Расплата

Отсутствие документации в заявлениях Меньшикова дало, однако, возможность мужу и жене Серебряковым пытаться, и не совсем безуспешно, отстаивать своё «доброе имя». Этому помогло и то обстоятельство, что некоторые газеты, как было сказано, в погоне за сенсацией («Газета-копейка») объявили о бегстве Серебряковой и т. д. В начале ноября 1909 года в «Русских ведомостях» появляется следующее письмо мужа Серебряковой:

"Не откажите в вашей газете дать место следующим строкам: после появления в №249 газеты «Русское слово» телеграммы из Парижа о том, что моя жена, Анна Егоровна Серебрякова, играла в течение 24 лет роль провокатора в социал-демократических и даже в максималистских кругах, в №251 той же газеты была напечатана заметка «Женщина-провокатор», в которой неизвестный мне автор не только дал полную инсинуаций характеристику моей жены, в течение 54 лет не состоявшей членом ни одной партии, но даже рискнул коснуться моей 16-летней деятельности в Московском губернском земстве. Так… он припоминает следующие факты:

«Один факт и вправду интересен. Однажды был обыск у самого Серебрякова и жившего с ним дистанционного смотрителя г. Рязанова. У обоих были найдены какие-то книжки, Серебряков уцелел, а г. Рязанов должен был расстаться с Москвой и со службой в земстве. Припоминались и другие случаи. Так, со службы был удалён друг г. Серебрякова, статистик дорожного отдела – князь Кугушев. Другой раз г. Серебряков одной барышне, искавшей занятий, предоставил какую-то работу, снабдив её пишущей машинкой. На следующий же день барышня подверглась обыску, аресту и высылке».

В этом сообщении все ложь, от первого слова до последнего. Во время службы в Московском земстве А.И.Рязанова у меня никакого обыска не было и я никогда не жил с Рязановым. «Друга», князя Кугушева, у меня также не было, и о существовании князя Кугушева я знал только из разговоров сослуживцев. Совершенно не могу припомнить никакой барышни, которой я когда-то давал пишущую машинку, каковой, кстати сказать, в моем распоряжении не было никогда. Та же телеграмма, по-видимому, дала повод другой газете «Газета-копейка» поместить в №164 заметку под заглавием «Провокатор А.Г.Серебрякова», где фантазия автора разыгралась до того, что он, помимо ряда инсинуаций по адресу моей жены, уверяет, что она скрылась неизвестно куда. Считая излишним опровергать до суда эту заметку, я ограничусь лишь указанием, что моя жена безвыездно проживает на моей квартире по следующему адресу: Смоленский бул., Полуэктов пер., в доме Немчиновой, в настоящее время тяжело больна, совсем ослепла и не может защищаться ни путём суда, ни путём печати, так что я и мои дети принуждены скрыть от неё все возникшие вокруг её имени инсинуации. Что же касается моего якобы неожиданного ухода со службы, то последний вызван отказом председателя управы в двухмесячном отпуске для лечения. Против редакторов и авторов указанных заметок я возбуждаю уголовное преследование лично от себя и как законный представитель интересов моей жены, чтобы путём суда пролить свет на это дело.

Москва, 5 ноября 1909 г. П.Серебряков".

Весьма общие и не подтверждённые документами обвинения против себя и своей жены Серебряков опровергает, главным образом, также путём общего и голословного отрицания. Можно отметить лишь две неточности в тексте его письма, которые, впрочем, не могли быть известны читателям того времени.

Павел Серебряков утверждает, что факт появления разоблачительного материала он и его дети скрывают от Анны Егоровны. Между тем почти одновременно с его письмом в «Русских ведомостях» выступает с оправданием на страницах парижского «Общего дела» и сама Анна Егоровна.

Павел Серебряков утверждает, что внезапный уход его с работы в земской управе ни в какой степени не связан с разоблачением его жены. Между тем двумя месяцами позже в официальном докладе Департамента полиции говорится, что «ближайшим результатом разоблачения было вынужденное оставление мужем „Субботиной“ места в Московской земской управе».

Так или иначе, но совокупность двух фактов (отсутствие документальных доказательств и «перегибы» некоторых газет) заставляла многих сомневаться в правильности бур-цевских обвинений. По свидетельству Горева-Гольдмана, в междупартийную следственную комиссию поступали протесты ряда партийных деятелей, что при отсутствии опять-таки необходимых документов весьма затрудняло работу комиссии.

На защиту поруганной чести семьи Серебряковых встали и кое-какие газеты. Так, например, «Голос Москвы» перепечатывает основные мысли письма Серебрякова в «Русских ведомостях», снабжая их весьма сочувственными комментариями. Газета подчёркивает тот факт, что «г-ка Серебрякова живёт вместе с мужем в Москве» и что Серебрякова «больная, совсем слепая и, естественно, не показывается в обществе». Сообщая далее о предстоящем судебном процессе, Серебрякова с редактором «Русского слова», редакция «Голоса Москвы» заканчивает свои комментарии следующей сентенцией:

"В данном случае мы стоит лицом к лицу даже и не с легкомыслием газет. Если бы подобное отношение к именам и чести людей было случайно – тогда так, тогда это было бы легкомыслием, но дело в том, что оно вытекает их характера газет.

Десятки лет русское общество живёт в нездоровых условиях существования временных правил для печати, стесняющих свободу работы. У печати много врагов. Но никто не даёт в руки этих врагов такого сильного оружия против печати, как рыцари жёлтого слова".

Короче говоря, русская печать не созрела ещё для того, чтобы отказаться от опеки временных правил для печати…

Весьма сочувственно к письму Серебрякова отнеслось и черносотенное «Русское знамя». Письмо Серебрякова – повод для ругани по адресу освободительного движения.

«Все эти процессы, – в характерном для неё стиле пишет газета, – по обвинению Бурцевым недавно польской курсистки, теперь Серебряковой – сплошная грязь, хотя обвиняемые лица могут быть и чисты. Дело, конечно, не в отдельных лицах, а в социал-революционной грязи. С этой точки зрения можно даже приветствовать разоблачения Бурцева. Он готовит два новых обличения… Пусть старается. Подождём обличения двух новых жидов».

Параллельно с этой полемикой в легальной русской печати и с апелляцией Павла Серебрякова к царскому коронному суду, сама Анна Егоровна выступила с «опровержением» в «Общем деле» Бурцева.

Письмо это, развязно трактующее о «традициях партии», о «чести и достоинстве», заслуживает того, чтобы привести его полный текст, в том виде, как оно напечатано в № 3 «Общего дела»:

"Москва, 8 ноября 1909 г.

Милостивый государь! В «Русском слове» напечатан ряд телеграмм, в которых было сказано, что в № 2 Вашего органа «Общее дело» было опубликовано сообщение, согласно которому я, Анна Егоровна Серебрякова, с 1885 года состоя на службе в полиции и выдала целый ряд известных мне партийных организаций, учреждений и лиц.

Я с трудом могу допустить возможность опубликования Вами такого сообщения, так как мне не было прислано ни от Вас, ни от кого-либо ещё никакого уведомления о наличности против меня каких-либо обвинений в сношениях с полицией, и так как традиции всех наших партий не допускают подобного опубликования без разбора дела на третейском суде, где обвиняемый мог бы воспользоваться своим неотъемлемым правом – доказать свою правоту. Тем не менее, так как до сих пор не последовало опровержения телеграмм «Русского слова» от Вашего имени, я вынуждена полагать, что обвинение действительно исходит от Вас.

Думая, что Вы введены в заблуждение ложными указаниями полиции и клеветой или бессознательными ошибками отдельных лиц, я самым резким образом протестую против Вашего образа действий, ибо недопустимо, не предложив дела на рассмотрение.суда, перед которым я могла бы дать свои объяснения, порочить моё доброе имя, нанося этим вред делу и доставляя мучения мне, близким и знающим меня…

В настоящее время я прибегаю к единственному оставшемуся у меня средству для восстановления своего доброго имени – я требую третейского суда.

Все переговоры с Вами по этому поводу я поручаю уполномоченным мною двум лицам, которые обратятся к Вам особо.

А. Серебрякова".

Редакция «Общего дела» снабдила это письмо примечанием, в котором, подтверждая свои обвинения против Серебряковой, заявляла, что на третейский суд с теми лицами, кого обвиняют в провокации, редакция никогда не пойдёт, но что представителям революционных партий «мы всегда готовы дать объяснения по поводу своих обвинений».


Нам неизвестно, вынесла ли междупартийная заграничная комиссия какое-либо решение по этому делу. Серебрякова в Париж для своей реабилитации так и не выехала, хотя газеты дружно сообщали о её твёрдом желании ехать за границу.

По словам сына Серебряковой – П.П.Серебрякова, после отказа Бурцева от третейского суда в 1910 году (летом) под председательством Мартова состоялся межпартийный суд. Бурцев на этом суде будто бы заявил, что лично у него нет доказательств виновности Серебряковой, предлагая ей судиться с Меньшиков ым, от которого он и получил все сведения. В результате этого Мартов написал письмо В.В.Шеру, в котором заявлял, что Бурцев не мог доказать виновности Серебряковой. Сам В.В.Шер, написавший в своё время за границу письмо-протест против публикации сведений о провокаторстве без предварительной проверки их на суде, подтверждая получение письма от Мартова, не мог, однако, припомнить его содержания. Во всяком случае, можно считать установленным, что суд, если и состоялся, не вынес категорического решения ни за, ни против Серебряковой. Иначе говоря, хотя репутация Серебряковой и была основательно подмочена, но осуждена она за неимением доказательств не была.

Судебный же процесс между Павлом Серебряковым, как представителем своей жены, и редактором «Русского слова» не состоялся вовсе. Правда, Серебряков возбудил против редактора судебное преследование за клевету, но до суда дело не дошло.

Жалоба Серебрякова попала к судебному следователю Московского окружного суда. Поверенным Серебряковых выступал А.В.Иванов, уполномоченным же Благова (редактора «Русского слова») был присяжный поверенный Варшавский. Примирительное разбирательство на первых порах кончилось крахом. Обе стороны крепко держались на своих позициях. Но время шло, доказательств предательской деятельности Серебряковой не было и… Благов вынужден был пойти на уступки. С принципиальной линии он решил перейти на коммерческую. Варшавский, по поручению своего клиента, запросил через Иванова Серебрякова, на каких условиях он согласится покончить дело миром и отказаться от жалобы. Тем же стилем доброго коммерсанта Серебряков ответил, что он требует напеча-тания опровержения и уплаты 5 тысяч рублей в возмещение убытков, которые произошли якобы оттого, что он, Серебряков, вынужден был отказаться (после появления позорящих его сведений в «Русском слове») от разного рода работ по специальности из опасения, что ему могут не подать руки. Далее дело пошло уже более быстро. Небольшая торговля о сумме, совместная оценка в золоте стоимости «доброго имени», уплата Серебрякову одной тысячи рублей и прекращение дела у следователя за «примирением сторон».

В конце 1909 года Серебрякова, как мы видели выше, была разоблачена Меньшиков ьш. Хотя Меньшиков и не сумел или не захотел документально доказать её шпионскую работу, но все же на Серебрякову пала мрачная тень. Для «охранки» она была потеряна.

Однако попечительное начальство из. Московского охранного отделения и Департамента полиции не оставляет Серебрякову своими заботами. Сотрудник выведен из строя, но он «самоотверженно работал» и, следуя принципу Зубатова, его «надо отблагодарить и распрощаться с ним по-хорошему».

Этот принцип далеко, конечно, не всегда и не полностью диктуется только благодарностью. Как ни осторожны бывают жандармы в отношении к своим секретным сотрудникам, как ни скрывают они тщательно свои приёмы и методы, секретный сотрудник все же много знает. Разоблачённому шпиону, если от него отвернутся его бывшие покровители, терять нечего. Нужно заставить молчать и разоблачённого сотрудника, а закрыть рот лучше всего золотом.

В январе 1910 года Департамент полиции испрашивает вновь разрешения на выдачу Серебряковой единовременного пособия, в размере 200 рублей.

"В январе 1908 года секретной сотрудницей Московского охранного отделения Субботиной, оказавшей в своё время неоценимые услуги делу политического розыска не только в Москве, но и для большей части Европейской России, было выдано из сумм Департамента полиции единовременное пособие в пять тысяч (5 000) рублей взамен пенсии, так как Субботина, достигнув престарелого возраста, вынуждена была прекратить свою исключительную по степени полезности и верности делу деятельность.

В конце минувшего 1909 года известному эмигранту Бурцеву удалось разоблачить прошлую деятельность Субботиной в качестве секретной сотрудницы правительства по освещению революционного движения в России.

Таковое разоблачение не только окончательно потрясло и без того расстроенное здоровье Субботиной, но отразилось крайне печально и на её семейном положении, а именно: ближайшим результатом разоблачения было вынужденное оставление мужем Субботиной места в московской земской управе, состоящей, как и все подобные учреждения, в лучшем случае, в большинстве из оппозиционных элементов.

Между тем из полученных Субботиной в пособие 5 тысяч рублей часть ушла на погашение бывших у неё долгов, а на остальные она приобрела библиотеку, чтобы иметь средства к жизни. Постигшая, однако, Субботину слепота на оба глаза, вследствие образовавшейся катаракты, заставила её бросить это дело и с убытком продать библиотеку с рассрочкой получения при этом платы на несколько лет.

Вследствие всего изложенного Субботина оказалась в настоящее время в безвыходно бедственном положении, кроме того, выяснилась необходимость лечь в больницу для производства операции снятия катаракты, что вызывает непосильный для неё расход, ввиду чего она ходатайствует о выдаче ей единовременного пособия на лечение.

Принимая во внимание доложенную выше плодотворную деятельность Субботиной в интересах правительства и исключительно неблагоприятно создавшееся для неё настоящее положение, Департамент полиции имеет честь испрашивать разрешения Вашего превосходительства на назначение Субботиной из секретных сумм единовременного пособия в размере 500 рублей.

Директор Зуев. Заведующий отделом полковник Ерёмин".

Наконец, через год самой Серебряковой или её доброжелателями возбуждается вопрос о назначении ей пожизненной пенсии.

16 января 1911 года заведующий Особым отделом Департамента полиции полковник Ерёмин составляет записку-справку, в которой излагает обстоятельства и основания, в силу которых Серебряковой были дважды выданы единовременные пособия в размере 5 тысяч рублей и 500 рублей. На полях этого документа имеются две приписки-резолюции:

1) «Доложено т. м-ра. Его в-ство приказал назначить Субботиной пенсию из секретных сумм в размере 1 200 руб. 24/1».

2) «Прошу справиться, надо ли это сделать всеподданнейшим докладом».

По заведённому порядку, требовалось, по-видимому, в подобных случаях прибегать к всеподданнейшему докладу. 31 января 1911 года за подписью министра внутренних дел Столыпина составляется доклад на имя Николая II.

"Всеподданнейший доклад министра внутренних дел

В числе секретных сотрудников, состоявших в последнее время при Московском охранном отделении, в течение 25 лет несла службу Анна Григорьевна Серебрякова, которая оказала весьма ценные услуги делу политического розыска. Благодаря её указаниям розыскным органам удалось обнаружить несколько подпольных типографий, расследовать преступную деятельность различных профессиональных организаций, выяснить многие революционные кружки, проявившие свою деятельность в разных городах, имевшие связи с революционными центрами столиц, и таким образом нанести революционному движению весьма значительный ущерб.

Будучи убеждённым врагом крамолы, Серебрякова исполняла свои обязанности идейно, мало интересуясь денежным вознаграждением и совершенно тайно от своих родных. В силу принятых на себя добровольно обязанностей по содействию правительству в борьбе с революционным движением Серебрякова вынуждена была мириться с тем, что её дети, встречая в доме матери людей революционного направления, невольно сами заражались их убеждениями и ей приходилось нравственно страдать ввиду невозможности уберечь своих детей от опасности увлечения революционными идеями и связанной с этим совершенной шаткостью всей их жизненной карьеры.

Несмотря на то что Серебрякова в течение всей своей продолжительной службы, полной тревоги и нервного напряжения, отличалась исключительными способностями, находчивостью и осторожностью, старому эмигранту – народовольцу Бурцеву в силу особых обстоятельств последнего времени в октября 1909 года удалось разоблачить и предать широкой огласке её деятельность, благодаря чему Серебрякова была оставлена на произвол судьбы своим мужем и детьми, удалена со службы Московской губернской земской управы и таким образом лишилась единственного средства к существованию.

Все последние удары жизни настолько расстроили ещё ранее подорванное здоровье Серебряковой, достигшей пятидесятилетнего возраста, что она лишилась трудоспособности, в последнее время потеряла зрение на оба глаза.

Признавая ввиду сего участь Анны Серебряковой заслуживающей исключительного внимания и озабочиваясь обеспечением её старости, всеподданнейшим долгом поставляю себе повергнуть на монаршее Вашего Императорского Величества благовоззрение ходатайство моё о всемилостивейшем пожаловании Анне Серебряковой из секретных сумм Департамента полиции пожизненной пенсии в размере тысячи двухсот (1 200) рублей в год.

31 января 1911 года.

Министр внутренних дел статс-секретарь Столыпин".

Доклад был подан на следующий день. На полях доклада красуется резолюция:

"Собственною Его Императорского Величества рукою начертано «Сг» – согласен – в Царском селе.

Февраля 1 дня 1911 года. Статс-секретарь Столыпин".

Спустя семь дней Департамент полиции официальной бумагой ставит в известность Московское охранное отделение об утверждении всеподданнейшего доклада.

"Совершенно секретно.

Начальник Московского охранного отделения.

№117182 7 февраля 1911 г.


1-го текущего февраля Анне Григорьевне Серебряковой всемилостивейше пожалована за оказанные ею услуги делу политического розыска пожизненная пенсия в размере тысячи двухсот (1 200) рублей.

Об изложенном Департамент полиции уведомляет Ваше высокоблагородие, присовокупляя, что вместе с сим по означенному предмету сообщено в 3-е делопроизводство Департамента.

Исп. об. вице-директора С. Виссарионов. Заведующий Особым отделом полковник Ерёмин".

Итак, выдача пенсии утверждена. Оставалось лишь получать её. Однако, здесь охранники столкнулись с техническим препятствием.

Ежемесячная выдача денег через начальника Московского охранного отделения, конечно, не могла бы не быть замеченной окружающими. Вышедшая из строя активных секретных сотрудников, объявленная, но до конца не изобличённая, Серебрякова продолжает цепко охранять своё «доброе» имя. Она согласна получать деньги, но она желает и «свести на нет всякое вероятие огласки».

Нижеприводимые весьма любопытные документы показывает, какой выход нашли друзья Серебряковой из создавшегося положения:

"Вследствие сообщения заведующим Особым отделом Департамента от 5 февраля о последовавшем 1 февраля по всеподданнейшему докладу министра внутренних дел высочайшем соизволении на назначение проживающей в Москве Анне Серебряковой пожизненной пенсии из секретной суммы Департамента по 1 200 руб. в год и полученной из Особого отдела справки о производстве выдачи ей этой пенсии через начальника Московского охранного отделения причитавшиеся Серебряковой за минувший февраль деньги в размере 100 руб. были ей переведены через начальника сего отделения.

Ныне отставной надворный советник Зубатов, пенсионер Департамента полиции, проживающий в г. Москве, уведомляя, что он получил эти деньги для передачи Серебряковой, просит на будущее время ввиду слепоты её и желания свести на нет всякое вероятие огласки переводить деньги для выдачи Серебряковой на его имя, причём он будет расписки её в получении пенсии представлять в Департамент.

Ввиду испрошения всемилостивейшего повеления о назначении пенсии Серебряковой по Особому отделу означенное ходатайство отставного надворного советника

Зубатова было препровождено на заключение названного отдела, который ныне сообщил, что, по его мнению, к удовлетворению этого ходатайства не было бы препятствий, если бы в Департаменте имелось письменное заявление о том самой г-жи Серебряковой.

Докладывая об изложенном, 3-е делопроизводство полагало бы объявить Зубатову, что пенсия для Серебряковой может быть переводима на его имя лишь при вышеуказанном условии, с тем, что расписки получательницы будут представляться им ежемесячно в Департамент, а пенсию за март перевести прежним порядком, о чем и имеет честь представить на благоусмотрение Вашего превосходительства.

Вице-директор (подпись неразборчива). Делопроизводитель (подпись неразборчива). 22 марта 1911 г."

Серебрякова выполняет требуемую формальность. Уже слепая, с трудом она пишет собственноручно в Департамент следующее заявление:

"В Департамент полиции.

С содержанием объявления Департамента от 29 марта 1911 г. за № 26 871 согласна, и прошу выслать деньги для меня на имя Сергея Васильевича Зубатова, которые будет пересылать от себя в Департамент мои расписки в получении от Департамента денег.

Москва Анна Егоровна Серебрякова

4 апреля 1911 г."

В архивных делах Департамента сохранилось 69 расписок Серебряковой. Свою пенсию она аккуратно получала с февраля 1911 по январь 1917 года. Лишь февральская революция нарушила и прервала эту регулярную выдачу из царской казны по 100 рублей в месяц.

Сколько же всего получила Серебрякова за свои услуги делу политического розыска? Единовременные пособия в 1908 году (5000 руб.) и 1910 году (500 рублей), вместе с общей суммой пенсии (с февраля 1911 года по январь 1917 года) составляют 12 400 рублей.

Впрочем, эти исчисления далеко неполны и неточны. Указанные выдачи носят характер особых наград, они являются не столько оплатой обычных услуг, сколько сверхординарными поощрениями. Обычная оплата деятельности Серебряковой, её обычное жалованье от Департамента нам неизвестны. Можно лишь думать, что жалованье это, по крайней мере, в последние годы её работы в «охранке», было не менее или, что вероятнее, даже превышало 1200 рублей в год, т. е. ту сумму, которая была определена ей в качестве пожизненной пенсии.

Начальник Московского охранного отделения фон Коттен в 1907 году, поддерживая ходатайство о выдаче Серебряковой единовременного пособия, между прочим, писал: «…получая за свою усердную работу скромное вознаграждение, она никакого запаса средств к существованию сберечь не имела возможности».

Неизвестно, что понимал фон Коттен под «скромным вознаграждением». Ясно, что Серебрякова работала в охранке около 25 лет не даром, не только, а может быть, и не столько из-за идейных побуждений.

Дело по обвинению Серебряковой слушалось в открытом заседании Московского губернского суда в 1926 году. Суд посчитал, что "преступления Серебряковой заслуживают высшей меры наказания, но принимая во внимание, что «карательная политика пролетарского государства не преследует мести», а также и то обстоятельство, что подсудимая не является для настоящего времени социально опасной (старчество, инвалидность), приговорил её к лишению свободы на семь лет с конфискацией имущества. Она к этому времени была уже слепой.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Верх