5.2. ДВОР И ЭМИГРАЦИЯ ДВОРЯНСТВА

Под эмиграцией мы понимаем вынужденный отъезд за пределы государства лиц, чье пребывание во Франции было невозможно по причинам личного неприятия существующего режима или было вызвано необходимостью сохранения своей жизни. Франция XVII в. уже была знакома с политической эмиграцией, чему способствовали многолетние гражданские войны, когда страну покидали гугеноты. Пик борьбы аристократии и короны в первой половине XVII столетия пришелся на последнее десятилетие правления Людовика XIII, время тяжелых социальных потрясений, связанных с войной и экономическими трудностями. Бесконечные попытки свергнуть Ришелье и заставить короля изменить внешне- и внутриполитический курс следовали одна за другой, способствуя эмиграционному движению, которое прекратилось только со смертью главного министра в 1642 г.

Французская дворянская эмиграция совершенно ушла от внимания историков, хотя представляла собой довольно существенный политический фактор как для Франции, так и для ее противников. О размахе эмиграции можно судить только по перечню госу-[232]дарств, где жили эмигранты, — испанские Нидерланды (Фландрия=Бельгия), Голландия, Лотарингия, Англия, Савойя, Испания, Тоскана, германские княжества. Признанным центром эмиграции была франкоязычная столица Фландрии Брюссель, где находились лидеры эмигрантской оппозиции — Мария Медичи и Гастон Орлеанский.

Мы выделяем четыре основные эмиграционные волны, первая из которых может быть датирована 1631 г. Она явилась следствием заговора королевы-матери 1630 г. Брат короля Гастон Орлеанский сначала занял в этом заговоре нейтральную позицию, оговорив свое невмешательство требованием к Ришелье выхлопотать должность президента Парижского парламента и кардинальскую шляпу для своего канцлера Жака Ле Куанье, а также грамоту о возведении в герцогское достоинство своему фавориту Антуану де Пюилорену. Ришелье ограничился лишь удовлетворением одного из требований — Ле Куанье назначили президентом парламента. Невыполнение обещаний кардиналом и общая ситуация при дворе, когда начались многочисленные ссылки из Парижа участников заговора Марии Медичи, привели Гастона к решению выразить протест и покинуть Париж.

Герцог отправился в свое герцогство Орлеанское, и о его деятельности там можно судить по декларации короля от марта 1631 г.: «Мы были в большой степени удивлены, когда узнали, что некоторые из его (Гастона) сторонников вели переговоры от его имени с министрами и другими иностранными представителями без нашего разрешения. Он призывал других знатных дворян покинуть двор и присоединиться[233] к его мятежу». Речь идет о переговорах с испанской администрацией Франш-Конте (восточная французcкая область — часть комплекса владений бургундских герцогов, попавшая под власть испанской короны в XVI в.), а также с посланцами герцога Лотарингского. Вскоре, получив известия о приближении королевских отрядов, Гастон бежал во Франш-Конте, а затем и в Лотарингию. Напрасно Людовик XIII извещал губернатора Бургундии герцога де Бельгарда, чтобы он воспрепятствовал продвижению свиты брата короля, — губернатор предпочел присоединиться к мятежу.

В конце марта 1631 г. декларацией короля Гастон и его сторонники были объявлены мятежниками и признаны виновными в оскорблении королевского Величества: «Мы заявляем, что считаем виновными в оскорблении Величества графа де Море, герцогов д'Эльбефа, Бельгарда и Руанне, президента парламента Ле Куанье, господ де Пюилорена, Монсиго (советника Счетной палаты парламента) и отца Шантелуба». Антуан де Лаж де Пюилорен был сыном барона Рене де Лажа, шталмейстера первой жены Гастона Марии де Монпансье. Наследственный клиент дома герцога Орлеанского, он занимал должность пажа, затем став первым камергером. Пюилорен был предан своему покровителю и оказывал на него большое влияние, о чем кардинала Ришелье предупреждал воспитатель Гастона еще в 1628 г.: «Самым влиятельным человеком при Месье, брате короля, является Пюилорен, сторонник праздной и сладострастной жизни». Советник Монсиго также был в числе конфидентов герцога, занимая должность его личного секретаря.[234] Граф Антуан де Море являлся внебрачным сыном Генриха IV, но в отличие от остальных побочных детей короля не был узаконен, что не позволило ему воспитываться вместе с остальными детьми короля. Тем не менее он был весьма дружен с Гастоном и поддержал его из солидарности.

Бегство Луи де Гуфье, герцога де Руанне, и герцога Шарля д'Эльбефа объясняется их непосредственным участием в авантюре королевы-матери. Герцог д'Эльбеф-Лотарингский и его жена, внебрачная узаконенная дочь Генриха IV, поддержали Марию Медичи вместе со всем кланом Гиз-Лотарингских, к которому можно отнести и герцога де Руанне — он был женат на сестре д'Эльбефа Клод-Элеоноре Лотарингской.

Мария Медичи, заключенная под стражу в феврале 1631 г., пробыла под арестом до июля, когда с помощью своих сторонников бежала во Фландрию, сопровождаемая лишь супружеской четой маркизов де Сурдеак. Она больше никогда не возвращалась во Францию. Ги де Рье, маркиз де Сурдеак, представитель старинной бретонской фамилии, являлся шталмейстером королевы-матери. Его объявили преступником в отношении Его Величества и конфисковали все имущество.

1 августа 1631 г. Петер-Пауль Рубенс, представитель испанской администрации на переговорах с Марией Медичи, сообщал герцогу Оливаресу: «Перемены во Франции поистине велики. Королева-мать явилась сюда, чтобы броситься в объятия Ее Высочества (испанской наместницы Фландрии инфанты Клары- Евгении Австрийской, дочери короля Испании Филиппа II и Елизаветы де Валуа. — В. Ш ), ее толкнула на это жестокость кардинала Ришелье, который[235]забыл, что всем обязан ей: она вытащила его из грязи и поставила на ту вершину, откуда он осыпает ее стрелами своей неблагодарности».

Знаменитый фламандский живописец и дипломат Рубенс возглавил секретные переговоры с Марией Медичи и Гастоном Орлеанским, о чем он сообщил в одном из частных писем за 1634 г. Этот факт можно объяснить тем, что испанцы хорошо знали о близких личных контактах художника с королевой во время его парижского пребывания во Франции. По заказу Марии Медичи в 1622—1625 гг. он выполнял декоративные панно с различными эпизодами из жизни королевы и заслужил ее благосклонность. В том же письме Оливаресу Рубенс замечает: «Если бы они (Гастон и королева. — В. Ш.) открыто воспользовались испанскими войсками в борьбе против кардинала, которой прикрывается властью и покровительством короля Франции, они вызвали бы ненависть всех французов и погубили бы все дело». Мария Медичи и Гастон Орлеанский заявили Рубенсу, что считают Ришелье причиной всех своих бел однако «не стремятся вызвать разрыв между Францией и Испанией». Вместе с тем Гастон попросил денег на развязывание гражданской воины: «Стоит только герцогу Орлеанскому поднять знамя и начать войну, — подхватил эту идею Рубенс, — как его сторонники сбросят маску и поспешат к нему». Но Оливарес боялся самой возможности столкновения с Францией, представляя в Испании скорее партию мира, и поэтому рекомендовал ограничиться выделением средств на содержание членов французской королевской семьи и их свиты. Гастон и Мария Медичи поселились в Брюсселе, где у каждого был свой[236] небольшой двор, который в 1631-1633 гг. регулярно пополнялся.

Двор Марии Медичи был меньше, чем у Гастона. Здесь мы видим много духовных лиц, прежде всего отца Шантелуба и Матье де Морга, известных памфлетистов, подрывавших авторитет Ришелье своими едкими произведениями. Из известных лиц к Марии Медичи также присоединилась мадам дю Фаржи, которая много сделала для превращения двора королевы-матери в центр эмиграции. Хотя сторонники Гастона и Марии Медичи имели общие цели и не противопоставляли себя друг другу, оба двора действовали достаточно самостоятельно. Для парижского двора лагерь эмиграции рассматривался как единый, и часто интриги в Лувре были связаны с Брюсселем. Даже в изгнании члены семьи короля оставались престижным знаменем для придворных заговорщиков.

После «Дня одураченных» в Париже оставалась только Анна Австрийская, через которую маркиза дю Фаржи и королева-мать пытались осуществлять связь с внутренней французской оппозицией. Под видом испанской дипломатической корреспонденции между Парижем и Брюсселем осуществлялась переписка. Однако подручным Ришелье постоянно удавалось перехватывать посланцев из-за границы и перлюстрировать содержимое писем. Так, осенью 1631 г. после поездки во Фландрию был схвачен некто Рене Сеген и заключен в Бастилию. Сохранилась часть его допроса, из чего становится ясным, что Ришелье обладал документальным свидетельством связи герцогини де Шеврез и королевы Анны с Брюсселем. В захваченных бумагах поднимался вопрос о жизни короля и судьбе кардинала. В частности, говорилось, что больной[237] Людовик XIII может умереть в любой момент, а Анна Австрийская в таком случае сохранит корону, выйдя замуж за Гастона Орлеанского. На пост же главного министра маркиза дю Фаржи предполагала назначить маркиза де Ла Вьевиля, который бежал в Брюссель еще в 1620-е гг. Он возглавлял Королевский совет до Ришелье и был смещен кардиналом путем закулисных махинаций.

Можно заметить, что жизнь двора Марии Медичи в первое время была довольно активной. Королева- мать была в курсе последних событий во Франции, в том числе посредством переписки с Анной Австрийской и герцогиней де Шеврез, и надо полагать, вдохновляла царствующую королеву на борьбу.

Двор Гастона Орлеанского, главным образом мужской по составу, занимался больше подготовкой к вторжению во Францию, комплектованием наемного войска и поиском финансовых средств на организацию мятежа. Кроме названных сторонников брата короля, к лагерю эмигрантов присоединился барон Луи Деэ де Курменен, возвращавшийся из России. Курменен — полулегендарная личность, французский дипломатический агент, выполнявший секретные миссии в Восточной Европе и Московии, при дворе Михаила Федоровича. К сожалению, все дипломатические бумаги о его посольстве были уничтожены после разгрома мятежа 1632 г. и казни самого барона.

Из письма архиепископа Арльского Ришелье от 14 декабря 1631 г. можно узнать имена иных эмигрантов на службе герцога Орлеанского, посланных Гастоном для переговоров с герцогом де Монморанси о совместном мятеже. Встреча проходила на нейтральной территории — в папском Авиньоне. Назы-[238]ваются «господа де Вантадур» и «господа д'Орнано». Видимо, речь идет о трех братьях Леви-Вантадур, из которых самым верным последователем Гастона был младший — граф де Брион, кузен Монморанси, являвшийся посредником на их переговорах. Семья д'Орнано — выходцы с Корсики — была немногочисленна. После смерти в тюрьме маршала д'Орнано, участника заговора графа де Шале 1626 г. и воспитателя Гастона Орлеанского, остались два брата — сир де Мазарг и шевалье д'Орнано. Подобно старшему брату, они составляли окружение Гастона уже в 1620-е гг. Сир де Мазарг занимал должность первого шталмейстера брата короля, а шевалье д'Орнано заведовал гардеробом герцога. Незнатные и маловлиятельные, они были лично преданны своему покровителю подобно иным средним дворянам.

Гастон Орлеанский жил в Брюсселе и в Нанси, столице Лотарингского герцогства, где правил противник Франции и союзник Габсбургов Карл IV. Неожиданное бракосочетание Гастона и сестры Карла IV Маргариты Лотарингской смутило и Брюссель и Париж. Во-первых, в планы маркизы дю Фаржи и Марии Медичи входил брак Анны Австрийской и Гастона как основа будущего союза с Испанией. Во- вторых, королева-мать понимала, что такой брак носит морганатический характер и лишает герцога прав на французский престол. Согласно французским законам, королевскую корону не может наследовать принц, вступивший в брак против воли короля или без его благословения.

Мятеж Гастона и герцога де Монморанси не удался. В день сражения погиб граф де Море. Соглашение Людовика XIII с братом не состоялось из-за[239] решения короля казнить Монморанси, а также из-за известия, что король знает о секретном браке своего единственного брата. Судя по всему, Пюилорен склонил своего патрона вновь покинуть страну. Второе бегство Гастона за границу мы определяем как начало очередного этапа дворянской эмиграции.

Фиаско открытого сопротивления Гастона, равно как и неудачи интриг брюссельского двора и последовавшие за этим выводы о силе Ришелье, внесли определенную смуту в стан эмиграции и привели к переговорам с Парижем. К последним очень серьезно отнеслись представители испанской короны. Так, преемник инфанты Клары-Евгении дон Франсиско де Монкада, маркиз д'Айтона, получил инструкции из Мадрида удерживать брата короля во Фландрии как можно дольше. Такое желание мадридского кабинета можно объяснить, исходя из складывающихся взаимоотношений Франции и Испании, которые все более принимали конфронтационные формы в 1630-е гг.

С 1634 г. начались переговоры с лидерами эмиграции. Ришелье и Людовик XIII не желали оставлять испанцам перед возможной войной столь важный козырь, как членов королевской семьи и знатных дворян их свиты. В свою очередь, Гастон и королева-мать убедились в бесплодности своих попыток вернуться во Францию как путем вооруженного вторжения, так и посредством придворных интриг. Они все более становились заложниками у испанских властей. Разногласия с Марией Медичи, и дипломатия Ришелье, который сумел убедить ряд сторонников герцога вернуться, толкнули Гастона на соглашение с королем. Это произошло без учета интересов Марии Медичи. Лагерь эмиграции уже не был единым.[240] Королевская милость, правда, не распространялась на Ла Вьевиля, Ле Куанье. Монсиго и барона де Вьепона. В октябре 1634 г. Гастон Орлеанский с группой ближайших конфидентов неожиданно для испанцев и Марии Медичи бежал во Францию. «Этот принц, несмотря на антипатию, которую он питал к кардиналу де Ришелье, источнику его несчастий, по ряду причин проявлял интерес вернуться в королевство тем или иным путем». — писал в своих мемуарах Анри де Кампьон, член партии Гастона. Однако в Париже вся свита Гастона была заключена в Бастилию и другие тюрьмы, потому что Ришелье не мог допустить, чтобы мятежный брат короля был в состоянии еще когда-либо воспользоваться их услугами. В качестве компенсации и утешения Гастону объявили, что Парижский парламент аннулировал его брачный союз с принцессой Лотарингской и вернул ему титул дофина Франции.

Начало войны с Габсбургами ознаменовалось временным прекращением придворных интриг и активности двора Марии Медичи. Двор королевы-матери оказался в крайне неловком положении, находясь в стане врагов Франции. Маркиза дю Фаржи была единственной, кто не скрывал своих происпанских настроений. Она не прерывала переписку с Парижем, и все, что удавалось узнать, немедленно адресовалось в Мадрид Оливаресу. Анна Австрийская умудрялась субсидировать брюссельскую эмиграцию из скромных средств, выделяемых на содержание ее дома, хотя Ришелье очень скоро перекрыл этот канал, раздраженно выразившись в одной из своих инструкций: «На расходы королевы было выделено восемьсот тысяч экю, из которых немалая часть попала к мадам[241] дю Фаржи. Необходимо закрыть доступ подобным безобразиям».

В конце лета 1637 г. кардиналу удалось получить неоспоримые доказательства связи Анны Австрийской с эмиграцией. По мере раскрытия деталей этого дела становилась все более ясной решающая роль в нем подруги королевы — герцогини де Шеврез, которую Людовик XIII называл не иначе, как дьяволицей. Боязнь возможного ареста и рекомендации королевы заставили ее бежать в Испанию, тем более что испанские власти были предупреждены о возможном повороте событий письмом Анны Австрийской. В следующем году герцогиня отправилась в Англию, где через некоторое время соединилась с двором Марии Медичи.

Королева-мать не случайно переехала в Англию, где царствовала ее младшая дочь — Генриетта-Мария, жена Карла I Стюарта. Продвижение фронта к Брюсселю, возрастающая нервозность и беспокойство испанцев по поводу пребывания французов при дворе королевы-матери, чьи антииспанские сантименты проявлялись все чаще, заставили Марию Медичи просить покровительства английской королевской четы. Королева-мать переставала играть какую-либо роль для Испании без Гастона Орлеанского, особенно после его неудачной попытки устранить Ришелье осенью 1636 г., а также после того, как Анна Австрийская и двор порвали (или вынуждены были порвать) всякие связи с Брюсселем в следующем году. Военные неудачи Испании и постепенное превращение французской эмиграции в лишний и даже опасный в тылу груз способствовали прекращению всяких дотаций двору Марии Медичи. Таким образом, агония[242] двора Марии Медичи началась в 1638 г. и закончилась в немецком Кельне в 1642 г. Первая дата связана с декларацией, изданной новым наместником Фландрии, братом испанского короля Филиппа IV и Анны Австрийской, кардиналом-инфантом Фердинандом, которая содержала приказ депортировать всех французов «из провинций Фландрии», и «особенно тех, кто состоит при особе королевы-матери». Герцог д'Эльбеф, Шантелуб, Матье де Морг и Маргарита Лотарингская, незадачливая жена Гастона Орлеанского, явились исключением из этого проскрипционного списка, поскольку к тому времени уже (или еще) не являлись французскими подданными.

Однако через два года (в 1641 г.) английский король под нажимом Ришелье и ввиду углубляющейся внутренней нестабильности в самой Англии (где, по сути, уже началась революция) также принял решение отменить разрешение на дальнейшее пребывание Марии Медичи и ее свиты в Англии. Королеве-матери оставалось только отправиться на свою родину — во Флоренцию, куда ее по-прежнему сопровождала внушительная свита более чем из ста человек. По пути она остановилась и позже занемогла в немецком Кельне, где и умерла летом 1642 г., до последней минуты надеясь пережить Ришелье. Перед смертью она послала свое обручальное кольцо Анне Австрийской. Члены ее окружения, главным образом итальянцы и мелкие французские дворяне, так и не увидевшие свою госпожу снова у власти, растворились в небытие.

Третью волну эмиграции мы связываем с мятежом герцога де Буйона, герцога де Гиза и графа

Суассонского в 1641 г., когда после гибели Суассона[243] остальные лидеры не смогли организовать серьезного сопротивления короне. В 1641 г. в Брюсселе появились герцогиня де Шеврез и придворный графа Суассонского Александр де Кампьон. Также известно, что герцог Генрих II де Гиз, сын Шарля де Гиза и внук знаменитого лидера Католической лиги, бежал к испанцам, осужденный на смерть решением Парижского парламента. Все они вернулись на родину только после амнистии, объявленной регентшей Анной Австрийской в 1643 г.

Наконец, последний этап эмиграционного движения наступил летом 1642 г. после неудачи заговора маркиза де Сен-Мара. Ларошфуко пишет: «Я предоставил [графу де Монтрезору] барку с людьми, которые благополучно доставили его в Англию. Такую же помощь я готов был оказать и графу де Бетюну, не только замешанному, подобно графу де Монтрезору, в деле Главного (Сен-Мара. — В. Ш.), но имевшему к тому же несчастье быть обвиненным... в разглашении тайны договора с Испанией». Клод де Бурдей, граф де Монтрезор, внук знаменитого писателя-мемуариста Брантома, являлся главным, после смерти Пюилорена, конфидентом Гастона Орлеанского. Герцог, однако, не пожелал приложить усилия по его спасению, как он обычно поступал со всеми своими друзьями.

Позднее граф де Монтрезор отмечал в своих мемуарах, имея в виду главного министра: «Он обладал страшной завистью ко всем, кто имел влияние. Великие люди, кто бы они ни были, являлись его врагами и подвергались его неумолимой мести. Все, кого он не смог умертвить, проводили свою жизнь в изгнании». В этом отрывке выражена точка зрения всей[244] дворянской эмиграции, считавшей себя жертвой амбиций Ришелье. Вполне возможно, что кардинал действительно удалял аристократов от двора и провоцировал их бегство за границу, руководствуясь идеей мести — ведь заговорщики угрожали его жизни. Вместе с тем видел опасность заговоров и мятежей прежде всего для положения страны в целом, так как в любом случае они ослабляли Францию, ведущую войну. Кардинал государства, Ришелье в своей политике руководствовался прагматической «государственной необходимостью» (raison d'Etat), вытеснявшей идею «общественного блага» (bien public), которую традиционно отстаивала знать. Главный министр пытался добиться такого положения, при котором не Франция была бы на службе у дворянства, а дворянство на службе у Франции, являясь лучшей и главной частью социального механизма государства.

Четвертая волна дворянской эмиграции сосредоточилась в основном в Англии, которая в общем оставалась в стороне от Тридцатилетней войны и до поры до времени являлась удобным и безопасным укрытием. Анри де Кампьон, клиент герцога де Бофора, незаконного внука Генриха IV, косвенно причастный, как и его патрон, к заговору Сен-Мара, бежал вместе с герцогом в Лондон. В своих мемуарах он перечислил всех главных персонажей эмиграции: «Герцог Вандомский, ...герцог д'Эпернон, маркиз де Ла Вьевиль, граф де Монтрезор, граф д'Обижу, господа де Фонтрай, Варикарвиль уже бежали сюда, спасаясь от мести кардинала». Герцоги де Вандом и Бофор — собственно, побочные сын и внук Генриха IV — находись в ссоре с Ришелье еще с 1626 г. — времени первого крупного заговора против министра, причем[245]герцог Вандомский жил в Англии с 1629 г. Он не мог простить кардиналу также смерть в Венсеннской тюрьме своего родного брата — шевалье де Вандома, который не успел бежать из Франции. Оба герцога являлись руководителями лондонской эмиграции. Графу д'Обижу и сиру де Фонтраю во Франции грозила смертная казнь как ближайшим сообщникам Сен-Мара. То же можно сказать о Монтрезоре и Варикарвиле, которые к тому же были замешаны в мятежах 1636 и 1641 гг.

Определенное исключение в истории дворянской эмиграции представляет бегство в Англию в 1638 г. видного французского аристократа герцога Бернара де Ла Валетта, с 1642 г. носящего титул герцога д'Эпернона, после военного поражения французов, которыми он командовал, в битве с испанцами при Фонтараби. Известно, что король и кардинал очень I строго наказывали маршалов и генералов, ответственных за военные неудачи. В лучшем случае наказание ограничивалось ссылкой и обязательством продать свою должность. Однако поражение армии герцога стало одной из самых тяжелых катастроф за всю историю франко-испанского противостояния. В корреспонденции епископа Бордоского, Анри д'Эскубло, есть копия письма короля к Ла Валетту, написанного сразу же после этого события: «Мой кузен, неприятные слухи, связанные с тем, что случилось при Фонтараби, идут Вам во вред, равно как и Ваши заверения в том, что Вы невиновны. Все это заставляет меня просить Вас прибыть ко двору для объяснения Вашего поведения и отчета о Ваших действиях». Смысл королевского послания очевиден — Бернард де Ла Валетта по приезду в Париж ждал судебный[246] процесс. Ришелье пишет в мемуарах, что Лa Валетт бежал в Англию с ближайшей свитой своих офицеров-клиентов, которых затем посылал во Францию извиняться перед королем. Обвиненный Парижским парламентом в ответственности за поражение и измене своему долгу, в 1639 г. герцог заочно был осужден на смерть.

Как видно, случай с герцогом де Лa Валеттом и его свитой был исключением на фоне политической эмиграции, так как был связан лишь с боязнью наказания за конкретную военную неудачу, хотя сам факт пребывания в эмиграции герцога, женатого на побочной сестре короля, приобретал политическое звучание. В 1643 г., подобно другим эмигрантам, он вернулся в Париж. Таким образом, в Англии собрался социально и политически разнородный лагерь эмигрантов, который очень напоминал прежние лагеря своим составом и численностью и вместе с тем отличался от них тем, что практически не имел связей с двором.

Главной целью эмиграции была организация за границей борьбы с Ришелье и поддержка всех конспиративных устремлений внутри Франции, главным образом при дворе и меньше — в провинции. Дворяне не считали себя врагами короны, полагая своим долгом борьбу с режимом, олицетворяемым Ришелье, — «тиранией», перечеркнувшей все их политические свободы. Можно еще раз отметить, что активность Французской эмиграции часто зависела от испанского внешнеполитического курса. Испания всякий раз использовала эмигрантов, когда возникала благоприятная ситуация для подрыва внутренней стабильности Франции. Подготовка к мятежам и закулисные[247] интриги сопровождали первые две волны эмиграции непрерывно. Все они, однако, были обречены на неудачу в силу прочности альянса короля и кардинала и стабильного положения «кардиналистов» при дворе и в провинциях. Вслед за каждым поражением оппозиции королевская власть все более укрепляла свое положение. Поддержка эмиграции двором во многом была пассивной, что предопределило ее крах. Одерживая победы над придворными и провинциальными мятежниками, равно как выигрывая военные и дипломатические сражения, Ришелье тем самым усугублял положение эмиграционных лагерей.

В борьбе с короной дворянство потерпело поражение.[248]




 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх