5.1 ДВОР И ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ ДВОРЯНСКИЕ МЯТЕЖИ

Данный раздел посвящен действиям дворянской оппозиции в провинциях Франции: на протяжении последних тринадцати лет царствования Людовика XIII трижды возникала опасность для короны, идущая из провинций и связанная с попытками вооруженных выступлений и мятежами в 1632, 1636 и 1641 гг.

Как правило, провинциальная почва предполагала только одну эффективную форму дворянского протеста — вооруженный мятеж, так как все обычные проявления недовольства редко выходили за рамки региональных парламентов, штатов и дворянских ассамблей. Мятеж в провинции вспыхивал всякий раз, когда придворные заговорщики лишались надежды устранить кардинала Ришелье путем дворцового заговора. Провинция предоставляла также широкое поле действий, потому что гранды могли получать большую поддержку среди своих провинциальных клиентов, пополнять финансовые ресурсы и обзаводиться вооруженными отрядами.

Далеко не все дворяне разорялись и спешили в Париж. Их неудовольствие королевской политикой часто связывалось с фиксальными притеснениями со[213] стороны правительства: налогами на крестьян, а также военными сборами. Правда, мятежность провинций обретала свой смысл с наличием на месте сильного лидера, вокруг которого могла группироваться клиентелла. Обычно таковым являлся губернатор области или принц королевской крови, имеющий собственный апанаж. Вместе с тем не стоит преувеличивать возможности провинциального сепаратизма. Общефранцузская тяга к объединению вокруг единого политического центра — Парижа, принятие фигуры короля как главного источника всякой власти ставило под сомнение все начинания грандов в провинции, поскольку многие представители провинциального дворянства опасались новых гражданских потрясений, вспоминая разруху и опустошения времен Гугенотских войн и регентства Марии Медичи. Обычно мятеж столичных грандов вызывал интерес только на словах; региональная знать не проявляла желания вступать в конфронтацию с короной, усиление позиций которой несло стабильность положения массы дворянства. Правда, и грандов, и провинции в известном смысле объединяла фигура Ришелье — кардинал являлся объектом общей ненависти, хотя дворянство провинций часто было далеко от парижских событий и со времен войн не выдвигало существенных политических претензий к короне. Ненависть к Ришелье как бы подразумевалась, так как его имя связывалось обычно с прессом налогов и необоснованными репрессиями, однако интерес дворянства к мятежам был скорее свидетельством традиционной дворянской сословной корпоративности и редко сопровождался конкретными действиями. Лагеря мятежников были малочисленны и организационно[214] слабы. Лидеров оппозиции в большинстве окружали их парижские клиенты, а мятежных губернаторов — их ближайшая свита из числа друзей и родственников. В целом провинциальное дворянство было очень пассивно в политическом отношении и лояльно настроено к короне. Недостаток сил гранды пытались компенсировать иностранной поддержкой, главным образом испанской, которая выражалась в деньгах и наемниках.

Каждый их трех названных мятежей имел свои особенности, которые мы постараемся рассмотреть. Американский историк Р. Хардинг верно заметил процесс складывания ряда династий провинциальных губернаторов и постепенное превращение губернаторского поста в наследственный. Центральное правительство проявляло особую осторожность к мятежному духу этих провинций. Практически все одиннадцать крупнейших губернаторств Франции — Бретань, Бургундия, Шампань, Дофине, Гиень, Лангедок, Лионне, Нормандия, Пикардия и Прованс — в XVI—XVII вв. предоставлялись высшей знати, грандам. Губернаторы представляли в провинции короля и возглавляли дворянское ополчение.

Вообще, губернаторства стали появляться с постепенной централизацией Франции. Бывшие герцогства и графства волей короны превращались в генеральные наместничества и губернаторства. Королевская власть назначала губернаторов из числа преданных престолу персон, возводя их в сан герцогов и пэров. Это было необходимо, чтобы избежать неповиновения со стороны представителей царствующей фамилии мужского пола, поскольку родственники королей не прочь были рассматривать предоставленный им[215] апанаж как собственное владение. До Гугенотских войн подобный путь был очень эффективен, однако гражданские смуты и слабость последних Валуа способствовали тому, что губернаторы начали действовать самостоятельно. Вплоть до прихода к власти Ришелье королевскую юрисдикцию в ряде районов Франции можно было считать весьма условной. Апеллируя к традиции, губернаторы часто напоминали короне о своих привилегиях. Из двадцати губернаторов крупных провинций в мятежах и придворных интригах 1630-1642 гг. участвовало, по нашим подсчетам, семь человек. Имеются в виду герцог де Бельгард Роже II де Терм де Сен-Лари, губернатор Бургундии, граф Суассонский Луи де Бурбон, губернатор Шампани и Дофине, герцог д'Эпернон Жан де Ла Валетт, губернатор Гиени, герцог Генрих II де Монморанси, губернатор Лангедока, герцог д'Эльбеф, Шарль II JIoтарингский, губернатор Пикардии, герцог де Гиз, Шарль (Карл) Лотарингский, губернатор Прованса, и герцог де Руанне, Луи де Гуфье, губернатор Пуату. Список довольно впечатляющ, хотя в вооруженных мятежах были замешаны только граф Суассонский и герцог де Монморанси.

Историки в основном единодушны в оценке отношения губернаторств к центральной власти. Ю. Meтивье считает, что имела место тенденция к наследственности губернаторской должности и последняя не подлежала купле-продаже. Он называет губернаторов полукоролями, которые были опасны своими клиентеллами и поэтому находились под особым вниманием Ришелье. Кардинал сместил самых строптивых из них, однако не пытался умалить саму важность губернаторств, не посягал на наследственный характер губер-[216]наторского поста. Среди остальных десять губернаторов были безусловно лояльны к короне, включая самого Ришелье, губернатора Бретани. Они являлись представителями семей, преданных трону, — Ледигьеров, Шомбергов, Виллеруа, Альберов, Витри и Валуа-Ангулемских. Позиция остальных обладателей губернаторской должности, связанная с политической пассивностью в период последних лет правления Людовика XIII и Ришелье, объясняется их пониманием невозможности опереться на провинциальное дворянство.

Заботы этого дворянства были довольно отличны от требований грандов. Оно мечтало о расширении земельных Владений, бенефициях, должностях и синекурах и рассчитывало на понимание короны. Дворяне провинции редко добивались высоких постов при дворе, в армии или административном аппарате благодаря покровительству губернаторов, потому что влияние последних сильно ограничивал растущий авторитет короны, а сами губернаторские династии были фактически отстранены от занятия функциональных придворных должностей и реальных рычагов придворной игры. Многие губернаторы — мятежники эпохи регентства Марии Медичи — во время министерства кардинала Ришелье убедились в несостоятельности открытых попыток изменить внутреннюю ситуацию в стране. Их основная политическая роль уже была сыграна, а клиенты их фамилий пытались искать уже новых, придворных покровителей. В частности, речь идет о герцогах де Лонгвиле, Шоне, Монбазоне и некоторых других. Их поддержка мятежников в провинциях была пассивной, а взаимные ccоры и местничество не позволяли действовать сколько-нибудь слаженно.[217] Восстание провинциальной знати могли организовать, таким образом, молодые люди послевоенного поколения, не обремененные опытом и памятью полувековых гражданских войн и, без сомнения, участвующие в активной жизни двора. Только двор —постоянный источник раздоров и интриг — мог подтолкнуть их к вооруженному выступлению. Придворные неудачи — крушение всех предыдущих заговоров — прямо способствовали этому. Главным инициатором провинциальных мятежей можно назвать брата Людовика XIII герцога Гастона Орлеанского, который бежал в свой апанаж — герцогство Орлеанское — после провала заговора Марии Медичи и «Дня одураченных». Летом 1632 г. вместе с губернатором Лангедока герцогом де Монморанси, первым бароном Франции, он поднял открытый мятеж на юге Франции. Следующая попытка добиться устранения главного министра связана с событиями на северовосточном фронте, когда шли военные действия с Габсбургами. Ее также возглавил Гастон Орлеанский и граф Суассонский, принц крови, троюродный брат короля. Это предприятие не стало массовым. Наконец, в 1641 г. граф Суассонский организовал серьезный мятеж, едва не стоивший поста и жизни кардиналу Ришелье. Все попытки провинциального сопротивления финансировались Испанией и были тесно связаны с парижским двором.

Гастон Орлеанский вступил на территорию Франции со стороны герцогства Лотарингского, где он жил в эмиграции с 1631 г., с намерением соединиться с силами Монморанси на юге. Ришелье был извещен об их совместном выступлении заблаговременно. Герцог Генрих де Монморанси являлся крестником[218] Генриха IV, маршалом Франции, прославившимся в борьбе с гугенотским движением. Скорее всего, причиной его участия в восстании стал отказ Людовика XIII произвести его в коннетабли Франции, что было сделано по совету Ришелье, хотя эта должность была наследственной в его семье и рассматривалась как фамильная собственность. Герцог рассчитывал на милость еще потому, что в свое время помог Ришелье в 1630 г. сохранить его положение, поэтому отказ прозвучал как неприкрытое оскорбление. Возможно, одним из вдохновителей Монморанси стала его жена, Фелиция дез Юрсен, дочь знатного итальянского аристократа герцога Орсини-Браччиоли и близкая подруга опальной Марии Медичи. Не исключено, что благодаря ей Монморанси вступил в союз c Гастоном. Хотя губернатор Лангедока рассчитывал поднять на восстание всю свою провинцию, к нему присоединились только три города. Главной причиной поражения мятежа Монморанси американский историк У. Бейк считает уничтожение короной традиционных привилегий Лангедока, упразднение провинциальных штатов и «наполнение» провинции в 1629-1632 гг. людьми, преданными Ришелье, следящими за действиями губернатора и его сторонников. Монморанси не владели большими землями в Лангедоке и не обладали многочисленной клиентеллой, их влияние при дворе было также ограниченным.

После стычки (сражением это событие назвать трудно) с королевскими войсками при Кастельнодари в сентябре 1632 г. герцог де Монморанси был взят в плен и решением Тулузского парламента казнен. Процесс герцога курировали лично Людовик XIII и кардинал Ришелье, которые решили устроить пока-[219]зательный суд в назидание остальной знати. Смертный приговор первому барону Франции потряс все французское дворянство, которое считало открытое неповиновение несправедливому правлению своим долгом. Гастона Орлеанского, который укрылся в Монпелье, покидали его сторонники, так как король даровал всем сопровождавшим герцога Орлеанского мятежным дворянам свое прощение. Правда, королевская милость предусматривала также и ссылку. Так, Франсуа V де Ларошфуко, отец герцога де Ларошфуко-мемуариста, за поддержку герцога Орлеанского был сослан в свой замок в Пуату, обвиненный «в несоблюдении верности и симпатии, которые он обязан проявлять в отношении Его Величества». Публичная казнь Монморанси заставила Гастона Орлеанского вновь бежать из Франции. Губернаторами Лангедока стали члены семьи Шомбергов, клиентов Ришелье, которые роздали все ключевые посты в провинции своим друзьям.

Большую роль в поражении восстания сыграла нерешительность правления по отношению к герцогу Орлеанскому со стороны первого министра Испании Оливареса, что привело только к еще большей натянутости отношений между Францией и Испанией. Оливарес посчитал, что в тот момент открытая помощь Гастону могла привести к самым неприятным для Испании последствиям, потому что общая ситуация в Европе 1632 г. складывалась не в пользу Габсбургов.

В целом мятеж 1632 г. в Лангедоке продемонстрировал силу королевской власти и невозможность для столичных грандов поиска широкой социальной опоры в среде провинциального дворянства. Это во[220] многом определило характер последующих попыток устранения Ришелье, исходящих из провинции. Однако столичное дворянство все меньше находило общий язык с дворянством провинциальным. Последнее больше стремилось к стабильности и не было столь амбициозно и честолюбиво. Лидеров восстания объединяла общность личных и политических интересов, которую всегда омрачала непоследовательность, а временами и трусость герцога Орлеанского и его стремление к компромиссу. Гастон стремился добиться отставки Ришелье и возвращения эмигрантов, чьи интересы он представлял, с помощью одного из самых влиятельных губернаторов страны, а Монморанси рассчитывал в случае падения кардинала восстановить историческую справедливость и вернуть в свою семью должность коннетабля. Ни Гастон, ни Монморанси не готовились к долгой войне, полагая, что сам факт наличия мятежной провинции заставит Людовика XIII согласиться с отставкой главного министра. Мятежники не приняли во внимание то обстоятельство, что позиции короны и Ришелье укрепились после 1630 г., каждое поражение придворных заговоров означало ужесточение королевской юстиции.

Возвращение ко двору Гастона Орлеанского после долгих переговоров и обещаний, начало войны с Испанией в 1635 г. на короткий момент погасило действия оппозиции, тем более что вся свита брата короля, вопреки гарантиям Ришелье, была заключена в тюрьму. Однако по мере ухудшения положения на фронтах стало расти недовольство воюющих дворян, которые полагали борьбу Ришелье с Австрийским домом (Габсбургами) как «дерзкое и сомнительное» предприятие, «безумное и пагубное» (Ларошфуко). На[221] фоне Тридцатилетней войны в Европе, которая современникам виделась прежде всего как религиозная война, столкновение двух католических держав рассматривалось по обе стороны Пиренеев как противоестественное явление, покоящееся на зыбкой почве амбиций кардинала. Военные неудачи Франции, особенно в 1636-1637 гг., способствовали росту непопулярности войны в среде дворянства, многие представители которого стремились покинуть театр военных действий. Ларошфуко пишет: «Нас всех прогнали из армии под предлогом, что мы слишком вольно говорим о происходящем во время похода». Оставшиеся не у дел дворяне вновь были готовы к мятежу.

Заговор осени 1636 г. Гастона Орлеанского и Луи Суассонского мы также относим к провинциальным, поскольку после покушения на жизнь Ришелье Гастон диктовал королю условия своего возвращения из Блуа, своей резиденции, а граф Суассонский укрепился в Седане, у герцога Буйонского.

Луи де Бурбон, граф Суассонский, как отмечалось, представлял младшую ветвь царствующей династии. «Господин Граф, — пишет о нем кардинал де Рец, — вызывавший много зависти у министра своей храбростью, вежливостью и своими расходами, находился в близких отношениях с Месье (Гастоном). Он совершил страшное преступление, отказавшись от брака с мадам д'Эгийон, племянницей кардинала». Ришелье навязывал графу в жены свою овдовевшую и любимую племянницу мадам де Комбале, впоследствии герцогиню д'Эгийон, что навсегда испортило их отношения. Суассон участвовал в заговорах против кардинала в 1626 и 1630 гг., после чего вынужден был даже какое-то время скрываться в Савойе.[222] В октябре 1636 г., после того как король покинул театр военных действий в Пикардии и вернулся в Париж, оставив вместо себя Ришелье, Гастон Орлеанский и граф Суассонский решили физически устранить министра. Но в ответственный момент герцог Орлеанский пал духом, неожиданно отказался от разработанного плана и бежал в свое владение в Блуа, бросив и предав всех своих сподвижников. Графу Суассонскому оставалось единственно просить убежища и защиты у герцога Буйонского, французского вельможи, который владел княжеством Седан- ским за пределами Франции и в качестве князя был не подвластен французской юрисдикции. Нет сомнений, что кардинал сразу же узнал о заговоре и испугался не менее самих заговорщиков. Непосредственными исполнителями убийства Ришелье должны были стать придворные свиты Гастона и Суассона, Рец перечисляет их имена: «Л'Эпине, Монтрезор, Ла Рошпо сумели вселить в Месье храбрость и отделаться от кардинала. Сент-Ибар, Варикарвиль, Бардувиль и Борегар убедили в этом господина Графа, а отец Борегара — меня».

Клод де Бурдей, граф де Монтрезор, в это время был ближайшим сторонником Гастона Орлеанского, Ларошфуко видит его роль решающей в объединении усилий графа Суассонского и брата короля. Граф де Ла Рошпо, двоюродный брат будущего кардинала де Реца, по свидетельству последнего, «являлся придворным герцога Орлеанского и... его конфидентом. Он искренне ненавидел кардинала Ришелье, поскольку приходился сыном мадам дю Фаржи и еще потому, что г-н кардинал заключил его отца в Бастилию». Мадам дю Фаржи, о которой уже говорилось[223] в главе 4, с 1631 г. находилась в эмиграции в свите Марии Медичи, а отец, маркиз дю Фаржи, бывший посол в Испании, вернувшийся во Францию вместе с Гастоном, с 1635 г. пребывал в тюрьме. Лa Рошпо, таким образом, был уже «наследственным» интриганом и клиентом герцога Орлеанского и мечтал отомстить за гонения на своих родителей.

Сторонники графа Суассонского также являлись верными клиентами своего патрона, и главную роль среди них играл Анри де Сен-Бонне, сир де Сент- Ибар. Ларошфуко характеризует окружение графа: «Сент-Ибар, Варикарвиль и Бардувиль, люди неуживчивые, беспокойные и необщительные, притворявшиеся, будто они — сама добродетель, завладели волей этого принца». Столь нелестные оценки мемуариста связаны с его взглядами как придворного короля и столичного аристократа на провинциальную знать, трех названных друзей Суассона. Ларошфуко, подобно дворянам своего круга, презирал провинциальное окружение графа и всякий раз подчеркивал разницу в положении придворного и «деревенского» дворянства, отражая растущий корпоративный снобизм двора. Об этом повествует и Таллеман, посетитель парижских салонов знати, собиратель придворных сплетен и рассказов: «Сент-Ибар был причиной несчастья г-на Графа: он вбил в голову Графу, что тот должен держаться стойко и свалить кардинала». О Варикарвиле и Бардувиле известно только, что они являлись мелкими дворянами из Нормандии и рассчитывали с помощью графа Суассонского добиться хорошей должности при дворе. Наконец, упомянутый Рецом сир де Борегар являлся капитаном личной гвардии Суассона. Всеми заговорщиками двигало желание[224] личной выгоды и верность интересам своего патрона. В отличие от окружения Гастона, конфиденты графа в основном не являлись представителями столичной знати. Впрочем, в Париже в пользу сына интриговала графиня Суассонская, Анна де Монтафи, добившаяся полного союза с двором Анны Австрийской и ставшая своего рода посредницей между придворной оппозицией и лагерем графа.

Мятежа герцога Орлеанского, вопреки всеобщим ожиданиям, не последовало, потому что Людовик XIII, понимая опасность внутренних волнений в военное время, предпочел договориться с братом в очередной раз. Гастон к тому же продолжал оставаться наследником трона (до 1638 г.), и не считаться с ним было нельзя. Переговоры Парижа и Блуа, а также Парижа и Седана, похоронили идею открытого сопротивления. Король опять даровал прощение свитским людям своего брата, правда, без права возвращения в столицу. Гастон сумел выиграть в Блуа время и заставил короля пойти на уступки. Важным итогом переговоров, согласно мемуарам Ришелье, явилось то, что королю и его главному министру удалось расколоть союз графа Суассонского и герцога Орлеанского.

Хотя отношения короля и Суассона также возобновились, причем Людовик XIII обещал полную амнистию графу, влияние его советников, а также относительная безопасность Седана и испанское покровительство привело принца крови к альянсу с врагами Франции. Переговоры с Людовиком XIII не могли не закончиться неудачей, потому что граф требовал короля безоговорочного удаления министра. Отказ короля предоставил Суассону свободу действий, и хотя граф «заверял [Людовика XIII] в своей верности»[225] и обещал, в свою очередь, «ничего не предпринимать во время своего пребывания в Седане», согласно Ришелье, летом 1637 г. он подписал секретный протокол о координации действий с Марией Медичи, испанским правительством Фландрии и с герцогом Буйонским, чья резиденция — имперский город-крепость Седан на границе с Францией — стала новым центром вооруженной оппозиции.

Одна из статей протокола гласила: «Король Испании [Филипп IV) компенсирует господину де Буйону, в случае возникновения соответствующей ситуации, потерю всех благ, которые последний имел во Франции». Эта статья демонстрирует устойчивые надежды испанской короны на успех вооруженного мятежа французской знати и политический раскол страны, равно как и гарантию испанского покровительства в случае неудачи. Оливарес сознательно шел на открытую организацию помощи любому лидеру из числа дворянских оппозиционеров, потому что Испания на этот раз вовсе не была уверена в успехе своего оружии в войне с Францией.

Герцог де Буйон был сыном знаменитого Анри де Ла Тур д'Оверня, виконта де Тюренна, соратника Генриха Наваррского и возлюбленного Маргариты де Валуа. Посредством блестящих брачных союзов Тюренна (первый брак с Шарлоттой де Ла Марк, герцогиней де Буйон, второй — с принцессой Елизаветой Нассау-Оранской) его сын Фредерик-Морис наследовал несколько титулов, огромное состояние и территории вне Франции. До 1635 г. он жил в Нидерландах у своего дяди принца Оранского, а затем перешел на службу к Людовику XIII в звании маршала. Суассон не случайно бежал к своему другу[226] Буйону — в Седанском княжестве не действовала французская юрисдикция, хотя король мог обвинить герцога в предательстве и в оскорблении Величества как своего подданного, офицера на королевской службе. Таким образом, неудача 1636 г. повлияла на новые формы сопротивления: если Гастон договаривался с королем об условиях дальнейшего сосуществования с Ришелье путем шантажа в виде угрозы мятежа, то граф Суассонский выбрал союз с противниками Франции, поскольку посчитал, что не может рассчитывать на гарантии своей безопасности в случае возвращения, пока Ришелье остается у власти. Обязательства графа перед испанцами, двором Анны Австрийской и двором Марии Медичи, а также собственные амбиции обиженного принца крови привели к вооруженному восстанию 1641 г.

Восстание финансировалось Испанией и в то же время прямо было связано с парижским двором. Там в деталях знали все, что происходит в лагере Суассона. Кардинал де Рец свидетельствует: «Наконец господин де Буйон изменил свое решение. По требованию министра Испании дона Саламанки он обязал меня найти людей при парижском дворе, отдав приказ использовать деньги именно с этой целью, однако я возвратился в Седан, более обремененный письмами». Испанцы и мятежники преувеличивали возможности двора. Значительная часть придворных пребывала на войне, которая в 1638-1640 гг. становилась все более и более успешной для Франции. Многочисленные репрессии, обрушившиеся на двор в 30-е гг. — ссылки и тюрьмы, вынужденная эмиграция дворян, — вместе с тем разрядили напряженность. Достигнутый мир c Гастоном и прекращение интриг королевы Анны[227]после рождения сыновей Франции также явились факторами, способствующими снижению оппозиционного накала. Поэтому миссия ко двору Реца завершилась неудачей: придворные ограничились традиционными заверениями солидарности и благодарностями за доверие графа Суассонского.

Летом 1641 г. появился совместный манифест мятежников — графа Суассонского, герцога Буйонско- го и присоединившегося к ним нового герцога де Гиза, в котором были перечислены знакомые по прошлым событиям требования к короне. Они касались положения как провинциальных дворян, так и придворных короля, хотя в целом восставшие аристократы провозглашали свой манифест от лица всех французов, видя свою особенную роль освободителей страны от репрессивного правления кардинала.

Все их требования можно разбить на три составляющие. В первой защищались традиционные вольности «провинций, городов и частных лиц» — «иммунитеты, права и привилегии», связанные со стремлением ограничения административно-политического вмешательства короны. Последнее предоставило бы губернаторам прежнюю свободу действий и снизило бы пресс королевских налогов.

Второй раздел касался освобождения заключенных дворян из тюрем, возвращения эмигрантов, возврата конфискованного имущества у опальных дворян и «закрепление порядка в советах короля». Речь шла об амнистии всех наказанных Людовиком XIII и Ришелье интриганов и мятежников, а также о реорганизации королевского совета — возвращения в его состав грандов, «прирожденных советников» короля.[228] Наконец, третий, «международный» аспект. Речь идет о требовании союза с Габсбургами и прекращении непонятной для католического дворянства войны. Как видно, манифест представлял полную ревизию всего политического курса французской короны н отражал внешнее восприятие аристократами сути политических и прочих преобразований правительства. Мятежники видели главным препятствием справедливому правлению только влияние на короля кардинала Ришелье, поэтому восстание 1641 г. проходило под «антиришельистскими» лозунгами. Посланный против Суассона и его союзников отряд под командованием маршала де Шатийона был разбит в битве при Марфе, но в этом же сражении погиб граф Суассонский. Лишившись своего лидера, герцог де Гиз предпочел бежать за границу, а герцог де Буйон вступил в соглашение с королем.

Таким образом, опасность для политического курса Людовика XIII и Ришелье часто исходила из провинций. Активную оппозицию представляли гранды и придворные короля, покинувшие двор и объединившие усилия с недовольными губернаторами и их клиентеллами с целью любым путем привлечь к себе утерянное королевское внимание. Наиболее активными мятежниками было молодое поколение грандов, которым двигали как амбиции, так и желание восстановить историческую справедливость, законность и традиции, попранные абсолютной властью, олицетворяемой Ришелье. Их сторонниками стали представители придворной католической знати, которые демонстрировали преданность и личную привязанность своим патронам, что, с одной стороны, являлось продолжением феодальной традиции, а с другой —[229] желанием извлечь выгоду из успехов своих лидеров. Мятежи и заговоры особенно усугубляли опасность внутренней дестабилизации во время войны с Габсбургами, когда король не мог бросить на борьбу весь «силовой» потенциал короны. Неудачи отдельных командиров вместе с предательским поведением ряда представителей знати на фронтах заставляли короля применять строгие наказания, что толкало опальных дворян в лагерь открытой оппозиции. Все рассмотренные провинциальные выступления были непосредственно связаны с двором и направлены против кардинала Ришелье и его партии. Открытое неповиновение представляло собой как военный мятеж с финансовой и прочей поддержкой Испании, так и угрозу мятежа. Восстание против репрессивной власти, «тирании» (наиболее употребляемое слово в мемуаристике того времени), рассматривалось дворянами как сословный долг, потому что традиция наделяла их правом отвечать за всю Францию. Аристократия не рассматривала Испанию как противницу Франции, а видела ее лишь в качестве личного врага Ришелье. Предлагаемая помощь Габсбургов не считалась ими преступлением. Дворяне отказывались признавать власть Ришелье, не задумываясь и где-то не понимая, что она была предоставлена ему волей короля. Карающая королевская юстиция отождествлялась дворянством только с именем кардинала.

Все три выступления знати в провинциях в 1631-1641 гг. были взаимосвязаны. Заговор Марии Медичи привел к эмиграции Гастона Орлеанского и многих придворных, которым позже удалось объединиться с Монморанси. Неудача открытого мятежа и следующая волна эмиграции, возвращение и арест[230]сторонников герцога Орлеанского подтолкнули к заговору на фронте, который, в свою очередь, очертил два пути развития событий ввиду позиции двух лидеров — Гастона и графа Суассонского. Поражение в провинции фрондирующей знати связано с рядом моментов: недостаточной поддержкой оппозиционных сил двора, частой несогласованностью действий вождей оппозиции, характерными различиями позиций придворной и провинциальной знати, усугубляющимися со временем, растущими противоречиями между губернаторами и провинциальной знатью, усилением давления со стороны королевской власти и расширением партии «кардиналистов» в провинции. Все это способствовало установлению стабильного контроля короны в провинциях страны.[231]






 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх