соловьев так и не уточнил, кто это «говорит». Может, ему во сне явился сам Дмитрий Иванович и поведал сию тайну?

На самом же деле у наших историков не было и нет достоверных данных о походе и намерениях Ягайло. Литовский князь действительно шел к Дону, но не через находившуюся под его властью Северскую землю, а через владения союзников Дмитрия Ивановича — черниговских князей. Надо ли говорить, что если бы Ягайло шел с намерением атаковать Дмитрия Московского, то через враждебные территории литовское войско шло бы с боями.

Кстати, мы говорим «литовское войско», но оно более чем на 90% состояло из православных русских бояр и ратников, а этнические литовцы не составляли в нем и 5%. Приказы в «литовском войске» отдавались на русском языке. Да и сам Ягайло к 1380 г. был православным и носил православное имя Яков. Его отец великий князь литовский Ольгерд был двоеверцем, то есть формально он был православным (православное имя Александр), но когда умер в 1377 г., ему устроили пышные языческие похороны. Матерью Ягайло-Якова и второй женой Ольгер-да была Мария, дочь великого князя тверского Александра Михайловича. Замечу, что и бабка Ягайлова также была русской княжной Рюриковной.

Победа Мамая и разгром Москвы вряд ли устраивали Ягайло, ему было гораздо важнее использовать сложившуюся ситуацию для укрепления своего влияния в землях бассейна верхней Оки. В «Летописной повести» говорится, что литовцы «не поспеша... на срок за малым, за едино днище или менши», то есть находились на расстоянии одного дневного перехода от места сражения. А по «Сказанию о Мамаевом побоище» выходит, что Ягайло дошел до Одоева, находившегося в 140 км от Дона, и, узнав о выступлении войска Дмитрия Ивановича к Дону, «пребысть ту оттоле неподвижным». Очевидно, Ягайло просто хотел защитить свои земли от татар. И тогда, и позже татарские ханы часто шли на Русь, а потом сворачивали и нападали на Литву, и наоборот.

Тем не менее Соловьев сделал хорошую и добросовестную выжимку о Куликовской битве из вышеупомянутых источников. Поэтому я и приведу ее с небольшими сокращениями.

6 сентября 1380 г. русские войска достигли Дона. «Тут приспела грамота от преподобного игумена Сергия, благословение от святого старца идти на татар; «чтоб еси, господине, таки пошел, а поможет ти бог и святая богородица», — писал Сергий. Устроили полки, начали думать; одни говорили: «Ступай, князь, за Дон», а другие: «Не ходи, потому что врагов много, не одни татары, но и литва и рязанцы». Дмитрий принял первое мнение и велел мостить мосты и искать броду; в ночь 7-го сентября начало переправляться войско за Дон; утром на другой день, 8 сентября, на солнечном восходе был густой туман, и когда в третьем часу просветлело, то русские полки строились уже за Доном, при устье Непрядвы. Часу в двенадцатом начали показываться татары; они спускались с холма на широкое поле Куликово; русские также сошли с холма, и сторожевые полки начали битву, какой еще никогда не бывало прежде на Руси: говорят, что кровь лилась, как вода, на пространстве десяти верст, лошади не могли ступать по трупам, ратники гибли под конскими копытами, задыхались от тесноты. Пешая русская рать уже лежала, как скошенное сено, и татары начали одолевать. Но в засаде в лесу стояли еще свежие русские полки под начальством князя Владимира Андреевича и известного уже нам воеводы московского, Димитрия Михайловича Волынского-Боброка. Владимир, видя поражение русских, начал говорить Волынскому: «Долго ль нам здесь стоять, какая от нас польза? Смотри, уже все христианские полки мертвы лежат». Но Волынский отвечал, что еще нельзя выходить из засады, потому что ветер дует прямо в лицо русским. Но через несколько времени ветер переменился: «Теперь пора!» — сказал Волынский, и засадное ополчение бросилось на татар. Это появление свежих сил на стороне русских решило участь битвы: Мамай, стоявший на холме с пятью знатнейшими князьями и смотревший оттуда на сражение, увидал, что победа склонилась на сторону русских, и обратился в бегство; русские гнали татар до реки Мечи и овладели всем их станом.

Возвратившись с погони, князь Владимир Андреевич стал на костях и велел трубить в трубы: все оставшиеся в живых ратники собрались на эти звуки, но не было великого князя Димитрия; Владимир стал расспрашивать: не видал ли кто его? Одни говорили, что видели его жестоко раненого, и потому должно искать его между трупами; другие, что видели, как он отбивался от четырех татар и бежал, но не знают, что после с ним случилось; один объявил, что видел, как великий князь раненый пешком возвращался с боя. Владимир Андреевич стал со слезами упрашивать, чтоб все искали великого князя, обещал богатые награды тому, кто найдет. Войско рассеялось по полю: нашли труп любимца Ди-митриева Михаила Андреевича Бренка, которого перед началом битвы великий князь поставил под свое чермное знамя, велев надеть свои латы и шлем; остановились над трупом одного из князей белозерских, похожего на Димитрия, наконец, двое ратников, уклонившись в сторону, нашли великого князя, едва дышащего, под ветвями недавно срубленного дерева. Получивши весть, что Димитрий найден, Владимир Андреевич поскакал к нему и объявил о победе; Димитрий с трудом пришел в себя, с трудом распознал, кто с ним говорит и о чем: панцирь его был весь избит, но на теле не было ни одной смертельной раны»[175].

В битве погибли князь Федор Романович Белозерский и его сын Иван, князь Федор Тарусский, брат его Мстислав, князь Дмитрий Монастырев, двенадцать бояр, а также много тысяч простых ратников.

Примерно так же описывают Куликовскую битву и другие авторы, добавляя в большей или меньшей степени своей фантазии. Так, в книге «Куликовская битва»[176] в одноименной статье Л.Г. Бескровный дает карту движения русских и татарских войск, а также три (!) схемы Куликовской битвы (1-й, 2-й и 3-й этапы).

Если говорить честно, то сейчас никто не знает, где конкретно произошла знаменитая Куликовская битва. Согласно «Полному географическому описанию нашего Отечества», изданному в 1902 г. под редакцией П.П. Семенова Тянь-Шанского, «Движение лесной стихии в степь происходило в нашей области от трех, так сказать, основных лесных масс: Брянской, Мещорской и Мордовской... Донское движение, дав ответвление к верховьям Ос-кола, сошлось здесь с лесной стихией из Посемья. Этим и объясняются уцелевшие здесь доныне большие площади почти сплошных лесов. Между этими потоками оставались или не захваченные совсем участки степи (Куликово и Рясское поля) или уже захваченные лесной стихией: это были мелкие участки «черни» с многочисленными «переполяньями» (южная половина Тульской и восточная половина Орловской губ.)... К югу поляны становились все обширнее, превращаясь в целые «поля», как, например, Рясское, Куликово, а также обширная поляна, занимавшая весь бассейн Польного Воронежа (на которой останавливался Батый «на Орузе») и др., то есть участки луговой степи, тянувшиеся иногда на десятки верст»[177].

Куликово поле располагается в северной части лесостепной зоны и представляет собой холмистую равнину со сглаженными и мягкими очертаниями. Границы Куликова поля определялись от верховьев рек Упы и Зуши до Дона: «Куликово поле, урочище, Тульской губернии, в Епифанском уезде, простирающееся от вершин рек Упы и Зуши к востоку даже до Дона и вмещающее в себя, кроме оных рек, множество других рек, вершины и все течение реки Непрядвы, со впадающими в нее речками (Щекатов А. Словарь Географический Российского государства. Ч. 3, М., 1804).

«Книга Большому Чертежу» (первая половина XVII в.) приводит названия рек, берущих свое начало на Куликовом поле: «А вытекла речка Снежеть из Куликова поля... А речка Березуи вытекла из-под Волховские дороги, что лежит дорога с Орла... а от Волхова верст с 12. А ниже Березуя версты с 4 с правые стороны пала речка Иста в Оку, а вытекла из Куликова поля от Плавы... А река Упа вытекла ис Куликова поля по Муравскому шляху... а река Солова и река Плава вытекли с верху реки Мечи ис Куликова поля от Муравского шляху... А Упа река вытекла от Куликова поля и Волово озера от верху речки Непрядвы, и реки Мечи, и реки Соловы, и Плавы»[178].

Куликово поле представляло собой степную «поляну», протянувшуюся на 100 км по всему югу нынешней Тульской области с запада на восток (от верховья реки Снежедь до Дона) и на 20—25 км с севера на юг (от верховьев Упы до верховьев Зуши).

Любитель-турист спросит, а как же быть с памятником русским воинам, стоящим на Куликовом поле? Все очень просто.

Жил-был в начале XIX века дворянин С.Д. Нечаев — директор училищ Тульской губернии, тульский помещик, масон, декабрист, член «Союза благоденствия», близкий знакомый

К.Ф. Рылеева и А.А. Бестужева. Как и все декабристы, он проявлял большой интерес к борьбе русского народа против Орды.

В июне 1820 г. тульский губернатор В.Ф. Васильев поставил вопрос о сооружении памятника, «знаменующего то место, на котором освобождена и прославлена Россия в 1380 году».

Надо ли говорить, что место битвы нашлось на земле богатого помещика С.Д. Нечаева[179]. В 1821 г. в журнале «Вестник Европы» (ч. 118, № 14, с. 125—129) Нечаев писал: «Куликово поле по преданиям историческим, заключалось между реками Непряд-вою, Доном и Мечею. Северная его часть, прилегающая к слиянию двух первых, и поныне сохраняет между жителями древнее наименование». Далее Нечаев указывает на сохранившиеся «в сем краю» топонимы — село Куликовка, сельцо Куликово, овраг Куликовский и др. В этих местах, по словам Нечаева, «выпахивают наиболее древних оружий, бердышей, мечей, копий, стрел, также медных и серебряных крестов и складней. Прежде соха земледельца отрывала и кости человеческие». Но «сильнейшим доказательством» (отметим это) своего мнения автор полагал «положение Зеленой дубравы, где скрывалась засада, «решившая кровопролитную Куликовскую битву». По мнению Нечаева, остатки дубравы и теперь существуют в дачах села Рожествена, или Монастырщины, «лежащего на самом устье Непрядвы».

Авторы книги «Загадки древней Руси» камня на камне не оставили от аргументов Нечаева. Цитирую: «Сильнейшее доказательство» Нечаева о местоположении «Зеленой дубравы» вообще не выдерживает никакой критики. С чего Нечаев взял, что «Зеленая дубрава» — имя собственное? Да, в памятниках Куликовского цикла упоминается «дубрава» или «зеленая дубрава», скрывавшая засадный полк князя Владимира Серпуховского, но и что? У нас в России летом все дубравы зеленые. Откуда следует, что «зеленая дубрава» — имя собственное?

Предметы, найденные Нечаевым на Куликовом поле (где именно? в каком месте?) и опубликованные им в «Вестнике Европы» в 1821 г., многократно воспроизводились и продолжают воспроизводиться в различных изданиях, посвященных Куликовской битве. Однако мы нигде не нашли никаких комментариев, интерпретирующих эти находки (кроме комментариев самого Нечаева, который все чохом датирует временем Куликовской битвы).

Мы обратились за помощью к известному археологу, члену-корреспонденту РАЕН, доктору исторических наук А.К. Станюковичу с просьбой прокомментировать находки Нечаева. Вот его интерпретация находок.

«Стрелецкий бердыш, вторая половина XVI—XVII вв.;

наконечник татаро-монгольской стрелы («срезень»), XIII— XIV в.;

крест нательный, середина XVII в.; крест нательный, XIV—XVI вв.;

крест нательный ("вырожденный энколпион"), датированные находки относятся к XV в.;

створка креста-энколпиона, конец XII — первая половина XIII в., южная Русь (Киев?);

иконка-энколпий, XIV в., Новгород;

нагрудный образок с изображением Святого Федора Страти-лата, XII в.

Как видим, только два из восьми предметов можно с натяжкой считать относящимися ко времени Куликовской битвы. При этом новгородская иконка-энколпий вовсе не обязательно связана с событиями 1380 года — известно, что находящаяся на Куликовом поле деревня Пруды "тесно связана с селом Новгородским, бывшим когда-то собственностью Новгородских владык, и, в свою очередь, выселена из Новгородской земли" (Нечаева А.А. Берега реки Непрядвы в их прошлом. "Тульский край", № 1-2 (8-9), февраль 1928 г., с. 47).

Что же касается утверждений Нечаева о каких-то массовых находках "старинных оружий" на облюбованном им месте Куликовской битвы, то этих находок никто, даже сам Нечаев, не видел, так что оставим это утверждение без комментариев»[180].

Следует заметить, что при отражении набегов крымских татар в течение всего XVI века в районе Куликова поля происходили десятки сражений и стычек русских и татар. Тем не менее на Куликовом поле (в его широком понимании) было найдено сравнительно немного оружия. Причем находки были почти равномерно распределены как территориально, так и хронологически — от XI до XVII века. (Не могут же чугунные ядра, свинцовые пули и даже кремневый пистолет относиться к 1380 году!) Самое же удивительное, что на Куликовом поле, и в узком, и в широком смысле, не было найдено групповых захоронений воинов.

Очень странна и роль Дмитрия Московского в Куликовской битве. В «Сказании о Мамаевом побоище» главная роль в сражении отводится не Дмитрию, а его двоюродному брату Владимиру Андреевичу Серпуховскому. Хуже другое — согласно всем трем источникам Дмитрий отказался управлять войсками.

Дмитрий Донской якобы еще перед сражением «съвлече с себя приволоку царьскую» и возложил ее на любимого боярина Михаила Андреевича Бренка, которому передал также и своего коня. Великий князь также повелел свое красное («чермное») знамя «над ним (Бренком) возити»[181].

Так себя не вел ни один русский князь. Наоборот, авторитет князя в IX—XV веках на Руси был так велик, что часто ратники не хотели идти воевать без князя. Поэтому, если взрослого князя не было, в поход брали княжича. Так, трехлетнего князя Святослава Игоревича посадили на лошадь и велели метнуть маленькое копье. Копье упало у ног лошади, и это стало сигналом к началу битвы. Да что вспоминать X век, самого Митю в начале его княжения в 10—15 лет московские бояре неоднократно возили в походы.

Не было аналога поведению Дмитрия Донского и в Западной Европе. Ни один король, герцог или граф не переодевался простым ратником. По сему поводу профессор Казанского педагогического университета И.А. Гафаров писал: «С кем же князь менялся своим княжеским одеянием? Оказывается, им был боярин Михаил Андреевич Бренко, которого, как уверяют современники, он (Дмитрий Донской) любил, а между тем не пожалел подвергнуть опасности за себя самого, то есть просто послал на верную гибель. Дмитрий переодел своего боярина великим князем с той целью, чтобы сохранить себя от преждевременной гибели и еще более от позорного плена, потому что татары, узнав великого князя по знамени и по приволоке (плащу), приложили бы все усилия, чтобы схватить его. Иного побуждения быть не могло (точно так же поступил и персонаж книги «Живые и мертвые» К. Симонова полковник Баранов, который, боясь попасть в плен, сжег свою гимнастерку, партбилет и переоделся в форму рядового бойца)»[182].

И действительно, любой командир Красной Армии, от лейтенанта до маршала, повторивший действия Дмитрия Донского, однозначно был бы расстрелян военным трибуналом или даже без суда и следствия.

Наконец, действия Дмитрия Донского технически сложны. «Легенда о переодевании Дмитрия Донского поражает своими несообразностями. Трудно поверить, чтобы князь мог отдать любимого коня кому бы то ни было. Боевой конь значил для воина слишком много, чтобы менять его за считанные минуты до сечи. Конь мог вынести седока с поля боя, либо погубить его. Великокняжеский доспех отличался особой прочностью и был отлично подогнан к его фигуре. Менять его также было бы делом безрассудным»[183].

Полностью исключить возможность того, что Дмитрий Донской оказался под срубленным деревом, нельзя. Так, профессор 3.3. Мифтахов пишет: «Когда великий князь Дмитрий Иванович, ставший с самого начала битвы простым воином, "увидел гибель своего левого крыла, то в ужасе бросился скакать прочь со своими ближайшими боярами". Далее случилось непредвиденное. Дело в том, что великий князь и его сподвижники приблизились к лесу, где в засаде (поскыне) находился Засадный полк. Деревья, росшие на краю леса, "были подрублены для быстрого устройства завала в случае вражеского прорыва". Когда Дмитрий Иванович со своими ближайшими боярами стал въезжать в лес, "бывшие в засаде приняли его за татарина и свалили на него подрубленное дерево, но бек (князь) все же остался жив". После окончания боя его долго искали. Дмитрия Ивановича "нашли без сознания под срубленным деревом"»[184].

Однако куда более вероятно то, что великий князь решил вообще не участвовать в бою, а отсидеться где-нибудь подальше, чтобы в случае неудачи иметь больше шансов уйти целым и невредимым. Кстати, через два года он так и поступит: бросит Москву и убежит на север при приближении Тохтамышевой рати.

Не следует забывать, что в тылу московского войска стояли рати Ягайло и Олега Рязанского. В случае победы татар они могли напасть на бегущих москвичей. Кстати, так, видимо, и случалось, на что обратили внимание в своей статье «Олег Рязанский» А. Быков и О. Кузьмина. «Никоновская летопись повествует о событиях после битвы так: «Поведаша же великому князю Дмитрею Ивановичю, что князь Олегь Рязянскии посылалъ Момаю на помощъ свою силу, а самъ на реках мосты переметал, а хто поехал домов з Доновского побоища сквозь его вотчину, Рязанскую землю, бояре или слуги, а тех велел имати и грабити и нагих пущати. Великий же князь Дмитреи Иванович хоте противу на князя Олга послати свою рать; и се внезаапу приехаша к нему бояре рязанский и поведаша, что князь Олегь поверглъ свою землю Рязанскую, а самъ побежа, и со княгинею, и з детми, и з бояры, и молиша его много о семь, дабы на них рати не послал, а сами ему биша челомъ в ряд, и оурядившеся оу него. Великий же князь Дмитреи Иванович послуша их, при-имъ челобитие их, рати на них не посла, а на Рязанскомъ княжение посажав наместницы свои».

Далее в той же летописи по этому поводу говорится, что Олег «приде на рубеж Литовьскый и ту став и рече бояром своим: "Аз хощу зде ждати вести, как князь велики пройдет мою землю и при-идет в свою отчину, и яз тогда возвращуся восвояси"».

Итак, что же произошло? Почему Олег Иванович, не мешавший до этого войскам Дмитрия, и всячески помогавший ему против Мамая, нападает вдруг на московские обозы и отнимает полон у москвичей? Возможно, между Олегом и Дмитрием существовала какая-то договоренность о совместных действиях против Мамая. И выполнив со своей стороны условия договоренности, князь Олег рассчитывал на часть военной добычи. А Дмитрий делиться не захотел — ведь непосредственно на Куликовом поле Олег не сражался. Отказав Олегу в его законных требованиях, Дмитрий Иванович спешно уезжает в Москву. Он стремится появиться в городе сразу следом за вестью о великой победе, до того как Москва узнает об огромных потерях. И поэтому брошены на произвол судьбы идущие с Куликова поля обозы. И брошен, как докучливый проситель, взывающий к справедливости, Олег.

А Олегу тоже надо было кормить своих дружинников и восстанавливать в очередной раз разоренное княжество. И он приказал грабить идущие по его земле московские обозы и отнимать взятый на Куликовом поле полон...

Косвенно факт грабежа русской армии подтверждается и известиями немецких хроник конца XIV — начала XV в., в которых говорится, что литовцы нападали на русских и отнимали у них всю добычу. Учитывая, что для немецких хронистов не сушествовало четкого разделения Руси и Литвы, под именем «литовцы» они могли иметь в виду как войско Ягайлы, так и Олега Ивановича.

Вполне можно предположить, что Дмитрий Донской быстро прошел сквозь рязанские земли с отрядом конницы, а обозы начали грабить рязанцы и литовцы.

Обратим внимание, ни в одном из древних источников ничего не говорится о пленных татарах. Обходят этот вопрос и историки XIX—XX веков. Такая великая битва, и без пленных? Может, в пылу битвы русские перебили пленных? Но о таком явлении летописцы обязательно написали бы. Да и во всех войнах до и после 1380 г. обе стороны если и убивали простых воинов, то уж обязательно старались взять в плен князей и воевод. Во-первых, это почет — взять в плен знатного врага, а, во-вторых, главное — деньги, ведь за него можно получить огромный выкуп. А тут никаких пленных! Могло быть только два варианта. Или татары на Куликовом поле не панически бежали с места боя, а отступали в относительном порядке, или пленные были отбиты рязанцами или литовцами, а позже отпущены за выкуп. Оба варианта не устраивали ни летописцев XIV—XV веков, ни историков XIX— XX веков, и они вопрос с пленными попросту опустили.

А, кстати, с кем сражался Дмитрий Донской на Куликовом поле? Глупый вопрос, — возмутится читатель. — Конечно, с татарами. Это даже школьники знают. Увы, вопрос не глупый, а очень больной для наших историков, которые, в отличие от школьников, не знают точного ответа.

Русский летописец утверждал, что Мамай двинулся в поход «с всею силою татарьскою и половецкою, и еще к тому рати понай-мовав бесермены, и армены и фрязи, черкасы и ясы и бутасы».

В.Л. Егоров комментирует это следующим образом: «Кто в этом списке понимается под бесерманами, трудно сказать, ибо в летописях этим термином обозначаются мусульмане вообще. Однако не исключено, что летописное указание может относиться к мусульманским отрядам, навербованным в Азербайджане, связи которого с Золотой Ордой имели давний характер. Такой же отряд наемников был приглашен из Армении. В среде армянских феодалов, видимо, было довольно распространено наемничество, что подтверждает наличие у сельджуков наемного войска из армян.

Под именем летописных фрязов обычно фигурируют отряды итальянских городов-колоний южного берега Крыма и Таны в устье Дона»[185].

Эта фраза из летописи позволила вовсю разыграться буйной фантазии наших историков и беллитристов. Из книги в книгу кочует «черная генуэзская пехота», идущая густой фалангой по Куликову полю. Увы, в 1380 г. генуэзские колонии в Причерноморье находились в состоянии войны с Мамаем. Теоретически на Куликовом поле могли оказаться венецианцы. Но тех в городе Тана-Азана (Азов) имелось всего несколько сотен вместе с женами и детьми. Да и генуэзцы, если бы находились в союзе с Мамаем, с трудом смогли бы послать ему на помощь несколько десятков человек.

Поскольку Мамай, согласно официальной версии, царской и советской, был «плохим», то творческая интеллигенция разных наций начала открещиваться от участия в Мамаевом побоище. Так, армяне заявили, что они-де не воевали на Куликовом поле, поскольку в Армении не найдено документов о вербовке для Мамая. И если, мол, какие-то отдельные личности армянской национальности и оказались на Дону, то они были «из состава армянской общины в Булгаре».

Да и русские историки пытаются украсть противника у Дмитрия Донского. Так, Ю. Лощиц, автор книги о Дмитрии Донском, пишет: «Сражение 8 сентября 1380 года не было битвой народов. Это была битва сынов русского народа с тем космополитическим подневольным или наемным отребьем, которое не имело права выступать от имени ни одного из народов — соседей Руси»[186]. Вот так, спасибо хоть не приплел к Мамаю пришельцев из космоса!

Надо сказать, что такая формулировка очень нравится определенному кругу татарских историков. Мол, мы не татары, а булгары, сами от Золотой Орды много потеряли, и предков современного населения Татарстана на Куликовом поле не было. Я несколько упрощаю эту точку зрения, но вовсе не иронизирую, наоборот, многие аргументы ее мне кажутся весомыми.

Но среди современных татарских историков есть и иная точка зрения. Так, уже упоминавшийся профессор Мифтахов, ссылаясь на «Свод булгарских летописей», пишет, что казанский эмир Азан отправил к Мамаю князя (сардара) Сабана с пятью тысячами всадников. «Во время прощания с сардаром Сабаном эмир Азан сказал: "Пусть лучше погибнете вы, чем все государство". После этого булгарское войско направилось на соединение с войсками темника Мамая. Их встреча произошла в конце августа 1380 г. "на развалинах старой крепости Хэлэк"»[187].

По мнению Мифтахова, хан Мамай «велел установить свой красный шатер на холме, на котором находились развалины крепости Хэлэк»[188]. Битва началась с поединка двух богатырей — русского монаха, бывшего боярина, Пересвета и татарского богатыря Челубея. Богатыри ударили друг друга копьями и оба ускакали замертво. Причем Мифтахов называет татарского богатыря Темир Бек и утверждает, что он был из булгарского (казанского) войска.

Далее Мифтахов, опять ссылаясь на булгарские летописи, пишет: «Со стороны Мамая первыми в бой вступили булгары, а со стороны Дмитрия — Передовой полк. Они столкнулись в узком проходе между оврагами, и "тут завязалась жесткая и стремительно-быстрая сеча". Место для конного боя было весьма неудобным, но, несмотря на это, булгарам понадобилось немногим более получаса, чтобы смять Передовой полк. Его остатки "смешались с Большим полком, стоявшим за ним".

Очистив проход между оврагами для движения войскам центра мамаевской армии, булгары под командованием князя Сабана «быстро расстроили стрельбой из кара джея (арбалета), а затем и растоптали 10 тысяч стоявших перед болотом русских пехотинцев» полка Левой руки. Бой "был очень жарким". Лошадь под командиром отряда буртасов Гарафом была убита, "и он, уже пеший, взял у убитого кара джей (арбалет) и поразил стрелой", как ему показалось, московского великого князя Дмитрия Ивановича. Уже потом выяснилось, что это был московский боярин Михаил Андреевич Бренко, одетый в плащ великого князя и стоявший "впереди войска, дабы того не убили"»[189].

Позже большая часть булгарского отряда была уничтожена литовскими дружинниками князей Андрея и Дмитрия Ольгердови-чей. «Князь Сабан привел домой лишь треть своего пятитысячного отряда»[190].

Как и в других местах, Мифтахов ссылается на булгарские летописи. Проверить их достоверность у автора возможности нет.

Поэтому остается лишь констатировать, что часть татарских историков утверждает, что да, мы были на Куликовом поле и лихо били русских, и если бы не «роковая ошибка Мамая», безграмотно управлявшего булгарским войском, и не лихие литовцы, то мы бы Дмитрия гнали до самой Москвы.

В конце рассказа о Куликовской битве стоит заметить, что на современников она произвела несравненно меньшее впечатление, чем на потомков, воспитанных на трудах Карамзина и Соловьева. Так, к примеру, Псковская летопись под 1380 годом кратко упоминает сражение на Куликовом поле в длинном списке житейских событий за год: 6 ладей на Чудском озере потопло и т.д.


Примечания:



1

Тумен — около 10 тысяч всадников.



15

Булгарский летописец ошибается, утверждая, что русским войском командовал Ярослав Всеволодович, на самом деле войс¬ком командовал Всеволод Юрьевич.



16

Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 33-34.



17

 Там же. С. 74-75.



18

Там же. С. 86-87.



19

Там же. С. 89-91.



156

Под татарами здесь и далее подразумеваются народы, жив¬шие на территории Золотой Орды.



157

Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 246.



158

Кажется, это первое упоминание Казани в русских лето¬писях.



159

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 282.



160

Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 246-248.



161

Синяя Орда кочевала между р. Яик и Аральским морем.



162

Шавырин В. Неделимое поле // Родина. 1997. № 3—4. С. 94.



163

Там же.



164

Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). М.: Издательство Московского университета, 1983. С. 52—53.



165

Соловьев СМ. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 284.



166

Борисов Н.С. Сергий Радонежский, М., Молодая гвардия, 2003. С. 180-182.



167

Ктитором в Византии и на Руси в XIII—XVI вв. называлось лицо, которому разрешалось основывать монастырь. Обычно оп¬ределенными правами в отношении монастыря пользовались и их потомки. В XVIII—XX вв. ктиторами назывались церковные старосты.



168

Скрынников Р.Г. Святители и власти. С. 6.



169

Там же. С. 8-9.



170

Цит. по Борисову Н.С. Политика московских князей (ко¬нец XIII — первая половина XIV века). С. 102.



171

Скрынников Р.Г. Святители и власти. С. 52.



172

Скрынников Р.Г. Святители и власти. С. 58.



173

Петров А. «Свеча загорелась сама собой»... // Родина. 2003. № 12. С. 101.



174

Соловьев СМ. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 285.



175

Там же. С. 286-287.



176

Куликовская битва. Сборник статей / Под ред. Л.Г. Бес¬кровного.



177

Цит. по: Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Ю. Загадки древней Руси. М.: Вече, 2000. С. 358—359.



178

Там же. С. 359-360.



179

Ему принадлежало село Куликовка и около 1400 гектаров в районе так называемого Куликова поля.



180

Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Ю. Загадки древней Руси. М.: Вече, 2000. С. 370-372.



181

Повести о Куликовской битве. М.— Л., 1959. С. 66, 72.



182

Гафаров И.А. От истоков к истине, Казань, Дом печати, 2002. С. 11.



183

Скрынников Р. Г. Куликовская битва. Проблемы изучения. (Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (мате¬риалы юбилейной научной конференции). М.: Издательство Мос¬ковского университета, 1983. С. 68).



184

Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 272.



185

Куликовская битва. Сборник статей. С. 211—212.



186

Дмитрий Донской. Сборник / Автор-сост. Ю.М. Лощиц. С. 238.



187

Мифтахов 3.3. Курс лекций по истории татарского народа (1225-1552 гг.). С. 261.



188

Там же. С. 269.



189

Там же. С. 270-271.



190

Там же. С. 274.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх